Пока горят костры

Прошло три года. Три весны, три лета, три урожая — первых за долгое время, когда поля Асдаля снова заколосились золотой пшеницей. Реки очистились, колодцы наполнились сладкой водой... Говорили, что это благословение Хранителя. Говорили, что магия вернулась. Так и было. Королевство медленно залечивало раны. После гибели лорда Малкольма и расформирования Инквизиции трон занял Совет Трёх — по одному представителю от людей, магов и вольных городов. Первым советником от магов стал Орин, чью длинную седую бороду теперь знали во всех землях. Лира, его неизменная спутница, от предложенной должности отказалась, заявив, что «старая кость должна гулять, а не сидеть в душном зале» и отправилась странствовать. Впрочем, раз в полгода она непременно появлялась у Озера — с новыми историями, новыми морщинами-смешинками и неизменной лентой в волосах. Маги больше не прятались. Те, кто выжил в горах и лесах, вышли из тени. В Эйренхолле открылась Академия — не та, что сожгли пятнадцать лет назад, а новая, построенная на берегу реки, с окнами во всю стену и садом, где росли травы, привезённые из Мёртвого леса. Учили там не только магии, но и травничеству, истории, астрономии. На воротах висела табличка с надписью, вырезанной рукой самого Хранителя: «Магия — есть жизнь». А Мёртвый лес больше не называли Мёртвым. Теперь его звали Серебряным — за свет, что мягко мерцал между стволов по ночам. Там, где когда-то была поляна с сожжённым домом, выросла целая роща жасмина. Её посадил Эл в первый же год после битвы — в память о бабушке, чьи книги сгорели в огне, но чьи песни остались жить в его сердце. Дом построили заново — чуть дальше, на западном склоне, откуда открывался вид на Озеро. Не такой маленький, как прежде: с мастерской для трав, с библиотекой, куда Орин и Лира со всего света присылали уцелевшие книги, с широким крыльцом, на котором можно было сидеть вечерами и смотреть, как вода отражает звёзды. И со спальней, где умещалась широкая кровать, застеленная мягкими льняными простынями, что пахли сушёной лавандой и жасмином. В тот вечер они уже лежали в постели — разгорячённые, сплетённые воедино. Ритм становился всё быстрее, дыхание срывалось и Эл тихо застонал, запрокидывая голову, когда альфа вошёл особенно глубоко. Рэй держал его за бёдра, ловя каждое движение и чувствовал, как омега дрожит в его руках. Ещё несколько толчков и Эл выгнулся дугой, беззвучно открывая рот. Его тело на миг озарилось мягким золотистым светом. Рэй, глядя на это сияние, сорвался следом. Он уткнулся лицом в шею омеги и замер, изливаясь в него, пока волны удовольствия накрывали обоих. Когда они наконец затихли, Рэй перекатился на спину и, тяжело дыша, уставился в потолок. — Знаешь, о чём я думаю? — спросил он хрипло. — О чём? — Эл повернулся к нему, разрумянившийся и улыбающийся. — О том, что теперь мне опять неловко с Наядой разговаривать. Она же рядом. А я опять... ну, ты понимаешь. Эл тихо рассмеялся и уткнулся лицом в его плечо. — Три года прошло, а ты всё ещё стесняешься духа? — Я не стесняюсь! Просто... она смотрит. И чувствует. И знает. — Она знает, что мы любим друг друга. И, поверь, она не против. Рэй вздохнул, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Он обнял омегу и закрыл глаза. — Ладно. Пусть знает. Мне скрывать нечего. Они лежали так ещё долго, не размыкая объятий, слушая, как за окном поёт ночной лес. Солнце опускалось за кроны. Лес пел свою вечную колыбельную и серебряные русла под землёй пульсировали в такт сердцам тех, кто их открыл. Где-то далеко, в Эйренхолле, зажигались огни — не костры Инквизиции, а мирные лампы в окнах Академии. Где-то в горах Орин читал лекцию молодым магам, а Лира, сидя в первом ряду, отпускала ехидные комментарии и вызывала улыбки даже у самых серьёзных учеников. Где-то в деревне у опушки кузнец Торин показывал сыну, как ковать железо и рассказывал историю о храбром травнике и его альфе, которые спасли мир.