После финиша

      Холодный и дождливый субботний вечер не обещал Оскару никаких потрясений. По крайней мере он так думал. Гоночный сезон закончился для него весьма печально – чемпионство он так и не взял, словно удача утекала сквозь пальцы и всё становилось против него: машина не слушалась должным образом, стратеги, будто нарочно выбирали тактики не в его пользу, а команда подобно и вовсе не слышала его мнение по поводу всей ситуации. Но это уже позади, и теперь ему не хотелось ничего больше, чем простого отдыха перед телевизором и плойкой. Внезапно в тишине раздаётся звук уведомления. Пиастри поднимает телефон и немного насторожено открывает сообщение:       «хэй, Оск, не против компании? ужасно скучно»       Оскар удивлённо поднимает брови – признаться честно, приглашения от своего товарища по команде он ожидал меньше всего. Всё это жесткое соперничество, борьба колесо в колесо и столкновения на трассе, неудобные и странные вопросы прессы которые только и ждут момента ухватиться за неосторожно произнесённое слово.       Где-то в глубине души он переживал, что борьба внутри команды испортит их с Ландо отношения, и ещё больше боялся, что растущая с годами влюблённость станет явной под таким давлением, чего он явно не хотел. Да, он знал, что Норрис бисексуал, о чём узнал на одной из вечеринок после гонки от захмелевшего от радости и алкоголя друга, но всё же боялся, что это разрушит их и так хрупкую дружбу.       Пальцы замерли над экраном. Оскар перечитал сообщение раз, второй — и где-то в груди разлилось то самое дурацкое тепло, которое он так старательно закапывал под слоем «мы просто напарники».       «давай», — напечатал он прежде, чем успел передумать. А потом добавил, стараясь звучать непринуждённо: «пиво в холодильнике есть».       Ответ прилетел через три секунды:       «ты лучший)))) буду через двадцать»       Оскар выдохнул, откинулся на диван и уставился в потолок. Двадцать минут. Чтобы успеть привести себя в порядок — нет, не так — чтобы успеть перестать выглядеть так, будто он неделю не видел солнца. Он быстро сунул нос в свитер — пахнет нормально, слава богу. Пригладил вечно торчащие вихры, выключил какую-то мрачную драму и включил вместо неё нейтральный плейлист.       Когда в дверь позвонили, сердце сделало неприличный кульбит.       Ландо стоял на пороге, промокший до нитки: капля стекала по его шее, забираясь за воротник толстовки, кудри прилипли ко лбу, а улыбался он так, будто только что выиграл спринт.       — Пустишь замёрзшего гонщика? — спросил он, чуть сводя брови к переносице. Слишком мимично, слишком наигранно, но от этого ещё смешнее.       — Ты идиот? — сказал Оскар, хватая его за рукав и затягивая внутрь. — Зонт дома забыл?       — А ты видел, чтобы я брал зонт хоть раз в жизни? — Ландо стянул промокшую худи и остался в тонкой футболке, облепившей плечи.       Оскар поспешно отвернулся к вешалке.       — Потому что ты самоуверенный засранец, — пробормотал он в стену.       — Слышал, — хмыкнули за спиной. — И да, я правда замёрз. Согреешь?       Оскар замер. Повернулся. Ландо стоял, засунув руки в карманы джинсов, но смотрел не с обычной своей хулиганской усмешкой, а мягко, чуть исподлобья, словно сам не верил, что решился прийти.       — Плед возьми, — ответил Оскар тише, чем планировал. — И не смотри на меня так.       — Как «так»?       — Так, будто... — Он осёкся. Сердце колотило по рёбрам, и в голове пронеслось: «скажи, ну скажи уже, дурак.» — Так, будто тебе не просто скучно.       Ландо моргнул. А потом шагнул ближе — на шаг, на полтора, пока между ними не осталось и пространства для выдоха.       — А если не просто? — спросил он шёпотом. От его дыхания пахло дождём и мятой жвачкой.       За окном хлестал ливень, на плойке давно потух экран, а Оскар вдруг понял, что этот самый страшный сезон в его жизни стоил всех неудач только ради того, чтобы Ландо стоял сейчас перед ним — мокрый, глупый, невозможный — и ждал ответа, зажмурившись на секунду.       — Тогда… тогда иди сначала в душ. Вторая дверь слева по коридору, одежду свежую принесу, – немного зажато ответил Пиастри и быстрым шагом ретировался в спальню, надеясь что стремительно краснеющие щёки и кончики ушей не выдадут его с головой.       Найдя любимую синюю толстовку со Стичем и те самые спортивные штаны, которые уже давно ему малы, он пошел в ванную и, осторожно открыв дверь, вошел. Судя по витающему аромату цитруса, Ландо уже нашёл его любимый гель для душа и что-то довольно напевал, поэтому Оскар быстро сложил вещи на стиральной машинке и пошёл в гостиную.       Достав холодное пиво из морозилки и принеся теплые пледы и подушки, Пиастри заканчивал приготовления приготовления уютного убежища для них двоих на этот вечер, но оставалась одна деталь. Услышав влажные шлепки ног со стороны коридора, Оскар повернул голову и замер: Ландо буквально утопал в его толстовке и из-под рукавов едва выглядывали кончики пальцев. Его кудри мило топорщились от влаги, а сам он смущённо топтался на месте, явно не зная, что делать дальше в чужой квартире.          — Иди сюда, — сказал Оскар, удивляясь собственной смелости.       Ландо послушно шагнул в гостиную, но остановился у края дивана, всё ещё перебирая пальцами край длинного рукава. Оскар отвёл взгляд — слишком громко стучало в висках. Он отчётливо понимал, что сейчас, здесь, без камер и пресс-атташе, можно просто... быть.       — Садись, — кивнул он на разложенные пледы. — Пиво остывает.       — Ты положил его в морозилку, да? — Ландо хмыкнул, но послушно плюхнулся на диван, поджимая под себя ноги. Колено почти касалось бедра Оскара. Почти.       — Оно быстро остынет, так что лучше поспешить, — буркнул Оскар, протягивая банку.       Ландо не взял её — он перехватил его пальцы вместе с алюминием.       — Холодные, — сказал он тихо, будто делал открытие. — У тебя всегда руки холодные, Оск.       — Это называется плохое кровообращение, Норрис. Отпусти.       — Не хочу.       Оскар поднял глаза. Ландо смотрел на их сплетённые пальцы, и на его губах застыла странная полуулыбка — не та, которую он дарил камерам или механикам в боксах. Другая. Настоящая. Оскар чувствовал, как от этого взгляда что-то трещит внутри, как осыпается последний слой брони.       — Ты поэтому пришёл? — спросил он хрипло. — Чтобы держать меня за руку и говорить про температуру конечностей?       — Я пришёл, потому что не мог больше сидеть один, — ответил Ландо, и голос у него дрогнул на последнем слове. — Потому что я весь день думал, чем ты занят. Потому что...       Он замолчал, закусил губу и посмотрел куда-то в сторону торшера.       — Потому что этот сезон был дерьмовым, — продолжил он уже тише. — Но самым невыносимым в нём было возвращаться в пустой номер отеля и знать, что ты через стенку — но мы делаем вид, что не существуем друг для друга после финиша.       — Ты сам так хотел, — вырвалось у Оскара с горечью, которую он так долго прятал. — Ты сказал: «давай сохраним профессионализм». Твои слова, Ландо. Не мои.       — Потому что я боялся, — выдохнул Норрис, и его пальцы сжались так сильно, что Оскар почувствовал, как хрустят суставы. — Боялся, что не смогу смотреть на тебя в кокпите и не думать о том, как ты... улыбаешься, когда никто не видит. Или как поправляешь волосы перед интервью. Или...       — Ландо.       — ...что ты скажешь, если узнаешь, что я каждый вечер прокручиваю в голове твой смех. Это ненормально. Это вообще...       — Ландо, — повторил Оскар громче.       Норрис замолчал. Глаза у него стали огромными и влажными, и на секунду он стал похож на мальчишку, который впервые сел за руль карта, — растерянного и отчаянно жаждущего одобрения.       — Я тоже, — сказал Оскар, едва шевеля губами. — Всё это. Тоже.       Повисла тишина, в которой можно было расслышать, как дождь барабанит по подоконнику, как холодильник гудит на кухне, как часто и прерывисто дышат они оба — два парня, которые объехали полмира бок о бок, но боялись заговорить о самом простом.       — Ты врёшь, — прошептал Ландо, но глаза его уже блестели иначе.       — Не вру, — Оскар накрыл его ладонь второй рукой. — В этой толстовке ты выглядишь так, будто я должен запретить тебе её когда-либо снимать.       Ландо издал странный звук — пополам между смехом и всхлипом. А потом сделал то, чего Оскар ждал, кажется, всю гонку: потянулся вперёд и уткнулся носом ему в плечо.       — Я не умею, — сказал он глухо в ткань. — Я не знаю, что теперь делать. Мы же напарники. Мы должны... я не хочу всё испортить.       — Испортить уже ничего нельзя, — ответил Оскар, медленно, с неверием, поднимая руку и кладя её на затылок Ландо, перебирая влажные кудри. — Потому что я уже испорчен. Полностью. Ещё тогда, в Бахрейне, когда ты принёс мне кофе и сказал «добро пожаловать в команду». Я понял, что пропал.       Ландо поднял голову. Красный, зареванный — никогда прежде Оскар не видел его таким. И от этого он стал ещё реальнее, ещё ближе. Не тот Ландо с поульных пресс-конференций. А свой. Настоящий.       — Можно я останусь сегодня? — спросил Норрис шёпотом, будто это был самый страшный вопрос в жизни.       Оскар кивнул, не доверяя голосу. А потом, не думая больше ни о стратегиях, ни о чемпионствах, ни о том, что скажет пресса, наклонился и поцеловал его — в висок, пахнущий цитрусовым гелем, в скулу, всё ещё мокрую от дождя, и в уголок губ, который дрогнул и расплылся в улыбке.       — Ты идиот, — выдохнул Ландо. — Мы оба идиоты.       — Слышал, — усмехнулся Оскар, утягивая его ближе и накрывая пледом сразу двоих. — Зато тепло.       Ландо не ответил — только глубже зарылся лицом в плечо Оскара, и тот почувствовал, как он расслабляется, как уходит напряжение, которое держалось в них, наверное, весь сезон. Пиастри медленно, боясь спугнуть, провёл пальцами по влажным кудрям — и Норрис выдохнул, коротко и почти неслышно, словно кот, которого наконец погладили.       — Ты пахнешь по-другому, — сказал Ландо спустя минуту, не поднимая головы. — Дома. Не так, как в боксах.       — А как я пахну в боксах?       — Стрессом и кофеином. — Ландо чуть отстранился, встретился с ним взглядом. — А здесь — спокойствием. И чем-то сладким. Ты печь любишь?       — Иногда. — Оскар почувствовал, как краснеет. — Пирог с яблоками. Бабушкин рецепт.       — Пирог, — благоговейно повторил Ландо, и в его глазах загорелся такой искренний восторг, будто Оскар только что признался в чём-то немыслимо сокровенном. — Ты умеешь печь пирог с яблоками. И молчал?       — Ты не спрашивал.       — Я теперь всегда буду спрашивать. — Ландо наконец взял банку с пивом, но не открыл, а принялся крутить её в руках, нервно, но уже не так, как час назад. — Можно вопрос? Только честно.       Оскар напрягся, но кивнул.       — Ты когда понял?       Вопрос повис в воздухе — острый, прозрачный, неизбежный.       — В Испании, — сказал Оскар после долгой паузы. — Третий поворот, ты пошёл на обгон с внешней — идиотский манёвр — ты сам потом сказал, что это была глупость. Но я смотрел на твою машину в зеркале и думал не о том, как защитить позицию. Я думал: «Господи, как же красиво он управляется с этой чёртовой машиной». И тогда понял.       Ландо сглотнул.       — А я в Монако, — сказал он тихо. — После квалификации. Ты сидел на кокпите и снимал шлем; твои волосы прилипли ко лбу, а ты улыбался своему инженеру — просто так, вежливо, как умеешь только ты. И я подумал: «Я хочу, чтобы он так улыбался мне». Не команде, не прессе. Мне.       Они смотрели друг на друга, и в какой-то момент это стало невыносимым. Cлишком много всего накопилось за месяцы молчания, слишком долго эти слова ждали своего часа.       — Что теперь? — спросил Ландо, и его голос сел.       Оскар вдруг улыбнулся той самой улыбкой, о которой только что говорил Ландо: мягкой, домашней, никому больше не предназначенной.       — Сейчас — пиво, — сказал он, наконец открывая свою банку. — Потом — включим что-нибудь глупое. Я знаю, ты любишь пересматривать «Друзей» в сотый раз.       — Откуда?..       — Ты в прошлом году на трёх перелётах подряд его смотрел. Я запомнил.       Ландо издал удивлённый, почти счастливый смешок.       — А потом?       — А потом я испеку этот чёртов пирог, — решительно сказал Оскар. — Потому что, судя по всему, ты никуда не уйдёшь, пока не попробуешь.       — Никуда, — подтвердил Ландо серьёзно и добавил уже тише: — Вообще никуда.       Он наконец откинулся на спинку дивана, позволяя пледу сползти до пояса, и потянулся за пультом. Оскар смотрел, как его пальцы, всё ещё чуть подрагивающие, листают меню, как губы беззвучно шевелятся, читая названия фильмов. И думал о том, что в этом самом страшном сезоне, полном ошибок стратегов, капризной машины и нелепых столкновений, было что-то, что он делал абсолютно правильно.       Он ждал.       Не гнал, не давил, не пытался объяснить то, что не укладывалось в слова. И вот теперь Ландо сидел на его диване, в его толстовке, с его пивом в руке, и больше не прятал глаза.       На экране заиграла знакомая заставка. Кто-то в сериале смеялся над шуткой двадцатилетней давности.       — У нас завтра выходной? — спросил Ландо сонным голосом.       — Весь день.       — Тогда не выключай эту глупость. Я хочу уснуть под неё.       — Ты не выспишься на диване, — возразил Оскар, хотя сам уже понял, что никуда Ландо не потащит.       — А кто сказал про диван? — пробормотал Норрис, сильнее прижимаясь щекой к плечу Оскара. — У тебя же есть кровать.       Сердце пропустило удар. Второй. Третий.       — Ты наглеешь, Норрис.       — Я просто честен. — Ландо поднял голову и посмотрел на него сонно, но хитро. — Разница есть.       Оскар хотел сказать что-то колкое из последних защитных привычек. Но вместо этого поцеловал Ландо в макушку, пахнущую чужим шампунем, и прошептал:       — Ладно. Кровать так кровать.       Экран тускло мерцал в полутьме. Ливень за окном перешёл в тихую ровную морось. И когда уже совсем сонный Ландо пробормотал что-то неразборчивое про «завтра надо купить нормальный зонт», Оскар вдруг с удивлением понял, что внутри него впервые за долгое время не осталось ни страха, ни горечи.       Только то самое дурацкое, давно закапываемое тепло, разлившееся теперь без остатка, заполнившее всё пространство между ними.       — Спокойной ночи, Ландо, — сказал он в тишину.       Ответом было только ровное дыхание: Норрис уже спал, в первый раз за долгие месяцы без привычной складки между бровей.       Оскар улыбнулся, а потом просто сидел, боясь пошевелиться, и слушал, как на его плече дышит человек, который сделал этот бесконечный сезон — со всеми его проколами и неудачами — самым главным сезоном в жизни.       Оно того стоило.       Каждая капля дождя за окном, каждый потерянный подиум и каждая ложная тревога. Потому что ради этого — ради того, чтобы Ландо Норрис спал сейчас на его плече в синей толстовке со Стичем, — он готов был пройти всё заново.       Даже если бы знал, что чемпионства так и не будет.       Особенно если бы знал. ***       Утренние лучи с особым усердием пробивались сквозь не до конца закрытые шторы, а кондиционер создавал приятную прохладу в комнате. И только Оскар хотел сладко потянуться и размять затёкшие конечности, как почувствовал непривычную тяжесть на плече и спокойные вдохи и выдохи. Ландо. Точно.       После вчерашних откровений на душе стало так спокойно и легко, как прежде давно не было с момента осознания влюблённости, наверное. И теперь Норрис сладко спал на его плече зарывшись в плед по самый нос, пока на телевизоре едва слышимо играл сериал.       Ландо спал, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в изгиб его шеи, и одна его рука — тяжёлая, горячая, совершенно невозможная — бесцеремонно залезла под футболку Оскара и лежала на голом животе.       Пиастри замер. Он не смел шевелиться; боялся разрушить этот хрупкий, невесомый момент, который пахнул сном, цитрусами и чужим теплом. За окном уже не лило — сквозь щель в шторах пробивался серый утренний свет, и где-то на кухне монотонно гудел холодильник.       — Ты не спишь, — сказал Ландо вдруг севшим голосом. — Я чувствую, как у тебя сердце колотится.       — А ты притворяешься, — ответил Оскар шёпотом, потому что говорить громко в этой тишине казалось кощунством.       — Не притворяюсь. Я просто... — Ландо вдохнул, и его пальцы на животе Оскара дрогнули. — Боюсь открыть глаза. А вдруг это сон?       — Тогда не открывай.       — Дурак, — выдохнул Ландо и всё-таки поднял голову.       Вид у него был сногсшибательный: спутанные кудри торчали во все стороны, на щеке отпечатался шов от диванной подушки, а глаза, опухшие после вчерашних слёз и недосыпа, смотрели на Оскара с таким непривычным, незащищённым удивлением, будто он видел его впервые.       — Привет, — сказал Ландо хрипло.       — Привет, — ответил Оскар.       Они смотрели друг на друга несколько секунд, и в этих секундах уместился весь вчерашний вечер: и признание, и пиво, и поцелуи в уголок губ, и как Ландо уснул прямо у него на плече под третью серию «Друзей».       — Ты храпишь, — соврал Оскар, чтобы разрядить тишину.       — Неправда.       — Тихонько. Как котёнок.       — Оскар Пиастри, если ты сейчас скажешь, что я милый, я уйду.       — Не уйдёшь, — спокойно ответил Оскар. — Твоя толстовка в стиралке. Тебе не в чем выходить.       Ландо бросил взгляд на свои руки. И правда, рукава синей толстовки болтались где-то далеко за пальцами. Он хмыкнул, не вынимая руки из-под футболки Оскара.       — Шантажист.       — Учился у лучших.       Норрис наконец сел, натягивая плед на плечи, и оглядел гостиную — разбросанные подушки, пустые банки из-под пива на столике, пульт, завалившийся между диванных подушек, и одинокую тарелку с остатками вчерашнего ужина, которого они так и не доели.       — Я ничего не помню после того, как ты включил пятую серию, — признался Ландо, зевая и не прикрывая рот. — Кажется, я отключился.       — Отключился. И рухнул на меня. Пришлось выживать.       — Ой, бедняжка, — Ландо улыбнулся той самой настоящей улыбкой, без камер и без защиты. — У тебя вся ночь была, чтобы сбежать.       — А я не хотел.       Слова повисли в воздухе, простые и тяжёлые одновременно. Ландо перестал улыбаться, но взгляд его стал мягче. Он неловко, ещё сонно потянулся к Оскару и коснулся его подбородка кончиками пальцев.       — Ты всегда такой серьёзный по утрам? — спросил он тихо.       — Ты всегда такой разговорчивый?       — Я просто... — Ландо замолчал, подбирая слова. — Я просто проверяю, что это не исчезло. Понимаешь? Что мы не проснёмся и не сделаем вид, что ничего не было.       Оскар медленно накрыл его ладонь своей.       — Не исчезло, — сказал он. — Я здесь. Ты здесь. Это не сон.       Ландо облегчённо, со всхлипом где-то в груди, выдохнул и вдруг уткнулся лбом в плечо Оскара, как делал уже вчера, но теперь без страха, без зажмуренных глаз.       — Прости, — пробормотал он. — Я вчера так глупо разревелся.       — Ты не ревел.       — Почти.       — Это было нормально, — Оскар осторожно обнял его за плечи, чувствуя, как под пальцами напряжены мышцы. Гонщик, чёрт возьми, даже в объятиях не умеет расслабляться до конца. — Говорят, полезно иногда.       — Кто говорит?       — Я говорю.       Ландо хмыкнул в его плечо, но не отстранился. И в какой-то момент — Оскар не понял, когда именно — напряжение ушло. Руки опустились, спина обмякла, и вот они уже сидели, обнявшись, посреди утреннего бардака, и это было странно, не по-гоночному, и при этом совершенно правильно.       — Я голодный, — заявил Ландо в его футболку.       — В холодильнике есть яйца.       — Ты предлагаешь мне готовить самому?       — Я предлагаю тебе пойти в душ, пока я приготовлю завтрак, — поправил Оскар, высвобождаясь из объятий и вставая. Его затекшая спина жалобно хрустнула. — А потом мы подумаем, что делать с сегодняшним днём.       Ландо остался сидеть, закутанный в плед, и смотрел, как Оскар идёт на кухню: босиком, в мятой футболке и домашних штанах, с вихрами, которые за ночь превратились в настоящее гнездо. И у него внутри что-то сжалось. Не от боли, нет, а от какого-то острого, почти непереносимого счастья.       — Оск! — крикнул он.       — Что?       — Ты забыл поцеловать меня перед уходом.       Сначала со стороны кухни было тихо, потом послышалось шлёпанье босых ног по ламинату и Оскар возник в дверном проёме с суровым лицом, которое совершенно не вязалось с тем, как он наклонился и коротко, смущённо чмокнул Ландо в макушку.       — Доволен?       — А можно нормально?       Оскар закатил глаза так театрально, что Ландо прыснул со смеху. Но всё-таки наклонился снова, на этот раз ниже, и поцеловал не в макушку, а в губы. Коротко, почти целомудренно, но от этого поцелуя у Ландо всё равно подкосились колени, хотя он сидел.       — Вот теперь доволен, — прошептал Норрис, когда Оскар отстранился.       — Завтрак будет через десять минут, — ответил тот с деланной строгостью и сбежал обратно на кухню, потому что ещё секунда, и он бы не ушёл.       Ландо остался один в гостиной. Он натянул плед на голову, как капюшон, и уставился в потолок с дурацкой улыбкой, от которой у него уже начали болеть скулы.       Вчера он боялся, что это разрушит их дружбу.       Сегодня он понял, что они просто не знали, какой она может быть — настоящей.       Где-то на кухне заскворчало масло и запах яичницы поплыл по квартире. Ландо нашарил на столике свой телефон, тот разрядился в ноль ещё вчера, и он сунул его в карман джинсов, даже не попросив зарядку.       Не хотелось впускать сюда внешний мир. Не сейчас.       Он поднялся, запахивая плед на плечах, и пошёл на кухню: босиком по холодному полу, в толстовке, которая была ему велика на три размера. Ландо остановился в дверях, наблюдая, как Оскар сосредоточенно, с чуть высунутым языком, колдует у плиты, как в боксах перед сложной настройкой.       — Пришёл? — спросил Оскар, не оборачиваясь.       — Пришёл помогать.       — Садись. Ты только мешаться будешь.       — Я умею готовить! — возмутился Ландо, но послушно плюхнулся на табурет и положил голову на руки. — Ну, почти умею.       Оскар обернулся на секунду, чтобы бросить взгляд на Ландо: в своих пледе и толстовке, растрёпанного и сонного, с красными пятнами на щеках от утреннего тепла.       — Ты очень странно выглядишь, — сказал он.       — За это ты меня и любишь, — парировал Ландо.       И когда Оскар снова отвернулся к плите, он разрешил себе улыбнуться так широко, как не позволял ни на одной подиумной церемонии.       Потому что никто не смотрел.       Только Оскар. А Оскару можно было всё.       Завтрак прошёл в странной, тягучей тишине — не неловкой, а какой-то новой, будто они оба учились заново разговаривать друг с другом. Ландо ковырял яичницу вилкой, то и дело бросая взгляды на Оскара, который делал вид, что поглощён кофе. Их колени под маленьким кухонным столом то и дело сталкивались, и каждый раз оба делали вид, что это случайность.       — Ты смотрел на меня три раза за последние две минуты, — сказал наконец Оскар, не поднимая глаз.       — Я считаю твои веснушки, — невозмутимо ответил Ландо. — Их стало больше.       — Солнце в Абу-Даби.       — Нет. Это я виноват. Я тебя заставляю краснеть.       Оскар поднял голову и посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, от которого у Ландо приятно свело живот. Как перед первым кругом, когда гаснут огни.       — Ты невозможен, — сказал Пиастри.       — А ты красивый, когда злишься.       Оскар хотел ответить, но в этот момент на его телефоне, лежащем на столе, зажужжало уведомление. Потом ещё одно. Потом ещё три — коротких, настойчивых жужжания, сравнимых с тем, как если бы кто-то колотил в дверь.       Ландо глянул на экран и присвистнул.       — У тебя популярное утро.       Оскар потянулся к телефону и его лицо вытянулось.       Шарль Леклер: «Пиастри. Ты живой?»       Шарль Леклер: «Я звонил Ландо. Он не берёт трубку.»       Шарль Леклер: «Он вчера написал мне какую-то чушь про «надо кое-что сделать, даже если страшно» и исчез.»       Шарль Леклер: «А потом я увидел его машину у твоего дома.»       Шарль Леклер: «ОСКАР.»       Шарль Леклер: «Ты там вообще дышишь или мне звонить в экстренные службы?»       Оскар перечитал сообщения дважды. Ландо, заглянувший через плечо, издал звук, похожий на всхлип ужаса.       — Я сказал ему «надо кое-что сделать»? — прошептал он. — Зачем я это сказал? Зачем я вообще ему что-то говорю?       — Ты ему написал? — тихо спросил Оскар, чувствуя, как к щекам приливает кровь.       — Я был в панике! Я шёл к тебе под дождём, промок и боялся, что ты пошлёшь меня! Мне нужно было кому-то сказать, что я не пропаду в канализации по дороге!       Пока они переглядывались, телефон снова завибрировал.       Шарль Леклер: «Я вижу, что сообщения доставлены. Ответь.»       Шарль Леклер: «Если вы убили друг друга, я хочу знать, кто убирает труп.»       — Он драматизирует, — пробормотал Оскар, но пальцы уже набирали ответ.       Оскар: «Шарль. Всё нормально. Ландо у меня. Он жив.»       Оскар: «Телефон разрядился, поэтому не отвечал.»       Ответ пришёл через четыре секунды.       Шарль Леклер: «Разрядился.»       Шарль Леклер: «У тебя дома нет зарядки?»       Шарль Леклер: «Ландо Норрис, который заряжает телефон два раза в день, забыл про зарядку?»       Шарль Леклер: «Что вы там делаете, господи Иисусе.»       Ландо выхватил телефон у Оскара из рук.       — Дай сюда, я сам ему объясню.       — Не надо, ты сделаешь только хуже.       — Я умею разговаривать с Шарлем!       — Ты не умеешь разговаривать вообще.       Ландо уже строчил ответ, его пальцы летали по экрану с пугающей скоростью.       Ландо (с телефона Оскара): «Леклер, отстань, мы завтракаем.»       Шарль Леклер: «С каких это пор ты завтракаешь? Ты живёшь на энергетиках и чипсах.»       Ландо (с телефона Оскара): «Оскар меня перевоспитывает.»       — Ты идиот, — выдохнул Оскар, пытаясь отобрать телефон. — Ты не мог написать что-то нормальное?       — А что тут ненормального?       Шарль Леклер: «...»       Шарль Леклер: «Перевоспитывает.»       Шарль Леклер: «Ландо.»       Шарль Леклер: «Ты спишь у Оскара дома.»       Шарль Леклер: «Вы завтракаете.»       Шарль Леклер: «Оскар готовит тебе завтрак.»       Шарль Леклер: «Я сейчас приеду.»       — Оскар, он сказал «я сейчас приеду», — голос Ландо сел до писка.       — Я вижу. — Оскар наконец вырвал телефон и быстро напечатал:       Оскар: «Шарль, не надо. Честное слово, всё нормально. Я тебе объясню позже. Мы просто отдыхаем.»       Шарль Леклер: «Просто отдыхаем».       Шарль Леклер: «Ты отвечаешь с телефона, а он пишет мне с твоего.»       Шарль Леклер: «У тебя дома, как я понимаю, есть зарядка, потому что ты отвечаешь.»       Шарль Леклер: «Но Ландо говорит, что у него телефон разрядился.»       Шарль Леклер: «И вы завтракаете.»       Шарль Леклер: «Ты его перевоспитываешь.»       Шарль Леклер: «ПИАСТРИ.»       Шарль Леклер: «ТЫ ЧТО СДЕЛАЛ С ЛАНДО НОРРИСОМ?!??»       Оскар уронил телефон на стол экраном вниз.       — Я не выйду из этой квартиры, — сказал он. — Я буду жить здесь до конца жизни. Шарль меня убьёт.       — Шарль не убьёт, — попытался успокоить его Ландо, но сам выглядел так, будто сейчас сползёт под стол. — Шарль... просто громкий. И эмоциональный. И он любит сплетни. И он всё расскажет Карлосу. А Карлос расскажет Пьеру. А Пьер — всем остальным.       — Ты мне не помогаешь.       — Я пытаюсь быть реалистом.       В этот момент телефон завибрировал снова, но на это раз другой — еле живой личный телефон Ландо, который до сих пор валялся в кармане его джинсов, брошенных в коридоре. Норрис подскочил как ужаленный, выбежал в коридор, через минуту вернулся с бледным лицом.       — Там Джордж, — сказал он. — Джордж написал.       — И что?       — Он написал: «Ландо, Шарль сказал, что ты в беде. Я в двух минутах от твоего дома, но тебя там нет. Где ты? Ты у Оскара? Мне приехать?»       — Откуда Джордж знает мой адрес? — спросил Оскар, чувствуя, что реальность начинает расползаться по швам.       — Джордж знает всё, — трагическим шёпотом ответил Ландо. — Джордж — это ЦРУ в мире «Формулы-1». Он помнит, у кого какой цвет зубной щётки.       — Ландо, ответь ему.       — Что я ему скажу? «Привет, Джордж, мы с Оскаром только что поняли, что любим друг друга полгода, а теперь едим яичницу в его квартире и боимся выходить»?       — Скажи ему, что у тебя всё хорошо.       — Он не поверит.       — Скажи, что ты просто остался на ночь.       Ландо посмотрел на него с таким выражением, будто Оскар только что предложил выйти на трассу на трёх колёсах.       — Остался на ночь? — переспросил он. — Остался. На ночь. У напарника. С которым мы полсезона не разговаривали нормально.       — Звучит правдоподобно.       — Оскар. Я в твоей одежде. Я в твоей толстовке. Я сплю в твоей футболке. — Ландо замолчал и добавил тише: — Ты меня поцеловал.       — И ты меня, — напомнил Оскар.       — Вот именно. Поэтому никакое «просто остался» не прокатит. Джордж прочитает это между строк. Он всегда читает между строк.       Ландо всё-таки взял свой телефон, глубоко вздохнул и написал:       Ландо: «Джордж, всё ок. Я правда у Оскара. Просто смотрели кино, я уснул, не стал гнать под дождём.»       Ответ пришёл мгновенно.       Джордж Расселл: «В какой футболке ты спишь?»       Ландо показал экран Оскару. Оба уставились на сообщение в полном молчании.       — Я же говорил, — прошептал Ландо. — ЦРУ. Тренированная собака. Экстрасенс.       Ландо: «Что?»       Джордж Расселл: «Ты написал «просто смотрели кино». Ты никогда не говоришь «просто». Ты всегда перечисляешь детали. «Смотрели фильм, заказывали пиццу, я устал». А тут — «просто».»       Джордж Расселл: «Ты что-то скрываешь.»       Джордж Расселл: «Боже мой. Ты спишь в его футболке, да?»       Ландо судорожно выключил экран и отшвырнул телефон на диван, будто тот был заразным.       — Я больше никогда никому ничего не скажу, — заявил он. — Ничего. Я перестану разговаривать вообще. Я буду молчать. Я стану гонщиком, который не даёт интервью. Как Кими.       — Ты не сможешь молчать, — устало сказал Оскар.       — А ты меня не знаешь.       — Я тебя знаю. Ты будешь молчать три часа, а потом начнёшь говорить с микроволновкой.       Ландо хотел возмутиться, но не успел — телефон Оскара снова зажужжал. Они оба посмотрели на него как на гремучую змею.       Шарль Леклер: «Ладно. Я никуда не еду.»       Шарль Леклер: «Но.»       Шарль Леклер: «В понедельник вы оба придёте на ужин ко мне.»       Шарль Леклер: «И вы мне всё расскажете.»       Шарль Леклер: «ВСЁ.»       Шарль Леклер: «Я серьёзно, Пиастри.»       Шарль Леклер: «Вы же знаете, я умею ждать и быть терпеливым.»       Шарль Леклер: «Но не в этот раз.»       Оскар молча показал сообщение Ландо. Тот прочитал, вздохнул и уронил голову на стол.       — Мы умрём в понедельник, — сказал он в столешницу. — Шарль нас убьёт вопросами.       — Тогда давай сделаем вид, что ничего не было.       — Поздно, — Ландо поднял голову и в его глазах вдруг мелькнул озорной огонёк, который Оскар так любил и так боялся его раньше. — Раз уж мы в это вляпались, то будем отстреливаться до конца.       — Что ты имеешь в виду?       Ландо встал, подошёл к Оскару, который так и сидел за столом, положил руки ему на плечи и наклонился так, что их лбы почти соприкоснулись.       — Я имею в виду, — сказал он тихо, — что, может быть, нам стоит дать им настоящую причину для переживаний.       — Ландо Норрис, ты...       — Я тебя люблю, — перебил он. — Сказал. Вслух. При свидетелях. Свидетель — пустая тарелка из-под яичницы, но всё же.       Оскар замер. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом застучало где-то в горле.       — Ты не можешь просто так это говорить, — прошептал он.       — Могу. Я теперь всё могу. — Ландо улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Пиастри подкашивались колени. — Я вчера понял, что бояться страшнее, чем сделать. Так что теперь я буду говорить это каждый день. Хотя бы для того, чтобы ты привык.       — Не привыкну, — честно ответил Оскар.       — Ну и ладно. — Ландо поцеловал его — легко, в щеку, в уголок губ, в кончик носа. — Я повторю сто раз. Тысячу. У Шарля на ужине. У Джорджа в гостиной. На брифинге перед гонкой. На подиуме, если мы когда-нибудь...       Оскар не дал ему договорить. Он притянул его за воротник синей толстовки и поцеловал так, чтобы Ландо забыл, что он вообще умеет говорить.       Телефон тем временем снова завибрировал.       Джордж Расселл: «Ландо, я знаю, что ты меня игнорируешь.»       Джордж Расселл: «Просто скажи, что вы оба живы.»       Джордж Расселл: «И что у тебя всё в порядке.»       Джордж Расселл: «Потому что если вы не ответите, я звоню Заку.»       На кухне в тишине воскресного утра никто не ответил. Потому что Оскар и Ландо наконец перестали бояться, что их услышат, и просто были. Вместе. Впервые по-настоящему.       А сообщения могут и подождать. ***       Весь день они провели будто в медовом месяце: уютно позавтракали (не считая панических сообщений их друзей), потом снова включили сериал, который начали вчера, но и тут всё пошло немного не по плану – Ландо это наскучило к середине второй серии и он тактично залез на Оскара выпрашивать поцелуи. И он их получил в полном объёме.       За окном моросило, на плите остыл недопитый кофе, а на диване образовался настоящий штаб из пледов, подушек и двух тел, которые никак не могли перестать касаться друг друга.       Оскар обнаружил, что Ландо совершенно не умеет сидеть на месте. Он то ёрзал и перекладывал ноги, то ложился головой на колени Оскару, то садился, то вставал, чтобы налить воды, то возвращался, и снова устраивался, но уже спиной к груди Оскара, и так, чтобы руки были сцеплены где-то на его животе.       — Ты как ребёнок, — сказал Оскар в какой-то момент, когда Ландо в пятый раз за десять минут поменял позу.       — Мне просто не верится, — ответил Ландо в потолок. Он лежал на спине, положив голову на бедро Оскара, и смотрел на люстру. — Что мы можем вот так. Просто сидеть. И никто не спросит, почему я касаюсь тебя ногой. Или почему ты гладишь меня по голове, как собаку.       — Как кошку, — поправил Оскар, машинально перебирая его кудри. — Собак гладят по-другому.       — Ты слишком много знаешь о том, как гладить животных.       — У меня была собака.       — У меня тоже. Но я не сравниваю её с тобой.       — Спасибо, — сухо сказал Оскар. — Лестно.       Ландо хмыкнул, закрыл глаза и затих на целых три минуты. Оскар почти поверил, что он уснул и сам начал проваливаться в дрёму под монотонный звук дождя, как вдруг Ландо сказал:       — А что мы скажем Заку?       Оскар моргнул, возвращаясь в реальность.       — Что — Заку?       — Ну, — Ландо приподнялся на локтях и посмотрел на него снизу вверх, — О нас. Он же руководитель команды. Мы его гонщики. Как думаешь, ему будет... странно?       Оскар задумался. В голове пронеслась череда лиц: Зак Браун с его вечным оптимизмом, Андреа Стелла с его спокойствием, механики, инженеры, пресс-атташе. Все они были частью этого огромного механизма под названием McLaren, и теперь Оскар вдруг остро осознал, что они с Ландо всего лишь две шестерёнки в нём. Две шестерёнки, которые решили вращаться в одном направлении.       — Думаю, — начал он осторожно, — Зак будет счастлив, что мы перестали сверлить друг друга взглядами на брифингах.       — А мы сверлили?       — Ландо. — Оскар посмотрел на него с усталостью человека, который полгода скрывал очевидное. — Ты смотрел на меня так, будто я был единственной машиной на трассе.       — Потому что ты и была, — просто ответил Ландо. И добавил: — Единственной.       Оскар не нашёлся с ответом. Он просто сжал пальцы на затылке Ландо и оставил их там — тяжёлые, тёплые, настоящие.       К вечеру дождь усилился. Свет за окном стал серо-синим, и Оскар зажёг торшер в углу гостиной — мягкий, оранжевый, который делал квартиру похожей на уютную пещеру. Ландо к тому моменту уже пересмотрел все сторис в инстаграме, написал что-то Карлосу (Оскар благоразумно не стал спрашивать, что именно) и теперь лежал, уткнувшись носом в телефон, с выражением человека, который собирается сказать что-то важное.       — Оск, — позвал он.       — М?       — Джордж прислал ещё четырнадцать сообщений.       Оскар повернул голову. Ландо сидел, поджав ноги, и держал телефон на вытянутой руке, будто тот мог взорваться.       — Четырнадцать? — переспросил он.       — Я не преувеличиваю. — Ландо начал загибать пальцы. — Первое: «Ландо, ответь». Второе: «Я серьёзно». Третье: «Ландо, я уже в машине». Пятое: «Шучу, не в машине, но звонить буду». Шестое: смайлик с закатившимися глазами. Седьмое...       — Хватит, — Оскар протянул руку. — Дай сюда.       — Не дам. Ты напишешь что-нибудь резкое.       — А что ты хочешь написать?       Ландо замялся. Покусал губу, посмотрел в сторону, потом снова на Оскара.       — Я хочу написать правду, — сказал он тихо. — Не всю. Но... не хочу врать ему, понимаешь? Джордж — он... он всегда был рядом. Когда я не знал, как быть с контрактом, когда боялся, что меня выгонят из «Макларен»... Он слушал. Не лез с советами, просто слушал. И ему врать... как-то...       Оскар молчал. Внутри поднималось что-то тёплое и немного ревнивое. От мысли, что Ландо рассказывал кому-то другому о своих страхах, а не ему. Но он тут же подавил это чувство. Не имел права.       — Напиши ему, — сказал он наконец. — Что мы... что мы вместе. Что ты счастлив. Если хочешь.       Ландо посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.       — Ты правда не против?       — Ландо, — Оскар устало улыбнулся, — я только что признался в любви человеку, который храпит на моём диване в моей одежде. Я прошёл точку невозврата где-то вчера, когда ты стоял на пороге мокрый и жалкий. Всё, что будет дальше — мелочи.       — Я не был жалким!       — Был. У тебя губы синели от холода.       — Это была стратегия. Чтобы ты пустил меня.       — Она сработала, — согласился Оскар.       Ландо улыбнулся краешком губ. Это была та улыбка, которая делала его похожим на подростка, впервые купившего машину своей мечты. И начал печатать.       Ландо: «Джордж. Всё хорошо. Правда. Я у Оскара.»       Ландо: «Мы не просто смотрели кино.»       Ландо: «Я не хочу вдаваться в подробности, но... я счастлив. По-настоящему. Впервые за долгое время.»       Ландо: «Просто поверь мне, ладно?»       Ответ пришёл не сразу. Прошла минута, другая и Оскар заметил, как Ландо начал закусывать губу — нервная привычка, которую он видел сотни раз в боксах, перед самыми сложными гонками.       А потом телефон завибрировал.       Джордж Расселл: «Ты в него влюблён.»       Это не было вопросом.       Ландо шумно, дрожаще выдохнул и показал экран Оскару. Тот прочитал и почувствовал, как внутри всё сжалось. Не от страха. От облегчения.       — Отвечай, — сказал он.       — А вдруг он...       — Отвечай.       Ландо закрыл глаза, на секунду прижал телефон к груди, а потом написал одно единственное слово:       Ландо: «Да.»       Джордж Расселл: «Боже. Наконец-то.»       Джордж Расселл: «Вы оба идиоты, вы это знаете?»       Джордж Расселл: «Я знал это ещё в Канаде. Алекс говорил мне, что не надо лезть. Но я знал.»       Джордж Расселл: «Поздравляю. Серьёзно.»       Джордж Расселл: «А теперь скажи Оскару, чтобы он обращался с тобой хорошо, иначе я приеду и лично объясню ему, что такое командная работа.»       Ландо вслух прочитал последнее сообщение, и Оскар усмехнулся.       — Передай Джорджу, что я понял.       — Сам передашь.       — Я ему не пишу.       — А зря. — Ландо вдруг оживился и сунул телефон Оскару в руки. — Напиши. Что-нибудь. Просто чтобы он знал, что ты существуешь.       Оскар взял телефон, подержал его в руках, чувствуя чужое тепло на корпусе, и напечатал:       Оскар (с телефона Ландо): «Джордж, это Оскар. С ним всё будет в порядке. Я обещаю.»       Джордж Расселл: «Оскар. Ты на телефоне Ландо.»       Джордж Расселл: «В воскресенье вечером.»       Джордж Расселл: «Я не хочу знать подробностей.»       Джордж Расселл: «Но я рад, что вы оба перестали страдать молча.»       Джордж Расселл: «Теперь сделайте мне одолжение — выключите телефоны и просто будьте. У вас это давно должно было случиться.»       Оскар посмотрел на сообщение, потом на Ландо, который сидел рядом и заглядывал в экран через его плечо.       — Он прав, — сказал Ландо.       — В чём?       — В том, что мы должны выключить телефоны.       — Но Шарль...       — Шарль подождёт. — Ландо вытащил телефон из рук Оскара, нажал на кнопку выключения и отбросил его на дальний конец дивана. Свой собственный он выключил тоже без колебаний. — Всё. Нас нет для мира. Мы в убежище.       — В моей квартире.       — В нашей квартире, — поправил Ландо, и у Оскара перехватило дыхание от того, как естественно это прозвучало.       За окном стемнело окончательно. Дождь барабанил по стеклу, а в квартире стало совсем темно, если не считать оранжевого света торшера. Ландо подтянул плед выше, устраиваясь так, чтобы его голова лежала на груди Оскара и замер.       — Ты слышишь? — спросил он через минуту.       — Что?       — Твоё сердце. — Ландо прижал ладонь к его груди. — Оно бьётся быстрее, чем обычно. Я замерял вчера и сегодня. Разница есть.       — Ты замерял моё сердцебиение? — Оскар не знал, смеяться ему или ужасаться.       — Я гонщик. Я анализирую данные. — Ландо поднял голову и посмотрел ему в глаза. — И данные говорят, что ты нервничаешь. До сих пор. Даже после всего.       — Просто... — Оскар замолчал, подбирая слова. — Я боюсь проснуться. Понимаешь? За последние двадцать четыре часа случилось столько всего, что я не успеваю привыкнуть. А вдруг завтра ты уйдёшь и скажешь, что это была ошибка? Или что тебе просто было одиноко? Или что...       Ландо накрыл его рот ладонью.       — Не говори глупостей, — сказал он твёрдо. — Я не уйду. И это не ошибка. Я впервые за полгода спал нормально, понимаешь? Без тревоги. Без мыслей о том, что ты сейчас в соседнем номере, а я не могу постучать. Я впервые проснулся и не захотел сбежать.       — Ты сбегал по утрам?       — Каждое утро после гонки, — признался Ландо. — Потому что боялся встретить тебя в коридоре. Боялся, что не сдержусь. Что обниму. Или... — он замялся, — что поцелую. Ты даже не представляешь, сколько раз я хотел это сделать.       Оскар медленно убрал его ладонь со своего рта, переплёл их пальцы и поцеловал костяшки нежно, почти благоговейно.       — Теперь не надо сбегать, — сказал он. — Теперь можно оставаться.       Ландо издал какой-то странный звук — пополам между смехом и всхлипом — и уткнулся лицом в шею Оскара. И они так и остались сплетённые в оранжевом полумраке, под шум дождя и равномерное тиканье часов на стене.       Вечер накрыл их одеялом из тишины и тепла.       Впервые за долгое время никому из них не хотелось, чтобы он заканчивался. И дождь за окном, казалось, затих, будто даже природа решила дать им этот вечер — целиком, без остатка.