По тонкому льду

      В коридоре пахло охлаждающим спреем для мышц и кофе. Узкое помещение ограничивалось металлическими дверьми с обоих концов. В одной двери стоял Майк в темно-синем спортивном костюме. Леви не смотрел на него, выполняя растяжку на левую ногу, сгибая над полом. Его иссиня-черные коньки в защитных чехлах казались карикатурно идеальными на сером полу с белыми стрелками в направлении катка. Здесь, на ледовой арене в Эверетте, все было серое и белое, даже сам Леви в черном костюме и с хмурым лицом отлично вписывался в эту монохромную палетку.       Адреналин распространялся по телу медленно, жутко медленно растекался по груди горячим огнем. Это было не первое соревнование в его жизни, но оно было первым, с тех пор, как он восстановился после травмы.       Его считали фриком. Он всегда был лишним среди этих амбициозных подростков с богатенькими родителями. Раньше – потому что его считали темной лошадкой, выходцем из неблагополучного района и просто грубым человеком. Теперь его и его команду называли сумасшедшими, потому что он не должен был возвращаться.       Он должен был просто уйти из спорта. Его время прошло. Он был самым взрослым среди американских фигуристов, и почти год отсутствия на соревнованиях окончательно утвердил его статус изгоя. Он видел уже несколько статей, рассуждающих на тему его участия.       Он знал, что ни Майк, ни Нана не верили в его победу.       Леви был здесь, потому что так и не смог смириться со своим положением.       Это правда.       Он был фриком. Он был сумасшедшим.       Он цеплялся за этот спорт до последнего, потому что больше не было ничего, что заставляло его сердце биться так же быстро. Соревнования истощали физически и морально, но Леви находил в этих мучениях смысл. Только в этом и был смысл – в прошлом, когда он проводил часы на катке, лишь бы не возвращаться домой к Кенни, и сейчас, когда бежать больше было не от чего. Леви бежал на лед по привычке, следуя собственному инстинкту.       Если его попытки оставаться в спорте выглядели жалко, он мог это принять. Он привык, что его считали отбросом. В прошлом он совершал вещи намного хуже борьбы за свою мечту.       – Скоро наша очередь.       Дверь за спиной Майка открылась, и на пороге появилась Петра в сером классическом костюме. В ее руке был телефон, под мышкой зажата папка с бумагами. Ее голос взволнованно дрожал, и Леви почувствовал, как это волнение проникает в воздух и электрическим напряжением скапливается под потолком, будто преддверии грозы. Прежде чем тревога смогла бы передаться и ему, Леви выпрямился и прошел к двери, покидая узкий коридор. Майк шел за ним, и когда она оказались в проходе между трибунами, уши заложило от криков толпы. Лед был пустым, судьи подсчитывали баллы. Леви подошел к бортику и заглянул в экран над ледовой ареной. Перед ним выступал двадцатидвухлетний Кевин Мевер. Сто семьдесят и шестьдесят шесть баллов. Леви видел его в прошлых сезонах, и тогда парень не набирал выше ста шестидесяти. Но Леви было запрещено даже думать об этих цифрах.       Вчера был день короткой программы. Он набрал девяносто пять баллов, и это был неплохой результат. Выступление было чистым и быстрым. Тройные прыжки, один четверной. Леви занял третье место, и это было хорошо.       Леви занял третье место, а это означало, что он должен был идеально выступить сегодня. Любое место ниже первого означало его поражение. Он мог продолжить кататься и дальше, но если он не был лучшим, если он не шел за золотом – зачем вообще было все это?       – Пора.       Майк подошел ближе и засунул руки в карманы спортивных штанов. Леви отвернулся, стягивая с плеч олимпийку. Затем – чехлы с лезвий. В ушах набатом ступал пульс. Леви вручил одежду Майку и выпрямился, подходя к краю катка. Арена погружалась в тишину, голос ведущего объявлял его имя. Леви дернул плечами и невольно посмотрел влево, потом вправо. Петра ободряюще показывала большие пальцы. У бортика было тихо, в глубине трибун еще звучали человеческие голоса. Леви поправил костюм на плечах и еще раз обернулся, уже держась за бортик.       – Он в другом секторе, на трибунах, – раздался голос Майка.       – Плевать.       Леви сжал челюсти и вцепился взглядом в белоснежный лед на арене, но каким бы равнодушным он ни казался, его тело заполнило горячее эхо обиды или смущения. Он обещал себе не думать об Эрвине, но его отсутствие ощущалось слишком четко. Вчера он не был на открытии соревнований, но Леви подумал, может… Может, он придет сегодня?       Они больше не разговаривали. Они больше не видели друг друга, и это было ошибкой. Леви знал, что это было ошибкой.       Сейчас, где-то среди других зрителей, сидел Эрвин и смотрел на него. Возможно, это был единственный момент, когда Леви мог завоевать его внимание.       Майк закинул голову и вгляделся в экран – он кивнул головой в направлении катка, и так Леви понял, что пора. Он отвернулся и ступил на лед, отталкиваясь от бортика.       В голове гремело собственное сердце, он не слышал больше ничего, что этого рваного ритма.       Бам-бам-бам.       Глаза болели от яркого света, отражающегося ото льда. Тело казалось невесомым.       Леви остановился в середине катка и занял начальную позицию, опустив руки. Воздуха не хватало. Все на арене замерло, отсчитывая секунды до первой ноты. Музыка наполнила помещение, взвиваясь белесым дымом под потолок.       Бум-бум-бум. Это все еще гремело его сердце.       Больше не было времени на лишние мысли.       Леви сдвинулся с места, начиная выступление, и его тело послушно выполнило серию шагов, синхронизируясь с музыкой.       Адреналин растекся по грудной клетке горячей кровью и наполнил конечности небывалой легкостью. Лезвия разрезали лед с характерным звуком, скользя плавно, как и все те миллионы раз до этого, когда Леви выходил на лед.       Он был гибким. Он был грациозным, и это было одним из его главным преимуществ.       Фигурное катание наполняло его смыслом. В этом была его цель. Это была причина, почему его тело вообще существовало.       Он должен был оставаться в весе, чтобы его колено выдержало все прыжки. Он был сильным, ведь только так он мог выполнять все эти сумасшедшие прыжки и другие элементы.       Но, несомненно, одним из его главных качеств была выносливость. Он мог выдерживать часы беспрерывных тренировок, он мог отрабатывать произвольную программу со всеми прыжками снова и снова. Сейчас ему не нужно было даже думать о том, чтобы беречь силы. Четкость и скорость – все, что ему нужно было держать в уме.       Леви знал этот ритм. Не яркая вспышка паники, а медленно накатывающий жар, отдающий дрожью в кончиках пальцев.       На льду ему всегда становилось спокойнее. Ему не нужно было думать о деньгах, о будущем или о прошлом. На льду, пока звучала музыка, у него были эти четыре минуты, во время которых исчезали все его проблемы.       Он привык к этому.       Но в этот раз лед больше не был безопасным местом. Леви завершил первый прыжок и приземлился, продолжая выступление, и все было хорошо, он знал, что все было хорошо, за исключением того факта, что он не мог дышать. Грудину сковало льдом, и Леви стиснул челюсти до скрипа, пытаясь расслышать музыку.       Он не слышал ничего, кроме собственного пульса.       Бум-бум-бум.       Тело помнило ритм и продолжало двигаться, рассекая лед коньками. Леви попытался считать: раз-два-три. Лишь бы не сбиться. В глотке застрял противный комок волнения, скорее, страха, который не получалось проглотить.       Ни одного лишнего движения. Обычно идеальные элементы казались неправильными.       Связка прыжков. Четверной лутц. Тройной тулуп. Леви прыгнул вверх, поджимая руки к груди. Все было как в замедленной съемке. Он видел бортик катка, видел лица людей на трибунах. Вот он был в воздухе, завершая прыжок, а вот – лезвия его конька впилось в лед, и он приземлился, едва покачнувшись вправо.       Леви громко вздохнул, почти всхлипнул. Его руки дернулись в стороны, тело наклонилось назад. Правое колено прошила вспышка боли – яркая, оглушающая, ослепляющая, как ядерный взрыв. Леви был уверен, что все услышали его крик, но когда он пришел в себя, он все еще был на льду.       Он все еще ехал вперед, восстановив равновесие, и выступление продолжалось. Эта секундная заминка выгнала из головы любые мысли, оставив только боль.       Боль раскалывала его кости, расщепляя на мелкие кусочки. Кости ломались, разрывая мышцы и кожу изнутри, превращая каток в кровавый бассейн. Леви наклонил голову, но ничего не было.       Его колено было в порядке, а лед все таким же белым, и он продолжал двигаться, выполняя вращение на месте. Он все еще мог выступать.       Он должен выступить.       Лед или смерть.       Пробрало на холодный пот. Нет, нет, все-таки тут было жарко. Боль перекрывала все ощущения, путая разум.       Лед или смерть.       Леви сжал кулаки и выпрямил спину, прикипев взглядом к точке где-то над уровнем трибун. Его выступление не останавливали. Он должен был закончить его, и впереди оставался еще один прыжок – тройной аксель.       Он мог наконец слышать музыку – она пробивалась через боль и немного приглушала чувства. Он все еще был синхронен с ритмом.       Леви прыгнул, вложив в это все силы. Мгновение. Он приземлился, наклонившись вперед, нога не выдержала, подогнулась. Пальцы коснулись льда на секунду, но он тут же поднялся, как на автомате, будто от этого зависела его жизнь. Он преодолел расстояние до центра катка и со скрежетом остановился, опускаясь на одно колено, принимая завершающую позицию.       Весь мир был белым. Аплодисменты оглушили. Его руки дрожали, он едва чувствовал собственные колени. Было холодно, мокро и страшно. Леви поднял голову и напомнил себе, что пора покидать лед. По его левой щеке скатилась маленькая слеза, не от эмоций – от сдерживаемой боли. У края катка показался синий спортивный костюм Майка. Леви глубоко вздохнул и попытался подняться, но колено вновь подогнулось.       Лед или смерть.       Может быть, он мертв уже давно, еще с тех пор, когда упал на тренировке почти год назад.       Леви уперся ладонью в лед и перенес вес на левую ногу, заставляя себя подняться. Его спина была идеально прямой, когда он доехал до бортика и оказался лицом к лицу с Майком, чей рот открывался, произнося что-то, но Леви не слышал слов. Его схватили за руку, но он вырвался и зашагал в направлении зоны kiss and cry. Он сел на скамейку и сжал руки на коленях, замерев. Его лицо оставалось каменным, когда Майк сел рядом и продолжил что-то кричать на ухо.       Все, что знал Леви – он еще был жив, и невыносимая боль в колене напоминала об этом. Он не мог ничего сказать, потому что боялся, что закричит.       На экране высветились баллы за его выступление.       Девять. Семь. Впереди была единица.       Сто девяносто семь баллов. В общем двести девяносто два балла за прокат короткой и произвольной программы.       Это больше, чем иногда он набирал на прошлых соревнованиях.       Не рекорд, но.       Что-то вроде заявления «я здесь» всему миру.       Леви глубоко вздохнул и тут же почувствовал, как теряет сознание. Облегчение вспыхнуло на мгновение, заглушив боль, но тут же исчезло. Его схватили за плечи и вздернули вверх, заставляя пройти в сторону, где не снимали камеры.       – Что случилось?!       Леви опустил голову и вцепился Майку в предплечье. Его повело в сторону, и Майк тут же поймал его, позволяя сжать руку почти до треска костей.       – Колено, – выдавил Леви сквозь зубы и поджал губы, чтобы не издать лишних звуков.       Его поняли тут же. Майк подтолкнул его в спину, удерживая его вес одной рукой. Они двинулись вдоль стены к двери.       – Опирайся на левую ногу.       В коридоре были знакомые лица. Леви видел Нану и Петру. Но он не им ответить, не мог сказать, что все в порядке, потому что тогда он бы точно закричал или заплакал. Ни один из этих вариантов его не устраивал.       Кто-то подхватил его на руки и поднял, пронося вдоль коридора. Леви жмурился изо всех, пытаясь дышать через нос. В глотке застрял противный комок – невыпущенный крик и паника.       – Дорогу! Разойдитесь, черт возьми!       Леви поморщился и опустил голову ниже. Но что-то, какая-то часть его сознания, свободная от боли, отреагировала на этот голос и заставила его открыть глаза.       Это был голос Эрвина.       Не удивительно, что здесь, в этой секунде, когда Леви опустил голову на его плечо, ему стало так спокойно.       Всего на мгновение боль утихла. Леви смог нормально вздохнуть и оглядеться как раз в тот момент, когда его внесли в медицинский кабинет. Эрвин уложил его на кушетку, и Леви тут же отвернулся, боясь встретиться с его взглядом.       Леви опустил голову и помог стянуть с себя брюки, хотя руки ужасно дрожали. Колено обработали охлаждающим спреем. Он и так замерзал. Только руки Эрвина на секунду вернули ему тепло.       Леви втянулся на кушетке и закрыл глаза. Хотелось спрятаться – от Эрвина, от Майка, от всего мира. Запахло дымом. То горел его костер. Погребальный костер.       Кажется, он все-таки потерял сознание. Его трясли за плечо.       Он открыл глаза и встретился взглядом с Майком, который стоял рядом с койкой и хмуро вглядывался в его лицо. Колено казалось ватным. Леви скосил взгляд. Ни крови, ни переломов.       – Говори, – прорычал он, голос хрипел. – Что с коленом?       – Ничего.       Леви задержал дыхание и резко вскинул голову. Майк продолжил говорить, но его голос становился все громче с каждым словом.       – С коленом все в порядке. А вот с твоей головой нет. Я позвонил Ханджи. И знаешь, что она сказала? Что ты приходил на прием. И не соизволил поставить меня в известность. Зачем ты ходил к ней, Аккерман? Из-за колена?! У тебя были боли?! Это не первый раз?! Отвечай!       – Колено было в норме, – язык едва поворачивался.       Майк шагнул ближе и хлопнул ладонью по койке. Белки его глаз казались красными от лопнувших капилляров. Сколько времени Леви был без сознания?       – В норме? И поэтому ты чуть не сдох на льду? Потому что все было в норме?       – Колено…       – Ты не можешь прыгать!       Злость Майка была страшной. Безумной, жестокой, как у бешеных псов. Злость Майка была как череда выстрелов посреди ночи прямо под твоим окном. Леви не знал ничего, кроме этих выстрелов. Они все еще преследовали его во снах. Такой была жизнь в Южном районе. С ноткой безумия, отчаяния и безысходности. С привкусом поражения.       – Ты идиот. Я знал, что нельзя выпускать тебя на лед! Вот до чего довело твое упрямство. Ты больше не можешь выступать, Аккерман.       Бам-бам-бам. Эти выстрелы были стуком его собственного сердца. Леви хотел бы забыть о них, но не мог. Пока он дышал, он все еще мог выходить на лед.       – Черта с два! – горло заболело от крика. Леви дернулся и сел, вцепляясь руками в края койки. – Колено зажило. Я могу прыгать. Я выполнил все прыжки, разве нет? Просто вколите что-нибудь, и я продолжу…       – Твоя голова не в порядке. Анестетик не поможет. Тебе ничего не поможет.       – Тогда я продолжу прыгать так!       – И потеряешь сознание от боли. Опять.       Бам-бам-бам. Как выстрелы. Как пуля меж ребер, обещая скорую смерть. Как похоронный марш. Но Леви еще не надышался.       Его трясло от ярости и страха, нет, скорее, от ужаса. Фигурное катание было больше, чем мечта или дело всей жизни. Больше, чем жизнь. Фигурное катание было его свободой. Иллюзией крыльев, которые заставляли думать, что Леви немного больше, немного важнее, чем просто мешок костей и мяса.       За эту свободу он мог драться до последней крови.       – Я продолжу выступать! Не смей отнимать это у меня! У тебя нет на это права! Я, блять, выйду на лед! С тобой или без тебя! Я сделаю все! Абсолютно все!       – Я снимаю тебя с соревнований.       Леви подобрался и посмотрел на Майка так, что никаких слов больше не надо было. Если бы это решило его проблемы, он бы оторвал ему голову прямо сейчас. Он бы вырвал его язык, даже если потом пожалел об этом.       – Ты не сделаешь это.       – Это не мне решать.       Майк покачал головой и отступил, и Леви проследил за его движением и встретился взглядом с голубыми глазами Эрвина, наблюдающими за ним все это время. Он все понял.       Майк работал на Эрвина. Все тут работали на Эрвина, даже сам Леви, в каком-то смысле. Эрвин был невидимой рукой, которая руководила на поле боя. Он открывал перед Леви двери в спортивные залы, на медицинские приемы, на бизнес места в самолетах. Эрвин был тем, кто принимал окончательное решение. Эрвин был его палачом.       Леви почувствовал, как земля уходит из-под ног. Эрвин смотрел прямо на него, и его взгляд был спокойным, холодным и немного задумчивым. В нем не было ответов. В нем не было никаких чувств, кроме холодного расчета.       Леви знал Эрвина уже больше пяти лет. Эти годы сделали их ближе, чем он мог только предположить. Но кем бы они ни были, они больше не были вместе. Леви знал, что был плохим вложением, но не думал, что все закончится так быстро.       Этот день должен был настать. Но он не был готов.       Он хотел закричать.       Я буду выступать!       Я должен выступать!       Пожалуйста, поверь в меня!       Он хотел умолять Эрвина. Он хотел вырвать свое сердце из груди и отдать ему в качестве залога, в качестве обещания всегда побеждать, чего бы эта победа ни стоила. Но он имел не это права.       Леви не мог просить довериться ему, потому что это доверие было потеряно в день, когда он сломал ногу. Он стал обузой. Паршивой овцой. Все твердили, что он должен бросить спорт, но Эрвин был слишком добр, чтобы сказать это в лицо. Но теперь час пришел.       Леви сжал челюсти и отвернулся, пытаясь сдержать себя от крика. Он подумал о том, как вернется домой и сложит этот сверкающий костюм в коробку, которую больше никогда не откроет. Он подумал о том, как ему придется встретиться с Микасой и объяснить, что он уходит из спорта, и ей придется переехать от Йегеров в его квартиру и пойти в другую школу. Он представил, как Микаса посмотрит на него понимающим взглядом, потому что она умная девочка. Конечно, она все поймет. Но теперь она будет знать, что ее брат жалкий калека.       – Он продолжит выступать.       Голос Эрвина прозвучал в тишине комнаты четко и громко. Но Леви все равно показалось, что это была его галлюцинация. Он медленно обернулся и встретился с Эрвином взглядом. Это был взгляд человека, который был уверен в своих словах.       – Ты серьезно? Ты в своем уме?! Да вы оба…       – Одевайся. Нам пора идти.       Эрвин подошел к койке и подал олимпийку. Леви принял, медленно спуская ноги, не в силах отвернуться.       Это был взгляд, который он знал слишком хорошо.       – Куда идти?       – На награждение. У тебя первое место.       Это был взгляд человека, который верил в него.       Эрвина не нужно было просить об этом. Его не нужно было умолять.       Когда весь мир поворачивался к Леви спиной, Эрвин всегда был рядом, на его стороне.       Леви продел руку в рукав олимпийки, потом во второй. Он поднялся с койки и прошел мимо Майка, все еще наблюдая за Эрвином. Эрвин тоже смотрел только на него. Майк что-то кричал – грозился уволиться. Леви не слышал его. Они с Эрвином вышли из кабинета и в абсолютном молчании побрели по коридору. У трибун их встретила Петра и схватила Леви за руку, подталкивая к зоне для награждений. Его снимали камеры. Леви услышал свое имя. Он прошел вперед и позволил повесить на свою шею золотую медаль. Затем забрался на подиум и обвернулся – повсюду моргали вспышки камер. Это был лишь один из этапов Гран-при, но это уже значило немало.       Впереди была череда других соревнований, которые Леви придется посетить, прежде чем попасть в финал, но это был шаг вперед.       Даже если в него не верили. Даже если весь мир считал, что ему здесь не место, Леви смог заявить о себе.       Леви повернул голову – сбоку стояла его команда. Майк недовольно сверлил его взглядом. Эрвин стоял позади и тоже смотрел на него.       Внезапно он кое-что понял.       Вот.       Вот почему он готов так отчаянно бороться за право выступать.       Вот почему в нем столько силы и ярости.       Леви готов был драться не на жизнь, а на смерть, потому что после всего, что Эрвин сделал для него, эта медаль принадлежала не ему. Эта победа, как и все предыдущие, принадлежала Эрвину. А Эрвин заслуживал только золота.       Все просто.