По тонкому льду

      На самом конце семнадцатой улицы в Энглвуде, если знать, что искать, можно обнаружить старый танцевальный зал. За соседней дверью расположилась общественная прачечная, через дорогу – семейный супермаркет, в котором кроме пива мало что продавали.       Зал находился на первом этаже двухэтажного дома, и жильцы сверху постоянно кричали и ссорились, скидывали вещи на пол и били посуду. Это было небольшое помещение с обваливающейся со стен краской. По побеленному потолку прошла длинная трещина, в углу темнело пятно плесени. На самой длинной стене висели зеркала, половина из которых потемнела от времени или была разбита. Здесь всегда пахло сыростью, хлоркой и пылью.       Хозяйкой зала была пожилая русская балерина, которая приехала в Америку за славой еще в восьмидесятых, но путь наверх ей так и не открылся. Женщину звали Наташа, и она частенько объясняла, что не добилась успеха, поскольку «плохо сосала». В такие моменты она любила поглядывать на Леви и добавлять: «учитесь, девочки».       Наташа была невысокой, полноватой и имела крутой нрав. Она знала Леви с одиннадцати лет, как Кенни забрал его из детдома и привел в зал. Кенни с русской балериной были друзьями или, возможно, бизнес партнерами, или заклятыми врагами Леви так и не понял. Кенни привел его на порог танцевального зала и заговорщицки оповестил, что нашел нового ученика.       Леви провел в этом месте едва ли меньше, чем на катке. Здесь он научился держать прямую спину при любых обстоятельствах и прыгать, пока звучит музыка, даже если ноги стерты до кровавого месива.       Кенни сказал «сделай из него чемпиона», и Наташа так и сделала.       Эта женщина была грубой, циничной и, кажется, вовсе бессердечной, и когда Леви встретил Эрвина и у него появились другие хореографы и тренера, он старался не появляться здесь без острой необходимости.       Это место было наполнено отчаянием, запахом крови и хлорки, которой мыли старые скрипучие полы. Кенни научил его выдерживать боль и драться ради выживания, но здесь из Леви вылепили совершенно новое существо с точными плавными движениями, которое выполняло Гранд жете в совершенстве, пока тело дрожало от усталости. Наташа научила его, как танцевать. Наташа научила его балету.       Наташа вбила в него грацию и хирургическую точность на уровне инстинктов, моторных рефлексов.       Иногда это место снилось ему в кошмарах.       И вот Леви снова был здесь, спустя три года с их последней встречи. Тренировки с Майком больше не приносили нужных результатов, и это означало, что у Леви больше не было другого выбора.       – Вы только посмотрите, кто к нам пришел.       Наташа стояла у подоконника. В темно-фиолетовом платье, с волосами с пробивающейся сединой, собранными в низкий хвост. Кажется, она пополнела с их последней встречи. А вот зал остался точно таким же.       Тусклое освещение, промозглый холод и запах хлорки. Леви сбросил спортивную сумку у двери и прошел к Наташе, отвечая на ее насмешливый взгляд своим – ледяным.       От ее тона у него сворачивалось все в тугой комок липкого страха. Но он смог к этому привыкнуть.       – Найдется место?       Наташа скрестила руки на груди. На ее оголенных предплечьях были заметны красноватые пятна экземы, которая с возрастом стали лишь хуже. Женщина вскинула бровь и поджала губы, кривя те в подобии усмешки.       – Я должна сейчас что-то ответить?       – Я заплачу. Хорошо.       – Твой папик еще не устал о тебя?       Леви едва заметно сощурился и расправил плечи. Это место само по себе заставляло его держать подбородок выше. Чертов условный рефлекс.       – Так что?       Наташа усмехнулась еще раз и кивнула к стене, где уже разминались ее девочки. Она всегда брала группы для девушек от двенадцати до семнадцати лет. Маленький Леви на первых тренировках смотрелся как инопланетянин, но у него не было другого выхода.       – Девочки, – Наташа повысила голос, – к нам пожаловал олимпийский чемпион собственной персоной.       Леви отвернулся и отошел в сторону, начиная разминаться. Девочки, в абсолютной тишине тянущие первые арабески, удивленно посмотрели на него и начали шептаться. Эти дети жили здесь, в Южном районе, и этот зал был единственным местом, где они могли изучать балет. Наташа брала не много за свои занятия, но не все могли позволить себе даже это. Эти дети, возможно, никогда и не поднимутся на сцену настоящего театра, но все старались об этом не думать.       Леви поправил форму и отвернулся, подтягивая ленту от пуант, которые он не надевал уже несколько лет. Из старой формы у него не осталось практически ничего. Сегодня он пришел в легинсах для бега, которые обычно надевал под шорты в прохладную погоду, и в черном рашгарде с коротким рукавом.       С конца зала послышались шаги Наташи – ее туфли на низком каблуке звонко стучали по полу. Цок-цок-цок.       – Леви!       Леви нахмурился и поднял голову.       – Расправь спину! Это фигурное катание совсем тебя испортило?       Он отвел плечи назад и выпрямился, поднимаясь с пола. В этом месте существовал только один закон – ты либо подчиняешься каждому слову, либо уходишь.       – Все стройтесь! Пора начинать!       Девочки сбежались к станку почти бесшумно, как стайка воробей. Леви сжал челюсти и встал сбоку, вспоминая начальную позицию.       В зале стало совсем тихо – только шаги Наташи звучали, отдаваясь эхом по углам. Ее строгий взгляд проскользил по каждой из учениц и вернулся к Леви. По спине пошли мурашки.       Леви вытянул шею и вдруг почувствовал, что он снова тощий пацан. Он снова живет тут, в Южном районе. Он снова делает все, чтобы заработать хоть несколько долларов и выжить.       Нет. Нет-нет-нет.       Под ледяным взглядом Наташи проснулось его эго. Леви поднял взгляд и глубоко вздохнул.       Он умел танцевать.       Он восемь лет приходил в этот зал каждую неделю и крутил фуэте, пока не стирал пальцы в кровь.       – Давайте посмотрим, не забыл ли Леви, что такое настоящий балет, – Наташа подошла ближе и ткнула острым ногтем в плечо, заставляя выпрямиться так сильно, что мышцы болезненно заныли. – Готова поспорить, ты не помнишь, даже как носок тянуть. Коньки испортили твои ступни, мальчишка?       Спина ныла от позиции. Леви отвел взгляд.       В той же тишине Наташа развернулась и отошла к противоположной стене. За спиной раздался судорожный вдох одной из девочек. Они боялись ее.       Леви вспомнил.       Он никогда не боялся Наташу по-настоящему.       – Леви. В центр. Надеюсь, ты еще помнишь Раймонду?       Леви нахмурился и кивнул, почти уверенно. В животе было холодно и пусто – так ощущалось затишье перед бурей.       Он не повторял партии уже несколько лет. Сейчас, перебирая в голове последовательность движений, он не мог вспомнить их все.       Половицы заскрипели под ногами, когда он прошел в середину зала и занял начальную позицию. Наташа хищно усмехнулась, двигаясь в угол комнаты, садясь за едва живое пианино – все то же.       Леви поднял руки и замер, неглубоко дыша. Спиной он чувствовал взгляды девочек. Наташа открыла крышку пианино и заиграла, немного неровно – но мелодия тут же разлилась под потолком и накрыла весь зал энергичным ритмом. Леви наклонился, опустив руки.       Шаг в сторону, поворот. Перед глазами закружились светло-зеленые стены зала и зеркала. В ушах звенели неровные ноты. Леви вскинул голову, вспоминая шаги в Эшапе.       – Шевели ногами!       Вдох. Выдох.       Тело двигалось само по себе, будто к конечностям привязали невидимые ниточки. Мышцы гудели от напряжения.       Леви был грациозным. Его небольшой рост и худощавое телосложение отлично подходило для балета, но теперь он стал старше, его плечи стали шире и сильнее. Он набрал в весе и начал нормально питаться благодаря усердной работе с нутрициологом, которого для него нашла Петра. Он больше не был тощим мальчишкой каждый день на грани выживания. Но его грация никуда не делась.       Его запястья все еще были довольно тонкими, достаточно изящными, чтобы движения выглядели красиво.       Наташа потратила много времени, чтобы вбить в него эту плавность и изящество. Она учила его женским партиям в балете. Она заставляла его выполнять все эти невыносимые прогибы в пояснице, которые присутствовали только в женской хореографии. Это повлияло на его стиль в фигурном катании. Несмотря на довольно агрессивную динамику его прыжков, он выполнял их легко и изящно.       Его стиль выступлений всегда был полон контрастов. Он выполнял самые сложные прыжки и заставлял свое тело прыгать выше и выше. Он поднимал руки и тянул спину, как если бы исполнял партию в Лебедином озере. Кенни обзывал его девчонкой. Местная шпана кричала на него «гомик», потому что все знали, что он ходил на балет и потому что он, ну, действительно был геем.       – Носок тяни! Тяни! Тяни! Выше!       Кенни научил его драться, бить так, чтобы ни у кого больше не оставалось желания с ним связываться. Наверное, по-своему он даже заботился о Леви.       – Не плыви! Плывешь! Плывешь!       Леви дрался так, будто от этого зависела его жизнь. И танцевал он так же – будто от этого зависела его жизнь.       Каждый пируэт, каждый шаг. Ему нужно было найти в чем-то смысл, и он находил его в тренировках.       Он еще помнит тот разговор с Наташей, когда она узнала, что он собирается связать свою жизнь с фигурным катанием. Он помнит ее серьезный взгляд, который он не видел больше никогда. Она сказала, что его ждет балет. Что его ждет настоящая сцена. Леви не нужна была эта сцена. Он жил ради льда.       – Стоп!       Тяжелое дыхание. По виску стекала каля пота. Леви понял, что не может вспомнить связку движений, и заменил ее своими движениями. Наташа убрала ладони с клавиш и поднялась с табурета. Леви замер в полупоклоне, на пятой позиции, мрачно смотря на нее из-под бровей.       – Все-таки, твой лед отморозил тебе все мозги. Ты пришел на тренировку и не можешь вспомнить партию?       Его правое колено начинало неприятно ныть. Леви поджал губы и продолжил смотреть в ответ.       Он пытался найти выход. Он пытался заглушить болью другой болью, затопить ее в тренировках, но это не помогало. Но он знал, что этот жесткий ритм, ритм балета, который он знал, мог с этим справиться.       Он знал, что Наташа хотела отомстить ему за то, что он выбрал фигурное катание. Он знал, что она даже презирала его за то, что он был «щенком Кенни». Возможно, эти двое действительно были злейшими врагами.       – Смена ног. Без музыки, – объявила Наташа.       Она хлопнула в ладони, громко. Захотелось зажмуриться, но Леви лишь выпрямился и начал упражнение. Мышцы ныли от нагрузки. Правое колено и усиливающаяся боль в нем казались чужими.       – Раз! Два! Три! Четыре!       Наташа продолжала хлопать в ладони. В ушах гремело собственное сердце. Леви поймал взглядом точку на стене над головой женщины и продолжил прыгать.       Раз. Два. Три. Четыре.       Запах хлорки. Металлический привкус крови во рту. Пот, одинокими каплями стекающий по спине.       – Эшапе!       Леви сменил позицию, выполняя следующий элемент.       Он знал, что это было наказание. Это была месть. Раньше Наташа часто заставляла его выполнять элементы под счет, пока он не падал от истощения. В конце концов, он был Аккерманом. Они все были упрямыми. И ненавидели подчиняться.       – Жете!       У станков девочки задержали дыхание.       – Жете!       Наташа продолжала хлопать ладонями. Этот громкий звук отдавался звоном в ушах.       – Тур Шене!       Леви перенес вес на одну ногу. Стены зала вновь закружились перед глазами. Еще! Еще! Леви, еще! Его тело двигалось на пределах возможностей, следуя ритму хлопков и чужому голосу.       – Держи точку! Держи точку!       Раз. Два. Три. Четыре.       Мыслей в голове не было.       Это было наказание. Его заставляли прыгать и крутить-крутить-крутить приуэты, пока ноги не отказывались двигаться. Но Леви привык. Он любил быть лучшим во всем.       – Оборот!       Хлоп-хлоп-хлоп. Звук ударов сливался с пульсом. Под ногами скрипели лакированные половицы. Со временем его прыжки становились все лучше и лучше. Он научился прыгать так высоко, что его показатели считали рекордными.       Обороты в балете были другими. Здесь у него оставалась точка опоры. Его правая нога, которую он почти не чувствовал. Эта боль была нереальной. Леви хотел бы сломать себя и собрать заново, в правильном порядке, но он не знал как.       – Фуэте!       Одна точка опоры. Одна нога. Одно движение, почти прыжок. Один поворот.       – Фуэте!       Снова и снова.       Его ступни не привыкли к такой нагрузке. В конках не было возможности стоять на носках, тянуться или изгибать ступню. Коньки фиксировали его ногу в одном положении, чтобы избежать травм, но здесь у него не было ничего, кроме плотной коробки пуант.       Один оборот снова и снова. По спине шел холодный пот. Леви сжал челюсти, игнорируя боль, и следовал ритму.       – Фуэте! Фуэте!       Наташа продолжала хлопать ладонями. Она знала, что у него был свой лимит, и он еще не был близок. Она всегда отлично читала его движения.       – Фуэте!       Это наказание. Или проверка. Леви не может понять. У него не было времени думать. Оборот. Оборот. Снова. И снова. Одно и то же движение. Оно его убивало. Его колено его убивало.       Это наказание. Или месть. Леви делал это так часто, что помнил каждую связку наизусть. Наташа никогда не жалела своих девочек, но его, мальчишку по имени Аккерман, его, с таким дурным характером, просто не выносила.       Одно положение. Одно движение. Прямая спина. Поворот.       Это битва на износ. До последней капли крови. Леви привык жить так все время.       Победа или смерть.       Победа или смерть.       Раз. Два. Три. Четыре.       Даже если его тело вот-вот проиграет, он не может остановиться. У него нет права остановиться, пока идет счет.       Раз. Два. Три. Четыре.       Он не может закрыть глаза. Ему нужно держать равновесие. Держать ритм. Его колено горит огнем, но это не настоящая боль. Теперь он знает.       Даже если его губы дрожат от напряжения. Это не настоящая боль. У него нет права остановиться.       – Фуэте! Леви! Еще!       Тридцать два оборота. Как в главной партии. Этого хочет Наташа?       Нет. Нет. Нет.       – Фуэте!       У него кружится голова. Ему холодно. Или все-таки жарко. Мышцы дрожат от напряжения. Надо держать точку.       Держать точку.       Четверные прыжки – ничто по сравнению с этим.       Хлопки больше не звучат. Только приказ: еще, еще, еще.       Бейся, пока не умрешь.       Победа или смерть?       Леви знает, что боль в колене не настоящая, потому что он все еще может танцевать. Еще. Еще. Еще.       Его тошнит от этой боли, но он не может остановиться.       Бам-бам-бам. Сердце бьется под глоткой.       Победа или смерть?       Побеждай, а затем умри.       – Еще!       Тридцать семь оборотов.       – Первый арабеск.       Секунда. Тишина. Набат пульса в ушах.       Бум-бум-бум.       Леви замирает на одной ноге. Руки – выше. Надо тянуть пальцы. Давай, ладони, следи за ладонями. Вторую ногу назад. Не роняй. Держи.       Его тошнит от этой боли. Опорная нога трясется, он сейчас упадет. Он упадет!       Нет.       Он продолжит стоять.       Слышно – только его тяжелое дыхание.       Эта боль – ненастоящая. Он сможет с ней выступать. У него нет другого выхода. Он всегда это делал.       Наташа подходит ближе. Ее ледяной взгляд скользит по его плечам, по спине, по ногам. Он ждет удара. Она может ударить. Но его нет.       Тишина.       Нет. Нет.       – Рада видеть, что мои уроки не пропали зря.       Ее тон звучит снисходительно. С ноткой сарказма, но Леви знает, что она не врет. Когда он поворачивает голову, кажется, ее губы почти изгибаются в улыбке. Он не может быть уверен.       – К станку, Леви. Четвертая позиция. Продолжаем занятие.       Он возвращается к стене. Его руки дрожат от напряжения. Его ноги дрожат. Его колено пульсирует глухой болью, но это можно игнорировать. Вот и все, что он должен делать. Выступать.       Дыхание выравнивается с трудом. Ладони горячие и чуть влажные от пота. Когда Леви подходит к станку, девочки смотрят на него широко открыв глаза, с восхищением или, возможно даже, со страхом. Он читает в их взглядах что-то, что не может назвать точным словом, но он привык видеть эту эмоцию в чужих глазах.       Наташа вновь хлопает в ладони, и девочки тут же отворачиваются, вскинув головы.       – Вторая группа, давайте. Гранд жете!       Их тонкие руки колышутся в воздухе как ветви деревьев на ветру. Легкие прыжки. Леви опускает взгляд на секунду. Черная ткань на пуантах не дает разглядеть. Он уверен, что снова стер ноги в кровь.       Тренировка длится полтора часа. Наташа объявляет окончание громким «закончили!». Его голос кажется немного тише, чем Леви привык его слышать. Он замирает на секунду, вытирая со лба пот, и поворачивается к своей сумке у двери. Когда он достает бутылку воды и делает первый глоток, Наташа уже стоит около него и скрещивает руки на груди.       – Ну что же ты хотел от меня, щенок?       Леви опускает бутылку и хмурится. Его руки дрожат от усталости.       – Не называй меня так.       – Ты щенок Кенни, – она поджимает губы и задумчиво произносит: – Хороший щенок. Не думала, что Кенни когда-нибудь подберет такого.       – Ты пытаешься меня похвалить?       – Это не комплимент.       Наташа хмыкает довольно и отворачивается, медленно вышагивая к подоконнику, где лежит ее небольшая сумка. В ее движениях все еще угадывается грация, но она совсем не похожа на себя с фотографий из газет, которые Леви однажды видел на стене ее кабинете.       – Говори, что хотел.       Леви складывает бутылку в сумку и замирает, опустив взгляд на свои ноги. Они горят. Но он к этому привык.       – Как думаешь, я еще могу выступать?       – Какого черта ты спрашиваешь меня об этом?       Она разворачивается, и ее голос звучит намного злее, чем секунду назад, почти раздраженно.       – Если ты не уверен, то уходи. Ты уже проиграл.       – Я больше не понимаю, что правильно.       Леви сжимает кулаки и громко вздыхает – слишком громко.       – Как долго я смогу выступать с этой болью...       – Я скажу тебе кое-что.       Наташа вскидывает брови и поднимает ладонь, указывая в его сторону.       – Видит бог, ни одна из моих девочек никогда не делала Гранд жете так, как ты. Когда ты сказал, что выбираешь лед, я была вот настолько близка, – она поднимает ладонь и показывает большой и указательный палец, прижатые друг к другу, – чтобы связать тебя и отправить в Москву посылкой. Но они бы никогда не смогли дать то, что на самом деле тебе нужно.       Леви поворачивает голову и следит за тем, как женщина замирает напротив окна и отворачивается, смотря куда-то за стекло.       – Они бы заставили тебя плясать Дон Кихота, – ее голос вдруг стал тише. – И никогда бы не узнали, что ты рожден для партии Одетты. Ты был бы так прекрасен...       – Что ты вообще несешь?       Наташа резко оборачивается и вскидывает брови.       – Тебе не нравится то, что ты слышишь?       – Я думал, ты меня ненавидишь.       Это правда. Леви был уверен в этом. А сейчас... Сейчас он больше ничего не понимает.       Наташа поднимает руки и сцепляет в замок на животе. Она вздергивает подбородок и смотрит с вызовом, будто ждет чего-то. Будто хочет влепить ему подзатыльник.       – Ты – лучший. Всегда был.       Все, что Леви хочет сейчас, это вернуться домой и принять ванну со льдом. Но он не может уйти. Он не может уйти, потому что его учитель смотрит на него так, будто видит его насквозь.       – Но сейчас ты впервые начал танцевать как русский.       – Что это значит?       – Что тебе больно. Ты выбираешь спорт даже через эту боль, разве нет?       Леви хотел бы ответить. Но в этом необходимости.       Он никогда не думал, что услышит от нее что-то подобное. Она всегда была грубой и строгой. Наверное, их характеры были довольно похожи, и поэтому им нелегко было поладить.       – Это то, что отличает настоящих спортсменов от любителей. Тебе не нужен мой ответ. Ты продолжишь выступать, пока не сможешь ходить. Не делай вид, что всерьез задумался об отставке из-за чужих советов. Я знаю тебя, щенок.       Она делает небольшую паузу и тихо вздыхает.       – Кенни перевернется в могиле, если узнает, что мы разводим тут сопли. Плати за занятие. И вали отсюда.       – Ты постарела.       – Иди. К. Черту.       Леви усмехается и наклоняется к сумке, вытаскивая несколько купюр. Он подходит ближе и отдает их женщине, и тогда Наташа вновь говорит:       – У таких, как ты, всегда первым ломается тело. Не воля. Не забывай об этом.       – Я не сломан.       – Ты уверен?       Да.       Нет.       Нет?       Леви отворачивается и закидывает сумку на плечо, покидая зал. Его колено все еще болит, но это терпимо.       Шагая по узкому переулку, он думает о том, что случиться, если однажды он не сможет выйти на лед. Если он больше не сможет сделать ни единого прыжка. Если он станет бесполезным.       Что будет тогда?       Что у него останется?       Лед или смерть. И это будет смерть. Верно?       Сколько раз он сможет вот так подниматься после падений? Проходить курсы физиотерапии после травм?       Сколько?       Ответ приходит в голову сам собой.       Сколько потребуется...       пока Эрвин будет на его стороне?