Хороший муж. Наследники.

Прошло две недели с того дня, как Мила плакала в Большом зале. Две недели, которые растянулись в вечность. Лили просыпалась каждое утро с тяжёлым камнем в груди и ложилась спать с чувством, что ничего не изменилось. Скорпиус больше не смеялся громко за Слизеринским столом — по крайней мере, когда она смотрела. Но он и не выглядел виноватым. Он просто существовал — холодный, отстранённый, как статуя в нише. Он не искал её взгляда. Не пытался заговорить. Не написал ни слова. Каждое утро, входя в Большой зал, Лили ловила себя на том, что её взгляд автоматически скользит к Слизеринскому столу, к его светлой голове, к его прямой спине. Она ненавидела себя за эту привычку. Ненавидела, что даже после всего она всё ещё искала его глазами. Но она ничего не могла с собой поделать — это стало рефлексом, который она не могла контролировать. Мила приходила к ней каждый день. Иногда дважды. Она садилась рядом на занятиях, если это было возможно, или ждала в коридорах после уроков. Она больше не плакала — теперь она просто была тихой. Слишком тихой для десятилетней девочки, которая раньше смеялась громче всех и спорила о драконах с такой страстью, что у взрослых болела голова. — Лили, — сказала она однажды, сидя на подоконнике в библиотеке, где они прятались от весеннего дождя. Она сжимала в руках старое потрёпанное издание «Фантастических зверей» — ту самую книгу, которую когда-то читал ей Скорпиус. — А папа говорил, что мама уехала к Джинни. Но она не звонит мне. Я звонила ей — она не берёт трубку. — Может быть, ей нужно время, — сказала Лили, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Она взяла Милу за руку, сжала её маленькие холодные пальцы. — Взрослым иногда нужно время, чтобы подумать. Чтобы пережить то, что случилось. — Она не подумает, — покачала головой Мила, и в её голосе появилась та самая взрослая горечь, которую Лили ненавидела больше всего. — Она уехала, потому что Скорпиус сломал ей сердце. Папа сказал. Я слышала, как он говорил по телефону с твоим папой. Он сказал: «Она уехала, потому что Скорпиус сломал ей сердце». И он плакал, Лили. Папа плакал. Я никогда не видела, как папа плачет. Даже когда его отец умер. Даже когда я болела. Никогда. Лили обняла её, прижала к себе. Она не знала, что сказать. Слова были бесполезны. Она чувствовала, как Мила дрожит в её объятиях — маленькая, хрупкая, потерянная. Ей хотелось найти Скорпиуса и заставить его увидеть, что он сделал. Заставить его почувствовать ту же боль. Роза и Джеймс делали всё, чтобы поддержать её. Роза приносила ей сладости из Хогсмида — огромные шоколадные конфеты, которые таяли во рту и оставляли после себя привкус горечи, как и всё в последнее время. Джеймс отвлекал её глупыми историями о том, как он чуть не поджёг мантию профессора Кроули на зельеварении. Даже Альбус, который обычно держался в стороне от драм, подходил к ней после уроков и просто сидел рядом, молчал, читал книгу — но его присутствие было утешением. Но Лили не могла забыть смех Скорпиуса. Не могла забыть, как он смотрел на Милу, когда та плакала. Не могла забыть, как Гермиона упала на колени в их гостиной и разрыдалась. Не могла забыть его лицо, когда он говорил о «чистоте крови» — такое холодное, такое чужое, такое малфоевское. — Я хочу поговорить с ним, — сказала она Розе в субботу утром, когда они завтракали в почти пустом Большом зале. За окном моросил дождь, и зал казался особенно мрачным. Она отложила вилку, чувствуя, как еда встаёт комом в горле. — С кем? — спросила Роза, хотя знала ответ. Она перестала жевать и посмотрела на Лили тем долгим, понимающим взглядом, который у неё был. — С Малфоем. — Зачем? — Роза отодвинула тарелку. — Ты же знаешь, что он скажет. Что-то холодное, злое и обидное. Он не изменился. — Я хочу понять, — сказала Лили. — Зачем он это сделал. Почему он не извинился. Почему он смеялся, когда Мила плакала. — Он не смеялся, когда она плакала, — возразила Роза. — Он замолчал. Я видела. Он побледнел, когда она вбежала в зал. Он сидел и смотрел на неё, как будто хотел встать, но не мог. — Он смеялся до этого, — сказала Лили, и в её голосе зазвучала злость. — Всю неделю. Как будто ничего не случилось. Как будто он не разбил жизнь двум людям одним словом. Роза посмотрела на неё долгим, серьёзным взглядом. Она отложила вилку и взяла Лили за руку через стол. — Ты не готова, — сказала она. — Ты слишком зла. Если ты пойдёшь к нему сейчас, ты просто накричишь на него, и он закроется. Ты не услышишь его. И он не услышит тебя. — Я всегда зла, — ответила Лили, выдёргивая руку. — С того самого вечера. И я устала ждать, когда эта злость пройдёт. Она не проходит. Она становится только сильнее. — Тогда подожди. Успокойся. А потом поговори. — Если я подожду, я никогда не поговорю, — сказала Лили. — Я буду ждать до выпуска. А потом он уедет, и я никогда не узнаю, почему он такой. Роза хотела возразить, но передумала. Она знала Лили слишком хорошо — когда та что-то решала, её невозможно было переубедить. Этот упрямый огонь в глазах, эта сжатая челюсть — всё это были фирменные черты Поттеров. — Хорошо, — вздохнула Роза. — Но я пойду с тобой. — Нет, — покачала головой Лили. — Это будет только между нами. — Лили… — Роза, пожалуйста, — Лили взяла её за руку, сжала. — Это важно. Я должна сделать это сама. Если ты будешь там, я буду сдерживаться. А я не хочу сдерживаться. Я хочу сказать ему всё, что думаю. Роза вздохнула, но кивнула. — Хорошо. Но если он сделает тебе больно — я лично превращу его в жабу и скормлю Гойлу, который его вечно носит на руках. Лили нашла его в библиотеке. Это было единственное место, где они могли поговорить без свидетелей — в этот час здесь почти никого не было. Только старые книги, пыль и тишина. Скорпиус сидел за дальним столом, у самого окна, с книгой по трансфигурации. За стеклом хлестал дождь, и его лицо отражалось в тёмном стекле — бледное, красивое, чужое. Рядом с ним — Маркус Забини, который что-то писал в пергаменте, и Дэрек Гойл, который сидел с открытой книгой, но явно не читал — просто присутствовал, как телохранитель. Троица была неразлучна — как когда-то их отцы в школьные годы. Только тогда в этой троице был и Драко, а теперь — нет. Только Скорпиус, Маркус и Дэрек. И Лили ненавидела их всех. Ненавидела за то, как они смотрели на неё — свысока, с презрением, как на что-то грязное. Ненавидела Маркуса за то, что он защищал Скорпиуса, даже когда тот был неправ. Ненавидела Дэрека за то, что он безмолвно следовал за ними, как тень. — Нам нужно поговорить, — сказала Лили, подходя к столу. Её голос прозвучал громче, чем она планировала, и эхом разнёсся по тихой библиотеке. Скорпиус поднял голову. Его лицо было невозмутимым — ни удивления, ни любопытства, ни раздражения. Только пустота. Та самая пустота, которая появилась после их последней встречи. Он посмотрел на неё так, будто она была незнакомкой, случайно нарушившей его покой. — О чём? — спросил он, закрывая книгу. Его голос был ровным, безразличным. — Ты знаешь о чём. — Не знаю, — сказал он. — Просвети меня. Маркус поднял голову, посмотрел на Лили, потом на Скорпиуса. Он хотел что-то сказать, но Скорпиус остановил его жестом — коротким, резким. — Оставь нас, — сказал он. — Дэрек, ты тоже. Дэрек открыл глаза, моргнул, посмотрел на Лили, потом на Скорпиуса, потом снова на Лили. Ничего не сказал — просто встал и пошёл к выходу. Маркус последовал за ним, но на пороге обернулся — и Лили увидела в его глазах что-то странное. Тревогу. Предупреждение. «Не дави на него слишком сильно. Он на пределе». — Садись, — сказал Скорпиус, кивая на стул напротив. — Я не хочу сидеть. — Тогда стой. Мне всё равно. Он отодвинул книгу в сторону и посмотрел на Лили. В его глазах не было ничего — ни холода, ни тепла, ни ненависти. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость четырнадцатилетнего мальчика, который слишком рано повзрослел. — Я хочу понять, — начала Лили, и голос её дрожал, хотя она пыталась говорить спокойно. — Зачем ты это сделал? Зачем ты назвал тётю Гермиону грязнокровкой? Зачем ты сказал Миле те ужасные вещи? Зачем ты смеялся, когда она плакала? — Я не смеялся, — сказал Скорпиус. Его голос был ровным, как стекло. — Когда она плакала, я молчал. — Ты смеялся до этого. Всю неделю. Ты был счастлив, как будто ничего не случилось. — Я не был счастлив, — сказал он. — Я делал вид. — Зачем? — Потому что мне плевать, — сказал Скорпиус, и его голос стал громче, жёстче. В нём появилась та самая сталь, которую Лили ненавидела больше всего. — Потому что я сказал то, что думаю. И я не жалею об этом. Я не жалею ни об одном слове. Если ты пришла, чтобы услышать мои извинения — ты их не получишь. Лили замерла. Она ожидала чего угодно — оправданий, сожалений, даже агрессии — но не этого. Не холодной, спокойной уверенности. Не того, как он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на неё так, будто она была глупой девочкой, которая не понимает очевидных вещей. — Ты не жалеешь? — переспросила она, и голос её сорвался. Она чувствовала, как внутри закипает злость — глубокая, тёмная, опасная. — Ты обидел женщину, которая вырастила тебя. Ты заставил плакать свою маленькую сестру. Ты разрушил семью, в которой тебя любили. И ты не жалеешь? — Не жалею, — повторил Скорпиус, глядя ей прямо в глаза. В его взгляде не было ни капли сомнения. — Я сказал правду. Ту правду, которую все вы боитесь признать. Моя мать была права. Чистота крови имеет значение. Грязнокровки портят магию. Гермиона Грейнджер — грязнокровка. Моя сестра — дочь грязнокровки. И если бы мой отец не был таким слабым, этого бы не случилось. — Слабым? — Лили повысила голос, и эхо разнеслось по библиотеке. Она шагнула к нему, сжав кулаки. — Твой отец — один из самых сильных людей, которых я знаю. Он прошёл через войну, через ненависть, через потерю, и он выжил. Он выбрал любовь вопреки всему. А ты… ты просто трус, который повторяет слова своей матери, потому что боится думать сам. — Я не боюсь думать, — сказал Скорпиус, и его голос стал резким. Он встал, и теперь они стояли друг напротив друга, разделённые только столом. — Я думаю. И я пришёл к выводу, что ты и твоя семья — лицемеры. Вы говорите о равенстве, о любви, о прощении — но вы первые, кто осуждает людей за их прошлое. Вы осуждаете меня за то, что я Малфой. Вы осуждаете моего отца за то, что он был Пожирателем смерти. Вы никогда не дадите нам забыть это. — Мы не осуждаем вас за прошлое, — крикнула Лили, и её голос сорвался на крик. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Мы осуждаем тебя за настоящее! За то, что ты делаешь сейчас! За то, что ты выбрал ненависть вместо любви! — Любовь? — Скорпиус усмехнулся, но усмешка вышла злой, холодной, как его мать. — Что ты знаешь о любви, Поттер? Ты — дочь героев. Ты выросла в любви, в достатке, в уважении. Ты никогда не знала, что такое быть Малфоем. Никогда не знала, что такое просыпаться с мыслью, что тебя ненавидят за то, кем ты родился. Что твоя фамилия — проклятие, от которого нельзя избавиться. — Я знаю, что такое ненависть, — сказала Лили, и её голос дрожал от гнева. Она сделала шаг вперёд, обходя стол, и теперь они стояли лицом к лицу. — Я знаю, что такое видеть, как люди, которых ты любишь, страдают от чужих слов. Я знаю, что такое выбирать любовь вопреки всему. И я выбрала. Я выбрала тебя, Скорпиус. Я верила в тебя, когда никто не верил. Я ждала тебя, когда ты не приходил. А ты… ты плюнул на это. Ты плюнул на всё, что мы строили. — Мы ничего не строили, — сказал Скорпиус, и его голос стал громче, почти криком. Он шагнул к ней, сокращая расстояние до предела. — Это была иллюзия. Ты видела во мне того, кого нет. Ты придумала себе мальчика, который дарит цветы и говорит красивые слова. Но я не он. Я никогда не был им. Я — Скорпиус Малфой. И я горжусь этим. — Гордишься? — Лили закричала, и слёзы потекли по её щекам, но она не вытирала их. Она уже не контролировала себя. Внутри всё кипело, рвалось наружу. — Ты гордишься тем, что обижаешь беззащитных? Тем, что называешь грязнокровками женщин, которые сильнее тебя? Тем, что ломаешь жизнь своей сестре, потому что не можешь справиться с собственной болью? — Я не ломаю жизнь Миле! — заорал Скорпиус в ответ, и его лицо покраснело от гнева. Его кулаки сжались, и он ударил ими по столу так, что книги подпрыгнули. — Я говорю ей правду! Она должна знать, кто она. Она — Малфой. И если она будет жить с этой иллюзией о том, что все равны, она разобьётся. Она разобьётся, как разбилась Гермиона. Как разбился мой отец. — Твой отец не разбился, — сказала Лили, и её голос стал тихим, но в нём звенела сталь. — Он стал сильнее. Он стал лучше. А ты — ты просто мальчик, который боится стать лучше, потому что для этого нужно признать, что ты был неправ. — Я не был неправ! — закричал Скорпиус, и его голос сорвался на хрип. — Я был прав! И я всегда буду прав! Грязнокровки разрушают магию! Моя мать говорила это, и она была права! Твоя крёстная — грязнокровка! Моя сестра — дочь грязнокровки! И я ненавижу их за то, что они разрушили мою семью! — Ненавидишь? — Лили шагнула к нему, и теперь они стояли вплотную. Она могла чувствовать его дыхание — горячее, сбитое. Могла видеть, как дрожат его ресницы. — Ты ненавидишь женщину, которая кормила тебя с ложечки, когда ты болел? Которая читала тебе книги на ночь? Которая научила тебя отличать ядовитые растения от безопасных? Ты ненавидишь её за то, что она любила тебя? — Я не просил её любить меня! — заорал Скорпиус. Его голос эхом разнёсся по библиотеке, и где-то в глубине послышался шум — кто-то услышал и приближался. Но они не замечали никого. Только друг друга. — Я не просил её разрушать мою семью! Она пришла и всё сломала. И теперь я должен быть благодарен ей за то, что она сделала меня несчастным? — Она сделала тебя несчастным? — Лили почти кричала. — Ты сделал себя несчастным сам! Ты выбрал ненависть! Ты выбрал озлобленность! Ты выбрал быть таким! И теперь ты винишь во всём её, потому что это проще, чем признать, что ты — просто слабак! — Я не слабак! — заорал Скорпиус, и его голос сорвался на хрип. Его лицо исказилось от ярости, и он вцепился в край стола, чтобы не двинуться на неё. — Слабак! — крикнула Лили. — Самый настоящий слабак! Ты боишься быть счастливым! Ты боишься любить! Ты боишься признать, что твоя мать — чудовище, которое превратило тебя в такое же чудовище! — Замолчи! — закричал Скорпиус, и его голос дрогнул. — Ты не имеешь права говорить о моей матери! — Имею! — крикнула Лили. — Потому что я видела, что она делает с тобой! Я видела, как она превращает тебя в холодного, злого, одинокого человека! Я видела, как ты умираешь внутри, но продолжаешь делать то, что она говорит! И я хочу, чтобы ты проснулся! Я хочу, чтобы ты понял, что ты не её собственность! Ты — человек! И ты можешь выбирать! — Я выбираю свою семью! — закричал Скорпиус, и его голос сорвался на крик. Он ударил кулаком по столу, и книга упала на пол. — Я выбираю свою мать! Я выбираю свою кровь! И я выбираю ненавидеть тебя и всех, кто с тобой! Тишина. Лили смотрела на него, и слёзы текли по её щекам. Она не вытирала их. Она смотрела на человека, которого когда-то любила, и не узнавала его. В его глазах горела ненависть — настоящая, живая, глубокая. Он ненавидел её. Он действительно ненавидел её. — Хорошо, — сказала она тихо, и её голос дрожал. — Если ты выбираешь ненависть — выбирай. Но не приходи ко мне, когда ты поймёшь, что ошибся. Потому что я не буду ждать. Никогда. Она развернулась и вышла из библиотеки, не оглядываясь. Каждый шаг давался ей с трудом — ноги дрожали, слёзы застилали глаза. Она слышала, как он что-то крикнул ей вслед, но не разобрала слов. Может быть, её имя. Может быть, проклятие. Это уже не имело значения. Скорпиус остался стоять посреди тишины, тяжело дыша, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Его лицо было бледным, как мел, а в глазах горел холодный огонь — ненависть, боль, отчаяние. Он смотрел на дверь, за которой скрылась Лили, и не мог пошевелиться. — Поттер, — прошептал он в пустоту. — Лили. Но она его не слышала. Лили выбежала из библиотеки и прислонилась к холодной каменной стене. Слёзы текли по её щекам — она не вытирала их. Она слышала, как внутри неё что-то разрывается. Связь, которую она так долго пыталась сохранить, разорвалась окончательно. Она чувствовала себя так, будто из неё вырвали часть души. — Ты в порядке? — раздался голос за спиной. Она обернулась. Маркус Забини стоял в двух шагах, глядя на неё с тревогой. Он выглядел встревоженным — впервые за всё время, что Лили его знала. Его руки были сжаты в карманах мантии, и он переминался с ноги на ногу, как будто не знал, подойти ближе или отступить. — В порядке, — сказала она, хотя знала, что это неправда. Она вытерла слёзы рукавом, но они всё равно текли. — Ты не в порядке, — сказал он. — Ты плачешь. — Это не имеет значения. — Имеет, — сказал Маркус, делая шаг вперёд. — Он не хотел тебя обидеть. Он просто… — Просто что? — перебила Лили, и в её голосе зазвучала горечь. — Просто злой? Просто потерянный? Просто мальчик, который не умеет быть хорошим? Я слышала это раньше. Слышала много раз. Но он выбрал. Он сделал свой выбор. — Он не выбирал, — сказал Маркус, и его голос стал тише, почти шёпотом. — Астория угрожала ему. Если он не будет таким, как она хочет, она отнимет у него сестру. Она сказала, что сделает так, что Милу заберут у Драко и Гермионы. Что она докажет, что Гермиона — неспособная мать. Скорпиус знал это. Он боялся за Милу. Поэтому он сказал те слова. Чтобы защитить её. — Он защищал Милу, оскорбляя Гермиону? — Лили усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — Он защищал Милу, ломая её сердце? — Он думал, что так будет лучше, — сказал Маркус. — Он ошибался. Но он не хотел делать больно. Он не хотел, чтобы Мила страдала. — Она страдает, — сказала Лили. — Каждый день. Каждую минуту. И он виноват в этом. — Знаю, — кивнул Маркус, и в его глазах мелькнула боль. — Знаю. Но он сам страдает. Ты не видишь этого, потому что он прячет. Но я вижу. Он не спит ночами. Он не ест. Он сидит в комнате и смотрит в стену. Он сломлен, Лили. Он уже сломлен. — Тогда пусть ломается, — сказала Лили, и в её голосе зазвучала сталь. — Я устала быть его спасителем. Я устала ждать, пока он одумается. Я устала верить в то, что внутри него есть что-то хорошее. Может быть, это хорошее умерло. Может быть, его никогда не было. Маркус хотел сказать что-то ещё, но Лили подняла руку. — Не надо, — сказала она. — Просто… не надо. Она развернулась и пошла прочь. Маркус остался стоять, глядя ей вслед, и в его глазах было понимание и сожаление. Он знал, что потерял шанс. Что Скорпиус потерял шанс. Что они все потеряли что-то важное. Вечером Лили сидела в гостиной Гриффиндора, глядя на огонь, и не чувствовала ничего. Роза сидела рядом, держала её за руку и молчала. Джеймс принёс ей чай, но она не пила. Альбус сидел на подоконнике, читал книгу, но иногда поглядывал на неё с тревогой. — Я сказала ему всё, — сказала Лили, не отрывая взгляда от огня. — Что думала. Что чувствовала. И ушла. — И что он? — спросил Джеймс, садясь напротив. — Он промолчал, — сказала Лили. — Как всегда. — Он не промолчал, — сказала Роза. — Маркус видел его после. Он сказал, что Скорпиус сидел в библиотеке и не двигался. Два часа. Просто сидел и смотрел в стену. Дэрек хотел его увести — он не пошёл. Он сидел там до самого закрытия. — Мне всё равно, — сказала Лили, но голос её дрогнул. — Врёшь, — сказал Джеймс. — Вру, — согласилась она. — Но я не знаю, что делать. — Ничего, — сказала Роза. — Ты сделала всё, что могла. Теперь его очередь. — А если он не сделает шаг? — спросила Лили. — Если он так и останется в своей ненависти? — Тогда он потеряет тебя, — сказала Роза. — И это будет его потеря. Не твоя. Лили кивнула. Она знала, что Роза права. Но внутри неё всё болело — от его слов, от его взгляда, от того, что она видела в его глазах. Он был сломлен. И она не могла его спасти. Не могла. Потому что не хотела больше жертвовать собой. Ночью Лили не спала. Она лежала на кровати в Гриффиндорской спальне, смотрела в потолок и перебирала в голове их разговор. Его крик, его злость, его слова. «Я выбираю свою семью. Я выбираю свою мать. Я выбираю свою кровь. И я выбираю ненавидеть тебя». Она не знала, что он имел в виду. Может быть, он хотел сказать, что не может быть с ней, потому что боится себя. Может быть, он хотел сказать, что она заслуживает лучшего. Может быть, он просто не знал, как сказать правду. Но это уже не имело значения. Он сделал выбор. И она не могла его изменить. В другом конце замка, в подземельях Слизерина, Скорпиус лежал на кровати в своей комнате, смотрел в потолок и слушал, как бьётся его сердце — слишком громко, слишком больно, слишком живо. Маркус сидел на своей кровати, молчал и ждал. Дэрек стоял у двери, скрестив руки на груди. — Ты идиот, — сказал Маркус наконец, нарушая тишину. — Знаю, — ответил Скорпиус, не поднимая головы. — Она тебя любила, — сказал Маркус. — Она верила в тебя. А ты… ты просто выбросил её. — Она любила того, кого нет, — сказал Скорпиус, и в его голосе зазвучала боль. — Она любила мальчика, который дарил цветы. Но я не он. Я никогда не был им. — Ты есть, — сказал Маркус. — Ты просто боишься им быть. Ты боишься, что если станешь хорошим, твоя мать победит. Но она уже победила. Она сделала тебя таким же одиноким, как она. И ты позволяешь ей. — Я не позволяю, — сказал Скорпиус, садясь на кровати. — Я выбираю. — Что ты выбираешь? — спросил Маркус. — Одиночество? Ненависть? Пустоту? — Я выбираю быть собой, — сказал Скорпиус. — Тем, кто я есть. — А кто ты? — спросил Маркус. — Ты знаешь? Скорпиус молчал. Он смотрел на свои руки, на шрамы, которые оставила жизнь, и не знал ответа. На следующее утро Лили спустилась в Большой зал с твёрдым решением. Она не будет смотреть на него. Не будет искать его взгляда. Не будет думать о нём. Она будет просто жить — дальше, без него. Она села на своё место, взяла тост и начала есть. Роза сидела рядом, молчала, но иногда сжимала её руку под столом. Джеймс рассказывал что-то смешное, но Лили не слушала. А потом она увидела его. Скорпиус сидел за Слизеринским столом, и его лицо было бледным — ещё бледнее обычного. Он не ел. Он смотрел в тарелку и не двигался. Рядом с ним Маркус что-то говорил, но он не отвечал. Дэрек смотрел на него с тревогой. И в тот момент Лили поняла — он тоже страдает. Так же, как она. Но он выбрал ненависть. И она не могла его спасти. Она отвернулась и продолжила есть. Мила подошла к ней через несколько минут, села рядом, обняла. — Ты грустная, — сказала Мила. — Немного, — ответила Лили. — Из-за Скорпиуса? — Да, — честно сказала Лили. — Он тоже грустный, — сказала Мила. — Я видела. Он сидит на там и не двигается. И смотрит на меня, но не подходит. — Ты хочешь, чтобы он подошёл? — Я не знаю, — сказала Мила. — Он сделал маме больно. Но он мой брат. И я люблю его. — Я тоже, — сказала Лили. — Но иногда любви недостаточно. Мила посмотрела на неё долгим, серьёзным взглядом. Потом обняла её крепче и прошептала: — Тогда я буду любить за нас двоих. Лили обняла её в ответ и закрыла глаза. Внутри неё всё болело. Но она знала, что это пройдёт. Пройдёт, как всё проходит. Кроме любви. Любовь остаётся. Даже когда её не видно. Даже когда она спрятана глубоко внутри, под слоями боли и ненависти. Она остаётся. И ждёт. Лили ждала. Скорпиус тоже ждал. Они просто не знали, чего.