Мириады бедствий

Неспешный ход патлатого пса рядом успокаивал. Некрупный, он живо перебирал крепкими лапами, стараясь нагнать меня. Гилей, позвал я его. Он задвигал мягкими ушами, вслушиваясь, после чего набатно тявкнул. Я остановился – Гилей потрусил в мою сторону с довольным поскуливанием. Добежав, он сел, уставившись меня. Он не сдвинется с места, пока я его не вознагражу за такую непосильную задачу. Я присел рядом, почесал за ушком – Гилей особенно любил это – и заметил седину в серо-молочной шерсти. Будь я трижды слеп, всё равно бы ощутил, нащупал ветхость на его мощном теле. Гилей призывно заскулил – ему было мало. Я погладил широкую шею, приласкал немного взмокшую спину – он довольно заворчал, отчего я невольно улыбнулся. Его миндалевидные глаза искрились доверием и преданностью, а стоячие уши, крайне подвижные, выуживали из-под деревянного пола пищащие стайки мышей... словом, прирождённый охотник. Появился он в доме Пелея случайно: мимоходом проплывавший торговец остановился на недолгий привал. Смуглый, с вьющимися волосами цвета самого спелого каштана – таким был Дорией, сын Агисиарха. Сначала я принял его за старика, выпрашивающего милостыню: худощавый, с иссушенными руками, напоминавшими изюм, в заношенной до дыр хламиде... Но бойкий, будто бьющая волна о скалы, голос возубедил меня в обратном. Говорил он быстро, нечётко – слова распадались, таяли на его языке, как медвяная патока. До меня не сразу дошло, что он говорил на дорийском диалекте, который я плохо понимал. Далече он отправился в Иолк, что в Пагасейском заливе; говорят, сам Ясон лёгкой поступью преодолевал весь город за считанные мгновения. Но меня это мало волновало – Гилей грелся на солнышке, уткнувшись мокрым носом в мой бок. Тогда у него было другое имя, которое дал Пелей из-за его внешнего вида, – Λύκας. "Волчий". Он был небольшим, но таким лохматым, что можно было легко спутать с щенком гнездарки. Гилей, сорвалось с моих уст. Пёс навострил уши, склонив голову набок, – признак недоверчивой заинтересованности. Гилей, повторил я. Он потрусил в мою сторону, осторожно обнюхал ладони, стараясь не приближаться слишком близко. Гилей, увереннее позвал его. Пёс замер, только непослушный хвост егозил из стороны в сторону. Он склонил голову к земле, точно в поклоне, не сводя с меня глаз. Поджал передние лапы, улёгшись на них, после – задние; он смотрел на меня умными забитыми глазами, как бы говоря "не будь жесток со мной", а его тело будто сковала судорога – только кончик хвоста выдавал нетерпение хозяина. Гилей – "лесной, дикий" – покорно ожидал, когда я смилуюсь над ним. Я не заставил его долго ждать, погладив за кудлатым ухом. Гилей довольно зажмурился, тявкнув. Я лишь думал о том, каким прекрасным он будет, когда вырастет, какой красивый окрас проявится, стоит только вычесать многомесячные колтуны... Жалко только, что он умер. - Патрокл! Я всё ещё хожу на его могилку, хоть и прошло два года. - Вот ты где! - подбежавший Ахилл выглядел немного обеспокоенным. - Я обыскался тебя. Я глажу Гилея. Он довольно ворчит, изредка приподнимая голову, когда моя рука более не касается его. До меня доходит не сразу, что его нет. Что я глажу смятые лепестки дельфиниума вместо волчьей шерсти верного пса. - Тебя что-то тревожит? - предположил он, склонившись надо мной. Я смолчал. - Поговори со мной, - Ахилл подсел рядом, бойко ткнувшись носом в моё плечо. - Поделись, что тебя беспокоит. - Гилей, - прошептал я почти в самые его уста: слишком уж близко он наклонился. - Он мёртв, - Ахилл пожал плечами. Странное чувство вдруг посетило меня, такое явственное и ощутимое, нарастающее с каждым мгновением: это были не отчаяние и не печаль, не стыд и не отвращение. Злость. Это была злость. Покатая, подобно нарастающей волне, жгучая, словно пронзенное дротиком плечо. - Пока я его помню – он жив! - прежде я никогда не повышал голос на Ахилла; он звенел, будто авлос в умелых руках авлетки во время жертвенного возлияния. - Он всегда будет жить! Всегда! Ахилл не дрогнул. - Да тебе и не понять! - я распалялся разъярённым цвета тлеющего угля быком: крылья носа ритмично расширялись, пропуская струйки белёсого пара, сверкающие свирепством глаза, наполненные страхом и гневом... Именно таким предстал и я. - Патрокл, - мягко позвал он, отодвигаясь. - Уходи! - горечь на языке не давала покоя. Я прижал ладони к лицу. - Патрокл, - вновь повторил Ахилл, не пытаясь сблизиться: он прекрасно знает – делать этого не стоит. - Посмотри на меня. Я презрительно поморщился – не желал покоряться его ласковому тону. - Мой «φιλτάτων», - но и Ахилл, похоже, так просто уступать не хотел. - Прости меня... Он придвинулся, невесомо обхватив меня за талию длинными руками; скользнул кончиками пальцев под край туники, приласкал выступающие бугорки косточек, – отец называл их Атлантовыми, ибо "держат они свод богов и тела твоего", – спустился ниже, к ложбинке поясницы, и пригладил её. Я задрожал – как при первом касании охотника. - Положи свой гнев к моим ногам, - словно трепет первой встречи. - Прошу, не злись... Ярость отступила. Бык усмерел. - Зачем ты так... - всё ещё обиженный на его выходку, я несмело подал голос. Он так и не отнял рук, как я не посмел их скинуть. - Мне больно видеть, когда ты так тоскуешь по нему, - Ахилл потёрся щекой о мою: теперь он не страшился приблизиться. - Не хочу, чтобы ты скорбел. Я был незлобивого нрава, быстро всё отпускал. Даже Ахиллу, редкими мгновениями задирающему нос, прощал многое. И сейчас вышло то же. Я робко ответил на его благость: прошелся носом по шее, напоминающей лебединую, осторожно провел по впадинке между длинной косточкой плеча, где собиралась влага, припал к ней губами. Ахилл затрепетал. Я осторожно боднул виском его плечо, прильнув к нему. - Он помнит тебя. - Ахилл запустил пальцы в колечки моих волос. - Всегда будет помнить. Он мягко оттягивает локоны, отчего я невольно запрокидываю голову – меня изучают нежные глаза, которые блестят тоской. "Прошу, не сердись, я сделаю всё, дабы утешить твою печаль", - немо говорит он. - Мать говорит, что их души возносятся на Олимп. - Ахилл всё ещё смотрел на меня. - Если они – агнцы на заклание, - я отвёл взгляд в сторону. - Нежертвенные животные возвращаются в землю, становятся частью подземной силы, - мне вспомнилась Фетида: снежной бледности кожа, преисполненные холодной злобой глаза, животрепещущий хохот... Я зажмурился – лишь бы не думать о её крючковатых пальцах, сдавливающих мою шею. - Патрокл? - Да? - он склонился надо мной – я понял это, когда непослушные вьющиеся, подобно тирсовой лозе, волосы защекотали мои щёки. - Он переродится. Только в ином обличии. - Тёплый поцелуй остался на моём лбу. Я едва не утопил Ахилла слезами. - Верю, - единственное, что смог произнести. - Значит, ты не злишься? - Ахилл довольно мурлыкнул себе под нос. - А должен? - я мягко улыбнулся. Такой же ласковой улыбкой ответил и он мне. Он был красив в свете закатного солнца. Стоило мне протянуть ладонь к его острой скуле, как он тут же вскочил поднятой борзыми ланью и понёсся в миртовые заросли, под юбку терновника. Опешив, я не сразу поднялся следом: лишь пару мгновений спустя двинулся на его поиски. Луговые травы устало приветствовали меня, цепляясь за полы туники. Я не стал его звать, кричать было бесполезно – не вернётся, пока не воплотит задуманное. Иволжий свист, подобный стимфалидам, доносился с дубовых крон, – мелодичный, мягкий, он словно убаюкивал – наверное, это мать лелеет птенцов. Я вслушался: с платана послышался бойкий голос дрозда. Он будто дразнился, задирал её, бедную. Внезапно она смолкла, отчего померещилось, что стих весь полесок. Сухой треск опавших ветвей испугал их. Он вспорхнул, громко захлопав крыльями. Натруженные ветви хрустнули сзади, за моей спиной. Я напрягся, готовый сорваться с места. Ахилл. Он где-то здесь. Надо найти его. Я не успел среагировать, не успел толком вооружиться – палка вполне сошла бы за подобие копья – как меня сбили с ног, повалив на мягкий ирисов полог. Горсть медного отлива волос покровом опустились на скулы и глаза. Ахилл, длинносогбенный, лежал поверх меня, довольно улыбаясь. - Нашёл... - Соскучился? - мурлыкнул он в привычной манере. Я так и не смог смахнуть его локоны с глаз. И тут я ощутил нечто мокрое, неприятное, растекающееся между нами. Я было подумал, это Ахилл так рад видеть меня, но тут он опустил глаза, посмотрел туда, где наши тела соединялись, и засмеялся. Мягкий румянец тронул его ланиты, распалившись до пунцового пиона. - Что это? Он лукаво поглядел на меня. - А ты как думаешь? Я старался держать лицо, не поддаваясь его провокации, но всё же не сдержался, – отвел взгляд вбок. - Твоё... нетерпение, - сипом ответил я. - Я настолько предсказуем? - он широко улыбнулся, обнажив едва проступающие уголки клычков. Я фыркнул. Он вновь залился бархатным смехом, но мгновение спустя уставился на меня. Осторожно, будто изучая, Ахилл взял что-то пурпурное, едва мелькнувшее возле моего взора. - Узнаёшь? Смоквы. Это были смоквы. Янтарно-медовый сок уже подсыхал на лице и груди, неприятно слипаясь с кожей. Я слизал небольшое млечное пятнышко возле краешка губ – мягкая патока растеклась по языку. Я вспомнил Менедема, горделивого, с непомерно раздутым самомнением. Он возвышался над желторотыми птенцами Пелея, не ставил в грош кого-либо, и всё время пытался подластиться к Ахиллу. По его милости мальчики, зверинец личностей и характеров, вынуждены были класть зубы на полку, если тому заблагорассудиться устроить представление: он забирал ломти хлеба или худые куски козьего сыра бросал их и втаптывал в пол. Менедем, подобно сатиру, отплясывал на костях человеческого здравомыслия, весело гогоча. И при этом он заставлял невысокого скромного мальчика аккомпанировать ему на флейте. Его боялись, но не чтили. Я старался не связываться с ним. Ахилл неуклюже вытер иссиня-чёрный плод, протянул его мне, угостив. Я улыбнулся, принимая лакомство. Я не хотел вспоминать Менедема и его извращенные пытки, не хотел думать о том мучительном голоде и сводящей с ума тошноте, приходившими поутру, поэтому с таким остервенением впивался в нежную кожицу смоквы, что сок стекал по подбородку, капая на грудь. И тут я заметил Ахилла. Завороженный, он не сводил с меня глаз. Бугорок на его шее колыхнулся, он смутился. - И когда ты только успел... - я решил перевести разговор на другой лад. - Это тебе не шишки собирать! - он довольно вскинулся, сменив трепет на сердечность. Ахилл с таким упоением разглядывал медленно тающий на моих устах плод, что совсем забыл рассказать то, ради чего устроил целый побег! - Мы можем сходить к нему. - Мягко мурлыкнул он. - Не стоит. Кажется, мой ответ его немного расстроил, но он не подал виду. Только я заметил, как Ахилл странно хмурится. - Патрокл, - позвал он чуть ли не сурово. - Ссадина, - вмиг с приказного перешёл на мягкий и ласковый. Ахилл засуетился: слез с меня, отчего я был раздосадован, присел рядом и стал бережно оглядывать мой локоть, по выступающей косточке которого стекал тоненький ручеек крови. Мне не было больно, но его, похоже, это не волновало, – каждое его "Вот тут не больно?", "А так?", "Не щиплет?" вызывало у меня лишь умиление. На все его квохтания я отвечал отрицательно. - Сейчас, сейчас, - целитель из него был, по правде говоря, никудышный. Врачевание - стезя совсем не его, но он выкручивался как мог. Ахилл разорвал часть подола туники, наскоро наложил на локоть двумя мотками, при этом вымазавшись с ног до головы кровью: казалось, это не я пострадавший, а он. - Чтобы не болело, - он неуклюже тронул губами повязку. Я соврал. Боль была, но терпимая. Нетерпимо было то, что Ахилл так быстро отпустил мою руку. - А это в качестве извинения, - сказал он чуть погодя, прижавшись к моим устам в тёплом поцелуе. Я поднял глаза и смотрел на облака точно так же как и налитые кровью глаза жертвенного бычка, которые в последний раз запечатлели дивный небесный цвет, прежде чем, сомкнувшись разом, вознестись с тлеющим дымом в обитель вечного лета. А где-то там, за гранью восприятия, послышался радостный лай.