любовь да?

Любовь, да? Панталоне не знал, как правильно её показывать. Да даже как чувствовать — будто эта способность была вырвана из него давным‑давно, оставив лишь зияющую пустоту там, где когда‑то могло что‑то быть. Вроде вот она — рядом, ощутимая, почти материальная… но всё не то. Всегда не то. А Дотторе и вовсе не знал, что это такое. Может, никогда и не знал. Или знал когда‑то — очень давно, так давно, что теперь это напоминало обрывок сна, который ускользает, стоит лишь попытаться ухватиться за него. Может, она выражалась в бесчисленных ночах, проведённых за разговорами? Долгие, тягучие беседы, где слова лились рекой, но ни одно так и не достигало сути. Или в неожиданных финансированиях со стороны банкира — щедрых, почти вызывающих, будто бы бросающих вызов: «Прими это. Прими и скажи, что это что‑то значит». Или в странных подарках от одного из клонов — нелепых, неуместных, но почему‑то цепляющих. В том, как Дотторе иногда задерживал взгляд чуть дольше положенного, а потом резко отворачивался, будто испугавшись собственной слабости. В случайных касаниях, которые могли быть случайными, а могли и нет. В молчании, которое иногда казалось громче любых слов. Панталоне мог перечислять это всё долгие часы. Дни. Месяцы. Годы. Слишком уж долго они пробыли друг с другом — так долго, что границы между «тогда» и «сейчас» размылись, а воспоминания перепутались с фантазиями. Он уже не мог сказать наверняка, что было на самом деле, а что он сам додумал, пытаясь заполнить пустоту. То самое «чувство» — окрыление, бабочки в животе, искра, вспышка, что‑то, что другие описывали с восторгом и трепетом. Панталоне никак не мог подобрать правильных слов. Мысли не хотели собираться — нет, даже не так. Их вовсе не было. Только гулкая тишина внутри, где когда‑то, возможно, что‑то жило. Он пытался вспомнить, когда в последний раз ощущал хоть что‑то похожее на тепло. Пытался вспомнить момент, когда всё начало рассыпаться. Но память словно стёрла эти страницы — или он сам их вырвал, не в силах вынести боли. Остались только обрывки: смех, который теперь звучал фальшиво, взгляды, в которых раньше читалось что‑то важное, жесты, потерявшие всякий смысл. После «этого» ничего не осталось. Ни чувств. Ни слов. Ни надежды. Только бесконечная, вязкая пустота, в которой он блуждал, снова и снова перебирая осколки того, что когда‑то могло быть любовью. Или не могло. Теперь уже не важно. Теперь уже всё равно.

***

Они никогда не предупреждали друг друга, чем и где будут заниматься. Это было негласным правилом — или, может, просто удобной формой отчуждения, которую оба приняли без слов. Так что, когда мужчины не было на очередном собрании, Панталоне не обратил внимания. На следующем — тоже. И на позаследующем. Сначала это казалось обычным делом. В конце концов, у каждого свои тайны, свои дела, свои… пропасти, в которые время от времени приходится нырять. Но через две недели это наскучило банкиру. Или, точнее, не наскучило — а начало давить. Тяжёлым, вязким ощущением, будто что-то неуловимо сместилось в мире, и он больше не мог притворяться, что всё в порядке. Он собрался пойти в лабораторию. Точнее, собирался — твёрдо, решительно, с намерением выяснить, куда исчез этот невозможный человек. Но его отвлекли. По «очень важному делу», разумеется. Одно дело перетекало в другое, часы складывались в часы, и вот уже за окном сгустились сумерки, потом наступила ночь, а потом, кажется, и утро. Время потеряло смысл, растянулось, как резина, и в какой-то момент Панталоне осознал, что сил идти куда-либо просто не осталось. На следующий день он начал искать. Посетил все возможные места, где мог быть «доктор»: те узкие улочки, куда тот иногда сворачивал, будто случайно; кафе с тусклым светом и запахом старого кофе; даже заброшенное здание на окраине города, где, по слухам, иногда появлялись странные личности. Везде — тишина. Пустота. Отпечатки чьих-то шагов, которые могли принадлежать кому угодно. Оставалась лишь лаборатория. Та самая, которую он никак не хотел посещать. Не из страха — хотя, может, и из него тоже. А из какого-то смутного предчувствия, что там он найдёт не ответы, а лишь новые вопросы. Вопросы, на которые не захочет знать ответов. Короткий стук в дверь. И тишина. Долгая, звенящая, почти осязаемая. Он подождал. Постучал снова — чуть громче, будто пытаясь пробудить что-то спящее внутри этого здания. Снова тишина. Панталоне толкнул дверь. Она поддалась слишком легко, словно приглашая войти — или предупреждая: «Ты не захочешь этого видеть». Внутри не было никого. Что уже было удивительно. Дотторе редко покидал это место надолго. Обойдя лабораторию всю, шаг за шагом, Панталоне пытался игнорировать «странные» вещи и предметы, которые попадались на пути: склянки с мутной жидкостью, чьи-то записи, испещрённые каракулями, странные механизмы, будто собранные в спешке. Всё это кричало о чём-то, но он не хотел слушать. Ни записки. Ни предупреждения. Ничего. Только холодный воздух, запах химикатов и ощущение, будто кто-то только что вышел из комнаты — буквально за секунду до его прихода. Некая тревожность съедала изнутри. Она разрасталась, заполняя собой всё пространство, вытесняя мысли, дыхание, надежду. Панталоне стоял посреди пустой лаборатории и вдруг осознал, что не знает, куда идти дальше. Не знает, что делать. Не знает даже, кого он ищет — того, кто исчез, или того, кто всё ещё надеется, что это просто очередная странная выходка, что вот-вот раздастся знакомый голос, прозвучит саркастичная реплика, и всё вернётся на круги своя. Но тишина не отвечала. Она просто была. Вечная, безразличная, окончательная. И в этой тишине Панталоне впервые почувствовал, как внутри что-то надломилось — тихо, беззвучно, необратимо.

***

А когда пошли слухи, что Дотторе хотят объявить предателем, мужчина не мешкался. В груди что-то дрогнуло — не страх, нет, скорее горькое, вязкое осознание: на этот раз всё по-настоящему. Он слишком хорошо знал, как рождаются подобные слухи: сначала шёпот за спиной, потом осторожные намёки, потом — целенаправленная кампания, где каждое слово подбирается с хирургической точностью, чтобы ранить поглубже, чтобы разъесть доверие, как кислота. Он и до этого слышал подобные слухи о нем. Много раз. Они возникали, как туман над болотом — зыбкие, расплывчатые, готовые рассеяться от первого порыва ветра. Панталоне лишь усмехался тогда, отмахивался, говорил себе: «Это не про него. Очередная глупость. Зависть. Недопонимание». И слухи действительно рассеивались, оставляя после себя лишь лёгкое раздражение да едкий привкус недоверия, который он старательно запивал крепким кофе, делая вид, что ничего не случилось. Но сейчас они не были таковыми. В них появилась плотность. Слова перестали быть просто словами — они обрели вес, форму, силу. Их поддерживали, повторяли, подкрепляли «доказательствами», которые появлялись словно из ниоткуда: чьи-то показания, подделанные записи, обрывки разговоров, вырванные из контекста, странные совпадения, будто нарочно собранные в одну картину. Всё складывалось в единую мозаику — мозаику, где Дотторе выступал главным злодеем, коварным изменником, готовым продать всех и вся ради собственных амбиций. Панталоне стоял у окна, глядя на улицу, где жизнь текла своим чередом, и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Мир вокруг казался нереальным, будто он смотрел на него сквозь толстое мутное стекло. Ещё вчера всё было на своих местах — их странные, но устоявшиеся отношения, осторожное доверие, молчаливое понимание. А сегодня… сегодня под ногами разверзалась пропасть, и он отчётливо понимал: если ничего не предпринять, Дотторе упадёт в неё — один, без поддержки, без шанса. Быстро собрав своих людей — тех немногих, кому ещё можно было доверять, — он проверил списки, перепроверил маршруты, убедился, что припасы и документы в порядке. Двинулся в путь — решительно, почти механически, будто тело действовало само, пока разум застыл в оцепенении. Каждый шаг отдавался в груди тупой болью. Он не бежал — нет, он спешил на помощь. Но разница между этими понятиями стиралась с каждой минутой. В голове крутились вопросы без ответов: Кто начал? Почему именно сейчас? Что Дотторе упустил? Кому из тех, кто называет себя его союзниками, можно верить? И самый страшный: А если уже слишком поздно? За спиной остался город — тот, что когда-то казался безопасным местом, где можно было хотя бы притворяться, что всё под контролем. Впереди — неизвестность, холодная и безликая. Панталоне оглянулся лишь раз, на мгновение, и тут же отвернулся. В горле стоял ком, а в груди — тяжесть, которую не унести ни в одном мешке, ни в одной повозке. Он шёл вперёд, а за ним, невидимый, но ощутимый, тянулся шлейф из разбитых иллюзий, оборванных связей и горького понимания: мир больше не будет прежним. И, возможно, они уже не будут прежними. Что бы ни ждало их впереди, возврата к тому, что было раньше, уже не будет.

***

Всё произошло слишком быстро — так быстро, что он даже не успел осознать, когда именно мир рухнул. Ещё мгновение назад всё казалось почти нормальным: планы, надежды, иллюзия контроля… А потом — резкий обрыв, пустота, тишина, в которой эхо последних слов звучало издевательски громко. Чувство опустошения до сих пор неприятно ныло внутри — не просто боль, а какая-то вязкая, тягучая пустота, будто из груди вырвали что-то жизненно важное и оставили лишь зияющую дыру. Она пульсировала в такт сердцебиению, напоминала о себе при каждом вдохе, при каждом движении. Пустота не собиралась исчезать — она оседала в костях, пропитывала каждую мысль, превращая воспоминания в острые осколки, о которые больно было спотыкаться. В руках вертелась опустевшая пачка сигарет. Он не помнил, когда выкурил последнюю — да и не важно это было. Пачка была пустой так же, как и он сам. Пальцы машинально мяли картон, сминали его, пытались придать хоть какую-то форму, но тот лишь покорно поддавался, безвольно сминался, как и всё остальное вокруг. Взгляд скользнул по окну: за стеклом медленно опускались снежинки, беззвучно ложились на подоконник, заметали следы на земле. Время шло, мир продолжал жить своей жизнью, а он застыл в одной точке — там, где всё сломалось. Где-то далеко, в глубине сознания, ещё теплилась мысль: «Может, это не конец? Может, ещё можно что-то исправить?» Но она тут же тонула в океане безысходности. Исправить? Что исправить? Того, что уже случилось, не вернуть. Слова сказаны, решения приняты, пути назад нет. Он сжал пачку в кулаке — слишком сильно, до хруста картона, до боли в пальцах. Но физическая боль не могла заглушить ту, внутреннюю, которая разъедала изнутри. Медленно разжал руку — смятая пачка упала на стол, словно символ чего-то потерянного, чего-то, что уже не собрать по кусочкам. Тишина. Только тиканье часов, отсчитывающих минуты в никуда. И это ощущение — что всё уже позади. Что самое важное осталось где-то там, в прошлом, за чертой, которую переступил. А впереди — лишь долгая, холодная жизнь, на которой нет места ни надежде, ни утешению. Только пустота. И опустевшая пачка сигарет в дрожащих руках.

***

— Тц, — закатив глаза, произнёс Дотторе, но в уголках губ уже дрогнула едва заметная усмешка. — А что, неправда? — рассмеялся Панталоне, откинувшись на спинку старого кресла. Оно скрипнуло под его весом, но выдержало — как выдерживало уже не первый год эти странные посиделки. — Нет, конечно, — ответил он, наблюдая, как младший из сегментов мечется из угла в угол, будто заведённая игрушка. Тот то замирал у книжных полок, то бросался к окну, то принимался расхаживать кругами, что-то бормоча себе под нос. Им двоим нравилось сидеть так — просто, без всякого смысла, и разговаривать ни о чём. В комнате пахло старыми книгами, воском от догоравших свечей и чем-то неуловимо домашним. Сквозь высокие окна пробивались лучи закатного солнца, золотили пыль в воздухе, ложились тёплыми пятнами на деревянный пол. Где-то вдалеке слышался гул города, но здесь, в этом уголке, время словно замедлялось. — Мне кажется, или у него в руках Глаз Бога Чайлда? — понизив голос, спросил Панталоне и кивнул в сторону беспокойного сегмента. — Возможно, — ответил Дотторе. Его взгляд на мгновение задержался на мальчике, потом скользнул обратно к собеседнику. Взгляды пересеклись — и улыбка появилась у обоих, почти одновременно, как по негласной договорённости. Не широкая, не громкая — но настоящая. Та, что появляется сама собой, когда рядом тот, кто понимает без слов. Тем вечером они наблюдали, как рыжеволосый бегал по всему дворцу, ища вора. Он то врывался в комнаты с драматичным возгласом, то прятался за колонной, то принимался допрашивать воображаемых свидетелей с серьёзным видом, который совершенно не вязался с его раскрасневшимся лицом и растрёпанными волосами. Панталоне не выдержал первым — расхохотался в голос, запрокинув голову. Дотторе лишь покачал головой, но глаза его смеялись. — Он когда-нибудь угомонится? — пробормотал он, но в голосе не было ни капли раздражения. — Вряд ли, — выдохнул Панталоне, вытирая выступившие от смеха слёзы. — И, знаешь… пусть не угомоняется. Дотторе на мгновение замер, словно обдумывая эти слова. Потом кивнул — коротко, но твёрдо. И снова посмотрел на мальчика, который в этот момент, вооружившись подсвечником вместо меча, готовился к очередной «схватке» с невидимым противником. В тот момент всё казалось таким простым, таким правильным. Солнечный свет, смех, тишина, которая не давила, а успокаивала. Мир был целым. И они были в нём — вместе.

***

— Ты не говорил, что всё дойдёт до этого… — чуть ли не шёпотом произнёс делец, снимая очки. Голова невероятно болела — тупой, пульсирующий гул отдавался в висках, мешая сосредоточиться. Напряжение буквально висело в воздухе, густое, почти осязаемое, словно перед грозой, когда первый раскат грома вот-вот разорвёт небо. В горле застряли слова — десятки, сотни слов, которые он хотел сказать, но не успел, не решился, не нашёл момента. — До «этого» и не дойдёт, — продолжал твердить Дотторе. Губы были сжаты в тонкую полосу, а взгляд — отстранённый, будто он уже где-то далеко, за гранью этого разговора. Он стоял у окна, и свет, пробивавшийся сквозь тяжёлые шторы, очерчивал его силуэт резкими контрастами: одна половина лица в тени, другая — в холодном свете. Панталоне сжал дужки очков так, что побелели костяшки пальцев. Ему хотелось крикнуть: «Посмотри на меня! Скажи правду!» — но вместо этого он лишь глухо спросил: — Ты уверен? Дотторе не сразу ответил. Он медленно повернул голову, и на мгновение их взгляды встретились. В этих глазах Панталоне увидел то, чего боялся больше всего: решимость. Ту самую, что не оставляет места для сомнений — и для возвращения. — Конечно, — наконец произнёс Дотторе, и его голос прозвучал слишком ровно, слишком спокойно. — Всё под контролем. Но воздух между ними дрожал от невысказанных слов. От вопросов, которые так и не были заданы. От обещаний, которые никто не посмел дать. Панталоне сделал шаг вперёд, словно пытаясь сократить это внезапно возникшее расстояние — не физическое, а то, что отделяло их друг от друга в эту минуту. — Если… если что-то пойдёт не так… — начал он, но запнулся. Язык не слушался. Всё, что он хотел сказать — «Не уходи», «Останься», «Пообещай, что вернёшься» — превратилось в комок в горле. Дотторе слегка улыбнулся — криво, почти насмешливо, но в этой улыбке не было веселья. Только усталость. И что-то ещё, что Панталоне не смог распознать. — Ничего не пойдёт не так, — повторил он, отворачиваясь к окну. — Просто поверь мне. Тишина. Тяжёлая, давящая. Часы на стене тикали слишком громко, отсчитывая мгновения, которые ускользали, как песок сквозь пальцы. Панталоне вдруг осознал, что вот он — момент, который потом будет преследовать его ночами. Тот самый миг, когда можно было что-то изменить. Сказать нужные слова. Удержать. Но он молчал. А Дотторе уже делал шаг к двери. — Я вернусь, — бросил он через плечо. И Панталоне понял — это не обещание. Это прощание. Дверь тихо закрылась. В комнате повисла пустота — такая же гулкая и холодная, как пространство, оставшееся после его ухода. Панталоне всё ещё держал в руке очки, будто они могли каким-то образом вернуть только что произошедший разговор, дать ему ещё один шанс. Но время ушло. И с каждой секундой расстояние между «сейчас» и «потом» становилось непреодолимым. Он сжал кулаки, чувствуя, как внутри что-то надламывается — тихо, беззвучно, необратимо. Ещё мгновение назад Дотторе был здесь. А теперь его не было. И оставалось только это ощущение — что он упустил что-то важное. Что-то, что уже не вернуть.

***

— Не дойдет значит… — Тон пытался говорить ровно, но в голосе предательски дрожала сталь. Он повторил слова друга, как будто пытаясь удержать в них тот смысл, который они оба так старательно прятали. Мужчина молчал. Его взгляд был прикован к багровым всполохам на горизонте. Молчание висело между ними, тяжелое и липкое, как предчувствие. — Разве это не восхитительно? — наконец выдохнул Дотторе. Его голос звучал почти буднично, но в нем таилась горькая насмешка над самим собой. — Дотторе… — тёмноволосый запнулся. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, но он тут же расслабил их, чтобы не выдать дрожь. — Посмотри. — Дотторе махнул рукой в сторону горящего Ирминсуля. Пламя пожирало древнее древо, но его глаза видели только профиль дельца. Он пытался игнорировать этот взгляд — прямой, почти отчаянный, — но каждый раз ловил себя на том, что ищет его снова. Ирминсуль пылал. Его черные ветви трещали и ломались, осыпая землю дождем из искр. Тень от дерева накрывала их, и в этом мраке даже воздух казался пропитанным пеплом. Ветер выл, как раненый зверь, и этот звук был громче всех слов, которые они когда-либо говорили друг другу. — Извини, я, похоже… — начал доктор, но слова застряли в горле. — Зашел в этот раз слишком далеко? — закончил за него Панталоне с кривой усмешкой. Его пальцы скользнули по рукаву Дотторе, на мгновение задержавшись на ткани, будто проверяя, реален ли он. — Возможно. — он сглотнул, ладонь сама собой поднялась и легла на плечо. Тот не отстранился. Наоборот, его тело на миг расслабилось, как будто этот простой жест снял с него невидимые оковы. Их руки сцепились. Объятие вышло крепким. Слишком крепким. Как будто они пытались впечатать друг друга в память. Фаеон чувствовал, как под его пальцами бьется пульс Дотторе — быстрый, неровный, будто отсчитывающий последние секунды. А потом губы Дотторе коснулись его губ. Это был не поцелуй — это был вопрос, на который не требовалось ответа. Нерешительное прикосновение, в котором смешались и прощание, и отрицание. Он ответил на него, и в этот миг мир вокруг перестал существовать. Они оба знали, что это конец. Но ни один из них не мог заставить себя поверить в это до конца. Их тела говорили громче слов: «Мы здесь. Мы вместе. Этого достаточно». Когда они наконец разомкнули объятия, Дотторе отвернулся к огню. Его голос прозвучал глухо, почти чужим: — Прощай, Фаеон. Фаеон не ответил. Он просто смотрел, как тень от горящего дерева медленно поглощает его друга. И в этом молчании было больше правды, чем в любых словах