Шесть невозможностей до завтрака и как в них поверить

      Синдром Тодда был впервые описан британским психиатром Джоном Тоддом в 1955 году. Официальное название – «Синдром Алисы в Стране Чудес» – звучит сказочно и безобидно, однако на деле это устойчивое искажение восприятия. Время то растягивается, заставляя каждую секунду длиться бесконечно, то схлопывается в короткий провал, в котором минута исчезает без следа. Пространство плывёт: стены комнаты отодвигаются на много метров, а собственные руки начинают выглядеть незнакомыми, непропорциональными, словно принадлежат кому-то другому. Тело вдруг наливается такой тяжестью, что невозможно оторвать затылок от подушки, или наоборот – делается невесомым, будто пол под ногами исчез, а конечности перестают ощущаться как свои.       Пациенты описывают это состояние по-разному: одни говорят в первую очередь о пульсирующей боли, которая зажимает половину головы и сопровождается вспышками света перед глазами, другие рассказывают про чувство, будто мир вокруг подменили, пока они на секунду прикрыли веки, третьи вообще молчат, потому что подходящие слова не находятся, а вставать на психиатрический учёт им не хочется. В литературе зафиксировано меньше двухсот подтверждённых случаев, но неофициальная статистика расходится с этими цифрами – их гораздо больше. Особый интерес вызывают данные среди людей, переживших клиническую смерть: у них синдром Тодда встречается в одиннадцать раз чаще. Почему так происходит, никто не знает, но мозг, побывавший за той гранью, возвращается обратно другим, иногда ему кажется, что он всё ещё остаётся там, а иногда – что «там» никуда не делось, просто затаилось и ждёт.       Со временем некоторые пациенты перестают различать, где заканчивается воспоминание и начинается сон, где сновидение незаметно перетекает в реальность, а где реальность истончается и сквозь образовавшуюся трещину проступает что-то ещё. Одна из пациенток – женщина тридцати четырёх лет, бухгалтер, без каких-либо психиатрических эпизодов в прошлом – на групповой терапии произнесла странную фразу. Она не жаловалась на искажение пропорций или чувство замедленного времени, а просто сказала:

«Я помню людей, которых не встречала. Я скучаю по ним. Это неправильно – скучать по тем, кого не существует».

      Её слова записали в протокол и заархивировали, а глубже разбираться никто не стал. Мужчина опустил крышку ноутбука, экран погас, оставив комнату в полутьме. Он запрокинул голову на спинку и уставился в потолок. Прошло десять минут, пятнадцать – он не шевелился, только пальцы правой руки медленно постукивали по подлокотнику. Спать не хотелось, да и за последнюю неделю это превратилось в привычку: засиживаться до трёх, до четырёх, иногда встречать рассвет в той же позе, в какой застал полночь.       Но сны всё равно приходили. Он видел одно и то же место, которое ощущалось как забытый маршрут, где каждый поворот на самом деле давно заучен. Вокруг стояла тишина, иногда ему казалось, что эта тишина произносит его имя прямо в затылок. Он резко оборачивался, ожидая увидеть кого-то за спиной, но каждый раз натыкался взглядом только на пустоту.       Часы на стене показывали 23:47. Он взял телефон с подлокотника, экран зажёгся, высветив пустую панель уведомлений. Последнее сообщение трёхдневной давности от неё лежало в чате без ответа: короткая фраза, уклончивая формулировка, точка в конце. Он смотрел на экран, пока тот не погас автоматически.

23:51

      Он отложил телефон экраном вниз на деревянный подлокотник. В комнате тишина, даже шум машин за окном исчез. Дождь, барабанивший последние полчаса по металлическому карнизу, стих вместе с ветром. Остался только он, жёлтый круг от лампы на стене, полоски теней от мебели на полу и отчётливое ощущение, будто кто-то стоит за плечом.       Мужчина не обернулся, потому что знал: в комнате никого нет, и одновременно знал, что это не совсем правда. Сны пытались просочиться в реальность: подменяя привычные звуки, удлиняя тени от ножек журнального столика, превращая пустую комнату в место, откуда только что кто-то вышел.       Полночь. Мужчина закрыл глаза, чтобы дать им отдых, и в тот же миг услышал звук внутри головы, похожий на тиканье. Он опустил взгляд на ноутбук: экран показывал недочитанную статью. Дальше шли отсканированные протоколы опросов, медицинские карты с замазанными фамилиями, короткие стенограммы с групповой терапии. Он прокрутил страницу вниз.       Пациент А., 28 лет. Клиническая смерть продолжительностью три минуты сорок секунд. Причина – остановка сердца после анафилактического шока.

«Я не видел света в конце туннеля. Я видел коридор с лампами. Они гудели… знаете, как в старых больницах? Я шёл по этому коридору не знаю сколько времени. Мне казалось будто бродил часами. В конце была дверь. Я взялся за неё… и проснулся в реанимации. Я до сих пор не знаю, что было за дверью. Но иногда мне кажется, что я должен был её открыть. И однажды придётся».

      Он перечитал последнюю строку дважды, после чего пролистнул дальше. Пациентка Д., 41 год. Клиническая смерть продолжительностью две минуты двадцать секунд. Причина – массивная кровопотеря во время операции.

«Там был человек. Он не представился. Просто сидел на стуле в пустой комнате и смотрел на меня. Я хотела спросить, кто он, но не могла говорить. Тогда он улыбнулся и сказал: «Пока нет». И я проснулась. Понимаете? «Пока нет». Как будто я вернулась временно».

      Временно. Он задержал взгляд на этом слове, оно зацепилось где-то на границе сознания. Мужчина потёр большим пальцем уголок глаза, прокрутил дальше. Пациент К., 35 лет. Клиническая смерть продолжительностью четыре минуты. Причина – утопление.

«Я не рассказывал этого врачам. Они бы списали на гипоксию. Но я помню всё. Я помню то место. Что-то… Будто кто-то построил декорацию нашего мира. Там было ужасно, жестокость, смерти, настоящий ад, в котором я выжил. Вы скажете – бред. Но я знаю, что я там был не один. Мы что-то делали там. Что-то важное. А потом всё исчезло. Я забыл. Нет, не забыл, меня заставили забыть. Я знаю, что там что-то было. Я чувствую это каждый раз, когда не могу уснуть. Каждый раз, когда смотрю в окно на пустую улицу. Каждый раз, когда слышу смех, который некому издавать».

      Он перестал читать и смотрел в одну точку на экране, но видел не текст, а что-то за ним, что-то подбиравшееся ближе с каждой прочитанной строкой. Часы на стене показывали 00:24.       Шунтаро медленно перевёл взгляд на телефон: экран оставался тёмным, никаких уведомлений, никаких имён, которые он ожидал сегодня увидеть. За окном не было слышно ни ветра, ни машин, город замер. Мужчина выдохнул, закрыл ноутбук, лампа у дивана коротко мигнула. Он не пошевелился. Только сердце без всякой причины пропустило один удар, кольнуло, а затем глухо ударило снова.

***

      – Думаешь, в этом есть смысл?       Девушка сидела на бетонных перилах рядом с ним, развернувшись лицом к ночному небу, её ноги бездумно болтались в воздухе. Вопрос прозвучал устало, она даже не повернула голову в его сторону. Чишия не сразу ответил, продолжая смотреть вперёд, туда, где за тёмной полосой пляжа угадывался залив, а холодный ветер с воды приносил солоноватый запах.       – Я не вижу другого выхода, – сказал он наконец.       Куина запрокинула голову к небу. Она качнулась назад, ловя равновесие, и снова выпрямилась, ухватившись пальцами за край перил.       – Почему ты не поделился этим с ней?       Чишия опёрся локтями о перила и опустил взгляд на песок, но фокусировался не на нём. Говорить Куине о том, что Мидзуки, можно сказать, сама заставила его это сделать, не стоило, потому что пришлось бы объяснять слишком долго и вытаскивать наружу слишком много деталей, которые Куина не поймёт, а если и поймёт – не примет. Не стоило рассказывать и о том, что Мидзуки не в курсе всех тонкостей и думает, будто он выполнит всё сам, своими руками, а он вместо этого нашёл другие руки – руки Арису и Усаги, которым можно доверить самую грязную часть работы, пока сам остаёшься в тени. Чисто из расчёта: если всё пойдёт не так, крайними будут они, а если сработает как надо – он всё равно получит то, что нужно.       – Зачем об этом рассказывать всему Пляжу? – ответил мужчина, так и не повернув головы в её сторону.       Куина странно скосила на него глаза. Затем она перевела взгляд вниз, на песок, и носком сандалии провела по нему линию.       – Но я думала, вы… близки.       Повисла пауза, заполненная только далёким шумом прибоя и музыкой, доносящейся из отеля.       – Это не так.       Куина снова посмотрела на него, на этот раз их взгляды встретились – в её глазах читалось что-то среднее между недоверием и разочарованием. Она мотнула головой из стороны в сторону.       – Она же привязана к тебе. Ты этого не видишь?       – Вижу.       – И?..       – Я не понимаю, что ты хочешь услышать от меня.       Куина спрыгнула с перил, мягко приземлившись на обе ноги, и шагнула к нему. Девушка ткнула указательным пальцем прямо в его грудь. Не больно, но точно в центр грудины.       – Да у тебя нет сердца, Чишия!       Он не отступил и даже не вздрогнул.       – До добра это не доведёт. Ты ещё вспомнишь мои слова.       Мужчина ничего не ответил, Куина пошла прочь, не оборачиваясь. Чишия остался стоять у перил, проследил взглядом, пока её силуэт не растворился в темноте, а затем двинулся в сторону отеля. Внутри возникло странное ощущение – пустота в груди, которая появилась без причины, и он не понимал, откуда это взялось.       Он шёл вдоль бассейна, где вечеринка кипела в самом разгаре: музыка стала громче, тел вокруг прибавилось, одежды на них – меньше. Мелькали знакомые лица, кто-то окликнул его по имени, он не обернулся, кто-то протянул пластиковый стаканчик с чем-то прозрачным, он прошёл мимо. Взгляд скользил по толпе, не задерживаясь ни на ком – искал что-то, сам не зная что.       Совет исполнителей сегодня был особенно долгим, Шляпник говорил о единстве, о том, что скоро колода будет собрана и тогда один из них отправится обратно – всё это Чишия слышал уже раз двадцать и мог бы пересказать с любой интонацией на выбор. Мысли были заняты совсем другим: как развернуть всё в свою пользу и сделать так, чтобы Мидзуки не догадалась раньше времени, чтобы план сработал как часы, чтобы никто не пострадал. Ну, или почти никто.       Он вышел в фойе и остановился, потому что здесь было слишком тихо. Погас свет. Не только в фойе, но и в коридорах, и в холле, и за полупрозрачными стеклянными дверьми, где должен был гореть дежурный свет. Чишия нахмурился. Генераторы стали сбоить, и ничего удивительного в этом не было: игроков на Пляже стало слишком много, нагрузка на сеть выросла, иногда свет вырубался на полчаса или на час, пока Агуни не отправлял своих людей чинить оборудование. Однако, его всё же смутило то, насколько тихо стало в здании.       Он прошёл по коридору своего этажа. Лампы на стенах не горели, только лунный свет из окон падал на пол. Чишия почти дошёл до своего номера, когда остановился, заметив боковым зрением, что дверь в номер Мидзуки приоткрыта. Это было странно, потому что она не оставляла дверь открытой никогда, ни при каких обстоятельствах, даже когда выходила на минуту. Он осмотрелся по сторонам: никого, только ряды закрытых дверей и бесконечный коридор, уходящий в темноту к пожарной лестнице.       Мужчина подошёл ближе и толкнул дверь кончиками пальцев – та бесшумно подалась. Внутри абсолютно темно, ни лунного света, ни отсвета от бассейна, ничего. Тюль у открытого окна развевалась на сквозняке: вверх, вниз, вверх, вниз. Он протянул руку к прикроватной лампе и щёлкнул выключателем, но ничего не произошло. Начало расти напряжение, реальность вела себя не так, как должна. Он шагнул к окну, чтобы отдёрнуть тюль и впустить в комнату хоть немного света, и только тогда заметил, что в углу, около кровати, на полу что-то есть.       Чишия резко обернулся. Мидзуки лежала на боку, поджав колени к животу. Волосы разметались по ковру, в темноте лицо казалось неестественно белым. Он сделал шаг, наклонился и аккуратно взял её за плечо.       – Мидзуки?       Она ожила мгновенно, как будто вовсе не спала, как будто ждала этого прикосновения. В едва пробившемся свете луны блеснула рукоятка ножа в правой руке. Движение было идеальным, даже можно сказать хирургически точным в плане жизненно важных органов: её рука взметнулась снизу-вверх, лезвие вошло ему в живот.       Чишия остолбенел, а затем медленно опустил взгляд. Его белоснежная кофта начала темнеть. Он даже не успел понять, что именно произошло, не успел даже осознать боль. Однако, Мидзуки не отпустила рукоять, наоборот, сжала пальцы со всей силы и провернула нож внутри. Теперь то он и прочувствовал весь спектр ощущений от того, как разрываются мышцы и сосуды.       – Ложь, – сказала она чужим голосом.       Девушка медленно присела, не отпуская рукояти, её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его лица. Чишия смотрел ей в глаза с немым вопросом, а затем опустился на колени, из его уголков губ потекли алые струйки, обрамляя подбородок и падая на её ладони.       – Ложь – твоё второе имя, ублюдок.       Мидзуки ещё раз прокрутила нож, заставив мужчину резко опустить голову ей на плечо, ударившись лбом об острые ключицы, и издать хлюпающий звук.       – Ты правда думал, что всё сойдёт тебе с рук?       Он поднял руку и накрыл её ладонь своей. Кожа Мидзуки была невероятно холодной. Чишия закашлялся, сморщившись от невыносимой боли, которая растеклась, кажется, по всему телу, поднял глаза и встретился с ней взглядом. Её зрачки не фокусировались на нём, а смотрели сквозь, в какую-то точку за его спиной, где не было ничего, кроме стены и колышущейся тюли. Лицо было лицом Мидзуки: каждая линия, изгиб губ, скулы, каждая ресница. Он прекрасно всё это помнил, но взгляд принадлежал кому-то другому. Тьма сгустилась, и последнее, что он заметил – её улыбку, застывшую перед глазами.       Чишия распахнул глаза и увидел солнце, бьющее в окно прямыми лучами, падающими прямо на лицо. Он зажмурился, заслоняясь ладонью. Мужчина лежал на диване в той же позе, в какой сидел ночью: голова запрокинута на подлокотник, правая рука свесилась на пол и касалась костяшками пола. Ноутбук на журнальном столике разрядился в ноль, экран был мёртв, отражая только размытое пятно окна.       В следующую секунду зазвонил будильник, он вздрогнул. Чишия потянулся к нему и выключил звук негнущимися пальцами, а затем провёл ладонью по лицу и нащупал мокрый лоб. Во рту стоял явственный металлический привкус. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках частыми глухими ударами. Рассвет за окном был самым обычным: серое небо над многоэтажками, горящие окна в доме напротив, кондиционер на стене мерно гудел, перегоняя прохладный воздух, а где-то на улице завелась машина, фыркнув глушителем. Мир был на своём привычном месте.       Он медленно выдохнул. В голове всплывали обрывки из статей, которые он читал ночью. «Я помню людей, которых не встречала». «Я скучаю по ним». «Временно». «Пока нет». Фразы крутились, как заевшая пластинка. И ещё одно, последнее, что он прочитал перед тем, как сон утащил его в темноту.       Пациент К., 35 лет.

«Я знаю, что я там был не один. Я забыл. Нет, не забыл – меня заставили забыть».

      Чишия сидел на диване и смотрел в пустой экран ноутбука. Телефон молчал. Сообщений не было.

***

      Последний стежок затянулся крошечным узелком, раздался общий выдох всех, кто стоял за этим столом. Хирургическая сестра тотчас сдвинула лоток с инструментами в сторону и принялась сворачивать использованную простыню, а вторая потянулась к аппарату, чтобы проверить показатели.       Девушка перевела взгляд на закрытые веки мальчика девяти лет и спокойно выдохнула. Ноги гудели, под веки словно насыпали мелкого песка, а пальцы одеревенели и плохо сгибались после четырех с половиной часов непрерывного удержания иглодержателя и пинцета. Операцию планировали начать с самого утра, сейчас она должна была находиться совсем в другом месте, но показатели ребенка поползли вниз, и ждать до следующего планового окна было бессмысленно.       Мидзуки бросила взгляд на большие настенные часы над дверью, где короткая стрелка уже ушла далеко за полуночную отметку, и подумала, что Шунтаро, скорее всего, уснул не дождавшись. Она направилась к выходу из операционной, кивнула медсестре-ассистентке и сняла с лица маску. Следом стянула латексные перчатки и выбросила их в мусорный лоток.       Уже в коридоре она остановилась перед стеклянной перегородкой и задержалась взглядом на профиле мальчика, который теперь казался совсем маленьким под светлой больничной простыней, и на медсестре, поправлявшей капельницу, та стояла к Мидзуки спиной, заслоняя собой половину постели. В голову сами собой полезли воспоминания: вот на этом самом месте, прислонившись плечом к дверному косяку, стояла Сэна. Она всегда улыбалась в конце операции и делала короткие, подбадривающие взмахи рукой.       Мидзуки опустила глаза в пол и надавила пальцами на переносицу. Сэна мертва, на её месте стоит теперь другой человек. Она мысленно отругала себя за то, что так и не смогла выбраться на мемориал в годовщину катастрофы: в тот день девушка с раннего утра встала, уже взялась за ручку входной двери, но телефон зазвонил раньше, чем она успела выйти, а затем дни закрутились слишком быстро, склеиваясь один с другим в сплошную полосу дежурств, консультаций и операционных протоколов.       Коридоры больничного крыла тянулись вперёд бесконечной чередой одинаковых дверей и тусклых указателей, Мидзуки шла, почти не глядя по сторонам, полностью погружённая в одну-единственную мысль – как она ляжет на диван в своём кабинете, подожмёт ноги и наконец заснёт хотя бы на пару часов. Она механически переставляла ноги, отмечая краем сознания шаркающий звук при каждом шаге по линолеуму.       В какой-то момент девушка резко остановилась, потому что поняла: по времени она уже должна была дважды дойти до нужной двери, но по бокам тянулись всё те же бледно-кремовые стены с наклейками животных. Она огляделась по сторонам, прикидывая, сколько прошла за последние десять минут, и решила, что, скорее всего, едва тащилась вперёд, а то и вовсе стояла, уставившись в пол перед собой. Мидзуки потёрла глаза кулаками, сильно надавив на веки, а когда убрала руки от лица, поняла, что свет в коридоре не горит. Она прищурилась, потом ещё раз протёрла глаза, уже осторожнее, но перед ней по-прежнему стояла плотная темнота, в которой с трудом угадывались очертания дверных проёмов.       Внутрь закралась тревога, хотя она тут же попыталась убедить себя, что в такой поздний час это крыло могли просто обесточить, чтобы свет не мешал пациентам в палатах. Нет, это не имело смысла: если бы щиток отключили по расписанию, всё равно горели бы хотя бы две тусклые дежурные лампы, как это всегда делали в ночные часы. Кто-то решил устроить дурацкий розыгрыш, и этот кто-то явно хотел, чтобы она переломала себе ноги в полной темноте. Сзади раздался неясный звук, то ли шорох, то ли скрип, Мидзуки резко сжала руки в кулаки, правая кисть немедленно отозвалась жуткой, простреливающей болью, а изо рта вырвался короткий, очень тихий вскрик. Она почувствовала, что кожа на руке стала влажной и тёплой, но в темноте невозможно было ничего разобрать. Мидзуки подумала, что после операции кисти онемели настолько сильно, что теперь отдают болью в старых шрамах, растягивая загрубевшую ткань.       Девушка приблизила ладонь к лицу, стараясь рассмотреть её в слабом отблеске, как вдруг с другой стороны коридора, напротив того места, откуда она пришла, послышались очень быстрые шаги. Сердце замерло на долю секунды, а потом ударило в грудь так, что Мидзуки физически ощутила толчок где-то в основании шеи. Она не понимала, откуда идёт звук, и кто приближается. Шаги ускорились, превратились в частый, сливающийся в одно целое топот, и появилось ощущение, будто на неё бежит целая толпа. Ноги приросли к линолеуму, как ни пытайся сдвинуть их с места, мышцы напряглись до дрожи, но ступни не слушались. Сердце колотилось прямо в ушах, заглушая всё остальное, Мидзуки смотрела в ту сторону, откуда приближался звук, чувствуя, как холод поднимается от поясницы к лопаткам. Она зажмурилась изо всех сил, как в этот момент сзади раздался щелчок и тихое гудение заработавшей лампочки.       Мидзуки открыла глаза и увидела, что за её спиной включилась табличка аварийного выхода, залившая участок пола и стену красноватым светом. Она стояла и смотрела в коридор перед собой, который теперь подсвечивался сзади этим единственным источником, и не видела перед собой ни одного человека – обычный больничный коридор, пустой, с одинокой каталкой, придвинутой к стене возле пятой палаты. Мидзуки опустила взгляд на ладони и заметила, что правая полностью залита кровью, такой густой и тёмной в красном свете лампы, что невозможно было разобрать даже очертания шрамов.       Девушка резко вдохнула, и тут за спиной послышался один-единственный шаг. Мидзуки развернулась всем корпусом и увидела высокую фигуру, которая полностью перекрывала собой свет от лампочки аварийного выхода, оставляя вместо лица и плеч сплошной чёрный контур. В этот момент её пронизал такой животный страх, что она начала пятиться, не отрывая взгляда от силуэта, а тот двигался прямо на неё, заслоняя собой всё больше и больше пространства за спиной. Силуэт приближался, Мидзуки, решившись, побежала что есть сил, но тяжёлый толчок в спину между лопатками опрокинул её вперёд. Она выбросила руки, готовясь удариться о пол, но вместо твёрдой поверхности под ладонями и коленями оказалась пустота, тело провалилось вниз, в чувство свободного падения, когда внутренности поджимаются к горлу, а уши закладывает от резкой смены высоты.       Кружка улетела со стола, ударилась об угол мусорной корзины и разлетелась на мелкие осколки, которые брызнули в разные стороны вместе с остатками кофе, заливая разбросанные по полу бумаги. Мидзуки резко подскочила, ударившись макушкой о металлический абажур настольной лампы, и попятилась назад, пока не упёрлась спиной в стену. Она судорожно пыталась отдышаться, хватая воздух короткими, рваными вдохами, и сразу поднесла правую ладонь к лицу, разглядывая её: кожа была чистой, без единой капли крови, только старая рубцовая ткань набухла и покраснела, а от основания большого пальца к запястью расходилась тупая, пульсирующая боль.       – У тебя всё в порядке?       Мидзуки отодвинула стул в сторону, неприятно царапнув ножками по полу, опустилась на корточки, прижав ладони к лицу и сильно растирая щёки и лоб. С дивана послышался тихий скрип пружин, затем пару шагов в сторону кулера у двери и звук наливающейся воды. Мужчина протянул ей чашку.       – Спасибо.       Она выпила воду в несколько глотков и почувствовала, как сердце постепенно замедляется, переставая отдаваться в висках. Шунтаро стоял над ней, спрятав руки в карманы белого халата, и смотрел спокойно, чуть склонив голову набок, задавая таким образом вопрос.       – Не обращай внимания… странный сон приснился, – Мидзуки поднялась на ноги, опираясь рукой о стену. – Ну и бардак я устроила. Когда я вообще успела уснуть?       Она оглядела бумаги на полу и тёмную лужицу кофе, которая уже начала растекаться под стол. Шунтаро бросил на неё долгий взгляд и вернулся к дивану, где снова взял в руки папку с отчётами и устроился на прежнем месте, закинув ногу на ногу.       – Примерно полчаса назад, – ответил он, перелистывая страницу. – Что удивительно, ведь сейчас пять часов вечера. Операция прошла тяжело?       Мидзуки начала собирать бумаги с пола, сортируя их на сухие и те, что уже пропитались кофе и пошли волнами, промокшие она выкидывала прямо в корзину, не глядя на текст.       – Я бы не сказала, что тяжело. Всё прошло успешно, просто долго и поздно, и это уже третья за неделю.       Мужчина ничего не ответил. Она высыпала осколки в корзину, отряхнула ладони и на секунду замерла, вспоминая, как после операции добрела до кабинета, рухнула на диван и уснула, даже не сняв халат, а проснулась от того, что Шунтаро зашёл в семь утра и спросил, почему она до сих пор на смене. Кошмар начался буквально также и был слишком реален, из-за чего она спутала прошлое и настоящее.       За окном по стеклу барабанил дождь. Ветки клёна за окном гнулись от ветра, а вода стекала сплошным потоком. Августовская духота, которая висела над Токио последние три дня, наконец разрядилась затяжным ливнем, влажность поднялась до такого уровня, что оконное стекло запотело изнутри, несмотря на работающий кондиционер.       Мидзуки снова налила себе кружку воды из кулера и поднесла к губам. Правая рука мелко дрожала, это было достаточно заметно, если присмотреться. За спиной не доносилось ни шороха перелистываемых страниц, ни тихого постукивания ручки по подлокотнику – он замер. Она физически ощутила его взгляд между лопаток, и от этого стало неуютно. Мидзуки сделала два быстрых глотка, поставила кружку обратно на подставку.       – Я сделаю обход. Примерно через сорок минут освобожусь. На улице продолжает лить как из ведра, я подвезу тебя, – сказала она, натягивая халат на плечи.       – Хорошо.       Мидзуки вышла в коридор, и только тогда заметила, что набрала воздух в лёгкие и не выдыхала, пока не оказалась по ту сторону. Девушка прижалась плечом к стене и зажмурилась. Шунтаро замечал всё – даже то, что, казалось, невозможно заметить. Он мог не смотреть в твою сторону, но слышал каждый сбивчивый вдох, каждую заминку перед ответом. И сейчас он точно понял, что с ней что-то не так. А она, вместо того чтобы остаться и придумать нормальное объяснение, просто сбежала. Мидзуки мысленно отвесила себе подзатыльник. Она до сих пор прячется от проблем как подросток. В груди на секунду кольнуло, и появилось странное ощущение будто всё это уже было.       Девушка прошла мимо поста медсестёр, где на экране монитора пульсировали линии кардиограмм, мимо каталки с чистым бельём, которую толкала пожилая санитарка, и свернула в коридор, ведущий к палатам. Мидзуки на ходу поправила ворот халата и в очередной раз напомнила себе, что нужно отдохнуть. Ночные дежурства, операции до утра, бесконечные отчёты – всё это навалилось за последний месяц плотной стеной, и теперь организм начал подавать сигналы тревоги. Сзади послышался голос старшей медсестры Мидзусимы-сан – та уже ждала её, чтобы начать обход, и всем своим видом давала понять, что задержка даже на минуту не приветствуется. Женщина передала Мидзуки стопку карт пациентов, развернулась на каблуках и двинулась по коридору так быстро, что девушке пришлось сделать два широких шага, чтобы нагнать её у первой палаты.       Мидзуки открыто улыбалась каждому ребёнку, присаживалась на край кровати и выслушивала жалобы на невкусную кашу, холодный чай и подушку, которая «слишком плоская, Мидори-сенсей, вы не представляете». Она трогала лоб маленькой Юны, проверяя температуру, поправляла съехавший катетер на руке мальчика Кэнто и обещала зайти ещё раз перед ночной сменой. В душе стало легче, на какое-то время она даже забыла о кошмарах и перестала разминать ноющую кисть.       Она сидела за столом в ординаторской, скрестив руки на груди, и смотрела в одну точку на столешнице. Перед ней лежала раскрытая карта пациента, но строчки расплывались перед глазами, потому что мысли снова свернули не туда. Вернее, туда. К нему.       Мидзуки вспомнила, как на прошлой неделе зашла в процедурную за стерильными перчатками и застала Шунтаро за разговором с новым интерном. Тот стоял, прижимая к груди планшет, и что-то спрашивал про послеоперационный уход за пациентом с протезированным клапаном. Он запинался на медицинских терминах и краснел, а Шунтаро стоял напротив, опершись бедром о край стола, и объяснял ему схему назначений антикоагулянтов. Не отмахивался, не отделывался коротким «посмотрите в протоколе». Стоял и объяснял так же спокойно, как разбирал на планёрке сложные случаи, только чуть медленнее, чтобы интерн успел записать. А когда парень наконец понял и закивал с облегчением, Шунтаро сказал: «Нормально. В следующий раз будете знать». Он засунул руки в карманы халата и вышел в коридор, а интерн ещё с минуту стоял с открытым ртом, глядя ему вслед, и по его лицу было видно, что он ожидал совсем другого – холодного тона, снисходительной усмешки, чего угодно, но не этого.       Мидзуки тогда прошла мимо, сделав вид, что ничего не заметила. Она взяла коробку с перчатками, вернулась в операционную и уже там поймала себя на том, что улыбается, и эта улыбка держалась на лице до конца смены. Она помнила, каким Шунтаро был, когда только устроилась в эту больницу. От него шарахались, интерны боялись задавать вопросы после того, как один из них при всех получил ответ «Это описано в учебнике за второй курс, который вы, очевидно, даже не открывали», а коллеги на общих собраниях предпочитали не садиться с ним рядом. Он не делал для этого ничего специально, просто был собой – говорил ровно то, что думал, не тратил время на любезности и не считал нужным кого-то ободрять. А теперь он тратил десять минут на объяснение схемы назначений парню, который в первый раз видел послеоперационного пациента. Что-то сдвинулось в нём и Мидзуки не могла перестать это замечать.       Раньше она гнала от себя такие мысли. Убеждала себя, что Шунтаро сидит ночами в её кабинете только потому, что его собственный кабинет находился рядом с кабинетом бывшего главного врача, а тот в свою очередь имел привычку заходить без стука и заводить долгие разговоры, от которых мужчина, по всему его виду был не в восторге. Дополнением к этому была Сэна, которая при любой возможности заглядывала к нему под любым предлогом – то спросить про график операций, то уточнить дозировку препарата, то просто «проходила мимо» и решила заодно поздороваться. Её кабинет был укрытием, где никто не трогал его вопросами и не требовал внимания. Это объяснение было простым, удобным и не требовало от Мидзуки никаких выводов. Она держалась за него целых три года, с того самого дня, когда он впервые без стука вошёл в её кабинет, сел на диван в углу, открыл папку с отчётами и просидел так до утра, не сказав ей и десяти слов за всю ночь.       В Киото, в реабилитационном центре у подножия горы, у неё не осталось ни работы, ни привычного графика, ни Шунтаро. Физиотерапевт выматывал её до предела – сжимать эспандер, разжимать, снова сжимать, снова разжимать, по десять подходов трижды в день, и каждое сжатие давалось жутко тяжело. Рука болела так, что она не могла спать по ночам, а когда удавалось забыться на пару часов, приходили кошмары. Времени на размышления оказалось слишком много и однажды, в три часа утра, сидя на больничной кровати и глядя на мокрый клён за окном, она призналась себе: она скучает. Не по операциям, не по токийским улицам, не по привычному ритму жизни. По нему. По тому, как он сидел на диване в её кабинете, закинув ногу на ногу, и перелистывал папки с историями болезней. По тому, как он молчал рядом с ней, и это молчание было более наполненным, чем любые разговоры. По запаху его парфюма, который она иногда чувствовала в коридоре ещё до того, как видела его самого.       Воспоминание о Стокгольме всё ещё грело, хотя прошло уже полгода. В последнее время она возвращалась к нему всё чаще, особенно когда реальность становилась слишком тяжёлой. Мидзусима-сан кашлянула, Мидзуки тут же одёрнула халат и выпрямилась на стуле. Она снова уставилась в карту пациента. Девушка прочитала первую строчку трижды, прежде чем смысл начал доходить. Затем взяла ручку и принялась заполнять протокол, стараясь не думать ни о чём лишнем. Получалось плохо. На лице застыла глупая улыбка.       – Вспомнили шутку?       – Что?       Мидзуки подняла глаза на Мидзусиму-сан, которая с невозмутимым лицом заполняла последние документы после обхода. Эта женщина внушала страх абсолютно всем в отделении, даже Шунтаро старался общаться с ней только в самых крайних случаях – переспорить её не удавалось ещё никому, и казалось, что, если она когда-нибудь уволится, вся больница рассыпется в прах за одну неделю. Мидзуки быстро выпрямилась и одёрнула халат.       – Извините.       Женщина выгнула бровь и посмотрела куда-то за её плечо поверх очков в тонкой оправе.       – Вас уже ждут, – произнесла она ровным тоном. – Поставьте подписи и идите на выходные.       Мидзусима-сан опустила взгляд обратно к бумагам и всем своим видом показывала, что разговор окончен, а лишних людей в ординаторской она не потерпит. Девушка развернулась на стуле и увидела Шунтаро – он стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, и ждал, засунув руки в карманы брюк.       – Я собрал твои вещи.       – Спасибо. Мне осталось подписать бумаги.       Она быстро пролистала документы, поставила подписи в трёх местах и протянула папку обратно старшей медсестре. Та приняла её молча, даже не подняв головы, Мидзуки почувствовала мимолётное облегчение от того, что хотя бы здесь обошлось без вопросов.       Они вышли в коридор и направились к лифту. В отделении стояла тишина, лампы приглушены, из палат не доносится ни звука, слышны только редкие шаги ночной смены за дальним поворотом. У лифта стояла Ая – та самая медсестра со значком в форме зайца на лацкане. Когда она увидела их вдвоём, её глаза на мгновение расширились, затем девушка торопливо нажала кнопку вызова и уставилась на табло с этажами так сосредоточенно, будто от этого зависела чья-то жизнь.       Мидзуки заметила этот взгляд и промолчала. Шунтаро, кажется, вообще не обратил на медсестру внимания или сделал вид, что не обратил, что было более вероятно. Двери лифта открылись, они зашли внутрь. Ая, помявшись секунду, пробормотала что-то про забытые бумаги и ретировалась. Мидзуки проводила её взглядом, нажала кнопку подземного этажа, и двери закрылись, отрезав их от коридора.       – Знаешь, мне иногда кажется, что персонал что-то надумывает, – сказала Мидзуки, глядя на своё отражение в металлической панели. – Ая уже вторую неделю шарахается, Мидзусима-сан на прошлом собрании как-то странно на меня посмотрела, когда ты зашёл в ординаторскую, а санитарка из пятого крыла вообще спросила, не планируем ли мы взять отпуск в одно время.       Шунтаро стоял, прислонившись плечом к стене лифта, и слушал.       – И что ты ей ответила?       – Что мы не планируем, потому что отделение развалится без нас обоих одновременно.       – Разумно.       – Но она не поверила, – усмехнулась Мидзуки и опрокинула голову на стену.       Шунтаро хмыкнул.       – Люди всегда ищут объяснения тому, чего не понимают, – сказал он, поворачивая голову в её сторону. – И слишком любят лезть в чужую жизнь.       – И тебя это совсем не беспокоит?       Мидзуки повернулась к нему лицом.       – Нет. И не думаю, что должно.       Девушка улыбнулась и отвела взгляд. Лифт мягко дёрнулся и остановился. Двери начали разъезжаться в стороны, впуская холодный воздух подземной парковки. Шунтаро вышел первым, она задержалась на секунду, глядя ему в спину, а потом догнала и пошла рядом. Машина выехала с парковки и влилась в поток вечерних огней. Дождь барабанил по крыше, дворники мерно скрипели, размазывая воду по стеклу, а встречные фары отражались в мокром асфальте длинными полосами. Мидзуки переключила передачу, обгоняя медленный грузовик, и покосилась на Шунтаро. Тот сидел, откинув голову на подголовник, и смотрел в боковое окно. Она задержала взгляд на его профиле и вернулась к дороге.       – Отец звонил. Во вторник, кажется. Спрашивал, не хочу ли я приехать в воскресенье на одэн. Говорит, сам приготовит. Я сначала даже не поняла, о чём он, потому что он вообще-то не готовит. И голос у него такой, знаешь... Как будто он ждал, что я удивлюсь, и боялся, что не поверю. Такой... оживлённый, что ли. Я таких интонаций у него лет десять не слышала.       Шунтаро перевёл взгляд от окна на неё.       – И ты удивилась.       – Ещё как. Я даже переспросила, а он в ответ начал перечислять ингредиенты с такой гордостью, будто сдавал экзамен.       Рядом послышалась тихая усмешка.       – Я иногда смотрю на него и совсем не узнаю. Он звонит каждую неделю и спрашивает, как прошла операция, поела ли я, не забыла ли зонт. Это так странно, что я до сих пор не могу к этому привыкнуть. Беру трубку и первые несколько секунд жду, что он скажет что-то другое. Что-то... прежнее. Хотя знаю, что не скажет.       Шунтаро ничего не ответил. Он сидел, откинув голову на подголовник, и смотрел в боковое окно. Мидзуки чувствовала, как напряжение понемногу отпускает её плечи, и была благодарна ему за это молчание. Она рассказала не всё – только верхний слой, не проваливаясь в детали, которые всё ещё причиняли боль. Она сказала, что отец не был хорошим отцом в её детстве, Шунтаро принял это без единого уточняющего вопроса. Сказала, что они не общались много лет, что после катастрофы, когда открыла глаза в больничной палате, отец сидел у кровати, держал её за руку обеими ладонями и рыдал. Он не пропустил ни одного дня, пока она лежала в коме.       Мидзуки не стала рассказывать Шунтаро всё в подробностях. Не стала говорить про психолога, к которому они пошли вместе через месяц после её выписки. Не сказала и про шрам на спине. Всё это было слишком личным и слишком тяжёлым, чтобы выгружать на него. Но даже короткие рассказы он слушал так, будто понимал и без подробностей.       – Он изменился.       – Сильно, – кивнула она и на секунду оторвала правую руку от руля, чтобы убрать волосы с лица. – Иногда мне кажется, что он пытается наверстать всё, что не сделал за двадцать семь лет, и спешит, потому что боится не успеть. Это неловко и слегка трогательно, я не всегда знаю, как на это реагировать.       Мидзуки снова сжала пальцы на руле от того, что подбирала слова для того, что хотела сказать дальше. Шунтаро заметил этот жест.       – Ты хочешь поехать.       – Хочу, – выдохнула она. – Только...       Он дослушал тишину, которая повисла после этого «только», и произнёс без вопросительной интонации:       – Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой.       Девушка выдохнула.       – Да. Если ты не против. Это не обязательно, и я понимаю, что это странно звучит, но я подумала, что если ты… Мне будет спокойнее.       – Хорошо.       Она повернула голову. Шунтаро смотрел на дорогу, его профиль на фоне проносящихся за окном фонарей был спокойным и абсолютно ничего не выражающим.       – Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным.       – Если бы я чувствовал себя обязанным, я бы сказал «возможно, я подумаю». И ты бы знала, что это значит.       – Да, обычно это значит «нет».       Девушка покачала головой и улыбнулась.       – Знаешь, ты мог бы хотя бы притвориться, что слегка волнуешься.       – Мне не восемнадцать, чтобы так переживать, – усмехнулся мужчина.       – Ну да, для сердца вредно.       Мидзуки тихо усмехнулась и, бросив короткий взгляд вправо, заметила, как уголки его губ тоже дёрнулись вверх. Они остановились на светофоре у перекрёстка. Красный свет отражался в большой луже у обочины, капли дождя расходились по воде кругами. Девушка размяла пальцы и вдруг поняла, что если не спросит сейчас, пока между ними ещё висит это тепло от разговора, то не спросит уже никогда. Она набрала воздух в лёгкие и повернулась к нему.       – Шунтаро, я хотела поговорить и всё не могла подобрать момент… Тебя не мучают кошмары? После всего этого… После катастрофы.       Мужчина не повернул головы. Он продолжал смотреть в окно, но Мидзуки заметила, как его пальцы на долю секунды сжались на колене, а затем расслабились.       – Нет.       Одно слово. И совершенно без интонации. Мидзуки кивнула, переключила скорость и нажала на газ. Она вела машину и чувствовала, как внутри что-то медленно оседает, утрамбовываясь в тяжёлый комок где-то между грудной клеткой и горлом.

«Неужели всё так, как я думала…».

      Она не смотрела на него, боялась, что если посмотрит, он всё прочитает по её лицу, как читал всегда.       – А что за сны? – вдруг спросил мужчина, Мидзуки вздрогнула от неожиданности.       – Ничего конкретного, – ответила она быстрее, чем следовало. – Просто иногда какая-то ерунда снится. Усталость, наверное.       Он ничего не сказал, только коротко кивнул, и они снова замолчали. Мидзуки включила радио просто чтобы заполнить пространство, оставшуюся часть пути ехали под приглушённый джаз и шум дождя. У его дома она остановила машину и заглушила двигатель. Шунтаро задержался на мгновение, положив руку на дверную ручку, и посмотрел ей в глаза.       – Ты как, нормально доедешь?       – Да, я высплюсь, и всё будет в порядке, – улыбнулась девушка. – Ты… приедешь завтра?       – Конечно.       Он задержал на ней взгляд, затем открыл дверь и вышел под дождь. Мидзуки смотрела в зеркало заднего вида как он идёт к подъезду медленнее обычного, хотя погода на улице была не из располагающих к прогулке. Она знала эту походку наизусть – он о чём-то размышлял, прокручивал в голове какую-то мысль и не торопился заходить внутрь, пока не додумает до конца. Девушка подождала, пока за ним закроется дверь, и только тогда тронулась с места.       За углом Мидзуки свернула к обочине, остановила машину и включила аварийку. Несколько минут она сидела неподвижно, глядя в одну точку на приборной панели. Его «нет» всё ещё висело в воздухе, она прокручивала этот момент снова и снова, а затем потёрла лицо ладонями, посмотрела на часы и перестроилась в крайний правый ряд. До семинара оставалось сорок минут, и если не попадёт в пробку у моста, то успеет.       Корпус Института психологии при Токийском университете стоял на холме в районе Бункё, и даже в этот поздний час перед главным входом горели фонари, а сквозь стеклянные двери пробивался тёплый свет. Мидзуки припарковала машину на гостевой стоянке, заглушила двигатель и несколько секунд смотрела на капли, ползущие по лобовому стеклу. Дождь стих до мелкой мороси, но ветер оставался порывистым. Она вышла из машины и быстро пересекла парковку, стараясь не наступать в лужи.       Мидзуки прошла мимо стойки охраны, где пожилой мужчина в форменной куртке читал газету, даже не подняв головы, и свернула к лестнице на второй этаж. Семинар проходил в аудитории 204 – небольшом помещении с рядами деревянных столов и маркерной доской, на которой уже были написаны несколько терминов на английском. Девушка села на своё привычное место в пятом ряду у окна, достала из сумки потрёпанный блокнот и ручку. Она огляделась: в аудитории сидело человек пятнадцать, большинство – студенты и интерны медицинского факультета, несколько человек постарше в гражданской одежде и одна женщина в деловом костюме, которая выглядела так, будто пришла сюда прямо с совещания. Новых лиц Мидзуки не заметила.       Профессор Исида появился ровно в восемь – сухощавый мужчина лет шестидесяти с седыми волосами, зачёсанными назад, и в очках, которые он постоянно поправлял на переносице. Сегодня он говорил о нейропсихологических последствиях клинической смерти – о том, как мозг, оказавшийся на грани гибели, перестраивает свою работу и иногда выдаёт феномены, которые невозможно объяснить одной лишь гипоксией.       – В две тысячи четырнадцатом году группа голландских исследователей под руководством Пима ван Ломмеля опубликовала результаты двадцатилетнего наблюдения за пациентами, пережившими остановку сердца, – начал он и взял с кафедры маркер, чтобы написать цифру на доске. – Из трёхсот сорока четырёх пациентов восемнадцать процентов сообщили о сохранении сознания в период, когда мозг не демонстрировал электрической активности. Восемнадцать процентов. Среди описанных феноменов – ощущение выхода из тела, движение через туннель, встреча с умершими родственниками и, что самое интересное, целостные, последовательные переживания, которые пациенты описывали не как вспышку или образ, а как полноценный опыт продолжительностью в часы, дни, а в некоторых случаях недели субъективного времени.       Мидзуки записывала, почти не глядя в блокнот. Она подчеркнула «часы, дни, недели» дважды и обвела эти слова. Её блокнот был заполнен на три четверти такими же записями: даты семинаров, имена исследователей, термины, которые она потом искала в интернете по ночам, лёжа в постели и пытаясь не разбудить Шунтаро, если он оставался у неё. Она листала страницы и видела, как аккуратные заметки первых семинаров сменяются торопливыми каракулями последних недель.       – Вопрос, который занимает нас сегодня, – продолжал профессор Исида, остановившись у доски и поправив очки, – заключается не в том, существуют ли эти переживания. Они существуют, это задокументированный факт. Вопрос в том, что они собой представляют с точки зрения психики. Являются ли они защитным механизмом, который мозг запускает в критический момент, чтобы смягчить ужас перехода? Или это нечто иное?       С заднего ряда поднял руку молодой парень с растрёпанными волосами. Профессор кивнул ему.       – Профессор, а как вы относитесь к теории о том, что это просто галлюцинации, вызванные выбросом диметилтриптамина? Я читал исследование доктора Стрэссмана, и там довольно убедительно описано, что ДМТ способен вызывать переживания, очень похожие на околосмертные.       – Хороший вопрос, – Исида снял очки и начал протирать их платком, который извлёк из нагрудного кармана. – Доктор Стрэссман действительно провёл важную работу, и я рекомендую ознакомиться с ней всем, кто интересуется темой. Однако у его теории есть два слабых места. Первое: на сегодняшний день нет убедительных доказательств того, что человеческий мозг способен синтезировать ДМТ в количествах, достаточных для вызывания столь сложных и продолжительных переживаний. Второе, и это более важно: пациенты, пережившие клиническую смерть, описывают свой опыт не как хаотичную галлюцинацию, а как структурированную, последовательную реальность с собственными правилами, временем и, заметьте, моральными дилеммами. Галлюцинации так не работают, потому что фрагментарны.       Мидзуки перестала писать и подняла голову. Моральные дилеммы. Правила. Структура. Она опустила взгляд в блокнот и увидела, что на полях, среди стрелок и подчёркиваний, её собственная рука вывела слово «игры». Она не помнила, когда написала это, и не узнавала собственный почерк.       Семинар подходил к концу. Профессор закончил лекцию и теперь отвечал на последние вопросы, стоя у своего стола и собирая бумаги в кожаную папку. Мидзуки осталась сидеть, делая вид, что дописывает заметки, хотя на самом деле просто ждала, пока остальные разойдутся. Она хотела задать профессору один вопрос, который не решалась озвучить при всех – боялась, что её примут за одну из тех пациенток, что пишут исследователям длинные письма с рассказами о голосах в голове.       Когда аудитория опустела, она подошла к кафедре и остановилась, не зная, с чего начать. Профессор поднял на неё глаза и улыбнулся.       – Мидори-сан, вы снова здесь. Кажется, это ваш десятый семинар за последний месяц, если я не сбился со счёта, – он закрыл папку и отложил её в сторону, давая понять, что не торопится. – Вас что-то особенно тревожит? Или захотели сменить направление деятельности? Обычно на мои семинары записываются студенты… а не опытные врачи.       Она сжала блокнот в руках.       – Профессор, – начала она и замолчала, подбирая слова. – Вы говорили о пациентах, которые описывают свой опыт как полноценную жизнь с правилами, временем и моральными дилеммами. Скажите... если человек помнит такой опыт не как размытый образ, а как последовательные события, которые длились неделями, и если эти воспоминания возвращаются не сразу, а фрагментами, которые со временем становятся всё более детальными... – она запнулась и сглотнула. – Что это означает с точки зрения психиатрии?       Профессор снял очки и положил их на стол, стеклом вниз. Он смотрел на неё долгим, изучающим взглядом.       – Вы говорите о себе.       Мидзуки поняла, что возражать бесполезно. Она кивнула.       – Я изучаю этот феномен двадцать лет и скажу вам то, что не говорю на лекциях, потому что это выходит за рамки академической осторожности, –он опёрся ладонями о край стола. – Некоторые пациенты, особенно те, чья клиническая смерть была продолжительной, возвращаются с чем-то, что не укладывается в понятие галлюцинации. Они возвращаются с опытом, который изменил их. И иногда этот опыт пытается прорваться обратно через сны, телесные ощущения, воспоминания, которые не должны существовать. Это не обязательно означает, что вы сходите с ума. Это может означать, что ваш мозг пытается интегрировать то, что с вами произошло, в вашу текущую жизнь. И чем сильнее вы сопротивляетесь, тем агрессивнее становятся симптомы.       Мидзуки слушала, не дыша, и чувствовала, как её пальцы впиваются в обложку блокнота.       – Что же делать в таком случае? – спросила она тихо.       Профессор взял со стола визитку и протянул ей.       – Для начала – перестаньте думать, что вы одна. Это мой личный номер. Если захотите поговорить не как лектор и слушатель, а как исследователь и пациент – позвоните, – он помолчал, подбирая слова, его пальцы рассеянно поглаживали край папки. – А во-вторых... подумайте, есть ли кто-то, кому вы можете рассказать об этом. Кто-то, кто пережил то же самое.       Мидзуки взяла визитку и провела большим пальцем по тиснёным буквам. Она хотела сказать «спасибо», но слова застряли в горле, поэтому просто коротко поклонилась, развернулась и вышла из аудитории. В коридоре девушка остановилась, прислонившись плечом к стене, и ещё раз посмотрела на картонный прямоугольник в своей руке. Позвонить по этому номеру означало переступить черту, после которой её состояние перестанет быть тайной, и она не знала, готова ли к этому. Мидзуки аккуратно спрятала визитку в кошелёк, и сказала себе, что подумает об этом завтра, на свежую голову.       Девушка села в машину и завела двигатель. Мидзуки выехала с парковки и направилась в сторону дома, стараясь держаться правого ряда и не разгоняться больше шестидесяти километров в час. Веки налились тяжестью, она приоткрыла окно, чтобы холодный воздух ударил в лицо, и ветер тут же растрепал волосы, заставив щуриться, но сонливость не проходила.       Она думала о завтрашнем разговоре с Шунтаро, который планировала уже неделю, хотя могла сказать намного раньше, когда всё только началось. Представляла, как он войдёт в её квартиру, пройдёт на кухню. Она скажет: «Нам нужно поговорить». Он сядет за стол, возьмёт кружку с чаем, которую она поставит перед ним, и будет смотреть своим обычным, ничего не выражающим взглядом, ожидая, пока она начнёт. И что она скажет?

«Мне кажется, я схожу с ума»?

«Мне снятся люди, которых я не должна помнить, и места, где я не была»?

«Каждую ночь я умираю во сне, и когда просыпаюсь, мне кажется, что это не сон, а воспоминание»?

      Он выслушает. Потому что он всегда слушал, даже когда делал вид, что ему всё равно. Но что ответит? «Тебе нужен врач» – и это будет правильно, разумно и совершенно бесполезно, потому что врач у неё уже есть, и таблетки тоже есть, а кошмары никуда не делись.       Машина качнулась, Мидзуки резко распахнула глаза, понимая, что последние несколько секунд она ехала с закрытыми веками. Сердце ухнуло в груди, она вцепилась в руль обеими руками и выровняла колёса. Фары осветили пустую дорогу впереди: мокрый асфальт, редкие фонари и ветки деревьев, нависающие над проезжей частью. Она глубоко вдохнула, потом выдохнула, сосчитала до четырёх и снова вдохнула, как учил её когда-то отец в подвале полицейского участка.

«Не спать. Не спать. Ещё десять минут, и ты дома».

      Человек стоял прямо посреди дороги, в двадцати метрах впереди, свет фар выхватывал его фигуру из темноты – высокий, сутуловатый, в тёмной одежде, которая висела на нём мешком. Его лицо было размытым, но Мидзуки видела его улыбку. Широкую, растянутую от уха до уха. Человек не двигался. Он стоял и смотрел прямо на неё.       Девушка ударила по тормозам. Машина завизжала покрышками по мокрому асфальту, её занесло вправо, затем влево, руль вырвался из рук и провернулся сам собой, она остановилась в каких-то сантиметрах от фигуры. Ремень безопасности впился в грудь, голова дёрнулась вперёд, а потом откинулась на подголовник с такой силой, что в затылке запульсировало. Двигатель заглох. В салоне стало тихо, слышен только стук собственного сердца в ушах и учащённое дыхание.       Она сидела, вцепившись в руль побелевшими пальцами, и не могла пошевелиться. Перед глазами всё ещё стояла эта улыбка. Мидзуки зажмурилась, досчитала до пяти и открыла глаза снова. Человек на дороге исчез, а на его месте стоял парень в расстёгнутой ветровке поверх футболки, с растрёпанными волосами и испуганным лицом. Он выставил перед собой руки ладонями вперёд, будто хотел показать, что с ним всё в порядке, что он жив и что она его не задела.       Мидзуки рванула дверную ручку, вывалилась из машины и на негнущихся ногах сделала несколько шагов к нему. Её трясло так, что зубы стучали друг о друга, а пальцы, которыми обхватила себя за плечи, дрожали и никак не могли ухватиться за ткань кофты.       – Ты... ты в порядке? Я тебя не задела? Ты откуда взялся? Ты стоял прямо на дороге, я не заметила, я... – активно жестикулировала девушка.       – Ты куда вообще смотришь? – парень шагнул к ней, опуская руки. – Я в порядке. Тормоза отменные, а ты что? Уснула за рулём?       Незнакомец переминался с ноги на ногу и хмурился, но было видно, что он пытается держать себя в руках.       – Ты выскочил из ниоткуда! – Мидзуки обвела рукой улицу. – Дороги пустые, я не ожидала, что какой-нибудь безумец захочет выпрыгнуть из кустов.       – Я переходил дорогу на пешеходном и не думал, что какая-то сумасшедшая захочет поиграть в бильярд, – он кивнул в сторону светофора, который мигал жёлтым. – Ты вообще заметила, что тут переход? Или всегда так ездишь?       Мидзуки проследила за его взглядом, увидела разметку «зебры», которую пересекла, не сбавляя скорости, и городскую камеру на столбе, направленную прямо на этот участок дороги. Она выдохнула и прикусила язык. Права были нужны ей позарез.       – Извини, – сказала она, потирая лоб. – Я могла прикрыть глаза на мгновение. Сбивать тебя в мои планы сегодня не входило.       – Сегодня? – он выгнул бровь и сунул руки в карманы джинсов. – То есть завтра всё может быть?       Мидзуки уставилась на его ухмылку с недоумением, но через пару секунд сама покачала головой и усмехнулась.       – Тяжёлый день, да? – спросил он уже мягче.       – Не то слово.       Парень оглядел её с ног до головы, задержав взгляд на её руках, которые всё ещё дрожали, и на мокрых кроссовках, в которых она стояла прямо в луже.       – Ладно, давай ключи, припаркую твою машину, чтобы людей до утра осталось в том же количестве, – парень протянул раскрытую ладонь.       Мидзуки нахмурилась.       – Зачем тебе это?       – Затем что ты сейчас сядешь обратно, уснёшь через три минуты и въедешь в столб. Иди на набережную, воздухом подыши, – он пошевелил пальцами, требуя ключи.       Мидзуки хотела отказаться, сказать, что сама справится, что не нуждается в помощи незнакомого человека, которого чуть не сбила, но вместо этого просто кивнула и протянула ему ключи. Парень взял их, развернулся и направился к машине. Через минуту та уже стояла у обочины с включёнными аварийными огнями, а он вернулся к ней и кивнул в сторону набережной.       Они перешли дорогу и остановились у каменного парапета. Вода в заливе была чёрной и гладкой, только вдалеке дрожали отражения огней с другого берега – окон какого-то отеля, рекламный щит, цепочка фонарей вдоль моста. Мидзуки оперлась ладонями о камень и сделала несколько глубоких вдохов. Парень встал рядом, оставив между ними расстояние вытянутой руки.       – Нираги, – сказал он и повернулся к ней. – Раз уж мы тут вдвоём торчим посреди ночи, можно познакомиться. А то неудобно: ты меня чуть не переехала, а я даже не знаю, кого благодарить за острые ощущения.       Мидзуки подняла на него взгляд. Что-то в его чертах казалось невероятно знакомым, но она отогнала эту мысль. Мало ли похожих лиц в Токио, а после бессонной ночи тем более.       – Мидори, – ответила она.       Девушка обратила внимание на его шею и ключицы, по которым тянулись странные шрамы, которые в тусклом свете было сложно разобрать.       – Разглядываешь? Да ладно, я не стесняюсь. Смотри, если интересно.       Он дёрнул воротник вниз, обнажая шею полностью. Стали видны рубцы, уходящие глубоко под ключицы, местами стянутые так, что кожа блестела. Мидзуки непроизвольно отметила характер повреждений: термический ожог третьей степени, контрактура, множественные рубцовые деформации. Она моргнула и заставила себя посмотреть ему в лицо, а не на шрамы.       – Красиво, правда? Как будто меня кто-то за шею подержал над костром, – он говорил с неуместно лёгкой усмешкой. – Хотя по факту это был просто бетон. Горячий бетон и арматура.       Парень отпустил воротник и снова засунул руки в карманы ветровки. Мидзуки не знала, что ответить в такой ситуации, но вдруг ее осенило.       – Ты при катастрофе пострадал?       – Ну да. Полгода в больнице, потом ещё год реабилитации. Лицо, кстати, сейчас выглядит намного лучше, чем сразу после. Если бы встретились тогда, я бы понял почему бы ты захотела меня сбить.       Мидзуки перевела взгляд на воду. Все стандартные фразы про «мне жаль» или «ты сильный человек» казались фальшивыми и неуместными. Он явно не ждал сочувствия, скорее проверял её реакцию. И тогда она закатала правый рукав кофты, обнажая предплечье и запястье.       – Меня отбросило под деревья, когда всё случилось, – сказала она, проводя пальцем по самому длинному рубцу, который начинался у шиловидного отростка и уходил под манжету. – Открытый перелом в трёх местах, разрыв сухожилий. И… сердце остановилось на минуту.       Нираги посмотрел на её руку, затем перевёл взгляд на лицо. Что-то в его глазах изменилось.       – Минута, значит, понимаю о чём ты, сам через это прошёл. Это много. Говорят, многие это пережили. А кто-то и не пережил.       Он посмотрел в сторону дороги, где одинокие фары редких машин прорезали темноту и исчезали за поворотом.       – Только рука – это всё-таки не лицо. Тебе проще.       – Не спорю, – она опустила рукав и поправила манжету. – Я просто подумала, что могу поделиться. Задела?       – Нет, – он пожал плечами. – Мне плевать, если честно. Просто не каждый день встретишь человека, который понимает, о чём речь.       Ветер с залива усилился. Мидзуки поёжилась, чувствуя, как холод пробирается сквозь кофту.       – Токио изменился, – сказала она вдруг, глядя на огни на другом берегу. Там, за чёрной водой залива, горели окна какого-то отеля, их отражение дрожало на поверхности. – После катастрофы я первое время не могла привыкнуть. Улицы те же, но чего-то не хватает.       – Людей не хватает, – ответил Нираги. – Тех, кто погиб.       – Да…       Они снова замолчали.       – А знаешь, что самое странное? – сказал Нираги и повернулся к ней вполоборота. – Ощущалось это всё вовсе не минутой. Иногда снится какая-то хрень и такое мерзкое ощущение в груди… Будто забыл что-то. Прямо вот здесь, – он постучал себя кулаком по груди, – вертится, а ухватить не могу. У тебя такое бывает? Бред какой-то, если честно.       Мидзуки замерла. Её пальцы, лежавшие на камне парапета, напряглись, и она почувствовала, как мурашки побежали по позвоночнику. Вопрос прозвучал так обыденно, но отозвался внутри чем-то до странности знакомым.       – Бывает, – сказала она и посмотрела ему прямо в глаза. – Иногда.       – Значит, мы с тобой коллеги, – он усмехнулся краем губ. – По клинической смерти.       Девушка хотела ответить, но взгляд скользнул за его плечо и упёрся в здание на другой стороне залива. Высокий отель с тёмными окнами возвышался над остальными постройками, в его силуэте было что-то такое, от чего внутри всё сжалось. Перед глазами на секунду вспыхнула картинка – бассейн, полный людей, громкая музыка, разноцветные огни, и кто-то стоит у кромки воды в белой кофте, а потом исчезла, оставив после себя только глухой удар сердца и металлический привкус во рту.       Мидзуки зажмурилась и потрясла головой, отступая от парапета.       – С тобой всё нормально? – Нираги прищурился и шагнул к ней. – Выглядишь совсем хреново. Побледнела так, будто призрака увидела.       – Просто показалось что-то, – она потёрла глаза костяшками пальцев, сильно надавив на веки, и попыталась улыбнуться. – Устала, наверное.       – Тебе бы домой, – он кивнул в сторону её машины. – А то или кого-нибудь ещё добьёшь, или себя.       – Как ни странно, ты прав, – Мидзуки медленно развернулась и сделала шаг в сторону дороги. Остановилась, обернулась через плечо и добавила: – Извини, что заставила так взбодриться. И спасибо, что не стал вызывать полицию. Доброй ночи, Нираги.       – Ага. Давай.       Парень остался стоять у парапета, провожая её взглядом. Мидзуки вернулась к машине, но садиться за руль не стала – слишком хорошо помнила, чем закончилась прошлая попытка. Она оперлась ладонями о капот, а затем достала телефон. Приложение показало, что такси будет через семь минут. Закрыла машину, сунула ключи в сумку и осталась ждать, стараясь не смотреть в сторону отеля на другом берегу. Ей не хотелось снова ловить эти вспышки перед глазами – они пугали её больше, чем кошмары, потому что приходили не во сне, а наяву.       Мидзуки села на заднее сиденье, пристегнулась и назвала адрес. Водитель кивнул и тронулся с места, даже не взглянув на неё в зеркало заднего вида. Дворники лениво смахивали остатки мороси с лобового стекла, за окном проплывали пустые улицы, редкие фонари и витрины круглосуточных магазинов. Она откинулась на подголовник и закрыла глаза всего на секунду. Очнулась от того, что водитель тронул её за плечо.       – Приехали. Вы просили разбудить.       Девушка выпрямилась и потёрла лицо ладонями. Она расплатилась наличными и вышла из машины. Ноги держали нетвёрдо, голова кружилась. Квартира встретила тишиной. Мидзуки бросила ключи и сумку на комод у входа и прошла на кухню, не включая верхний свет. Она открыла верхний шкафчик, где за банкой с рисом прятался блистер с таблетками, выдавила одну в ладонь и запила водой прямо из-под крана, даже не потрудившись достать стакан. Она стояла, упершись ладонями в край раковины, и смотрела на своё отражение в тёмном окне. Девушка напротив выглядела измотанной. Мидзуки отвернулась и выключила свет.       В спальне опустилась на пол, спиной к кровати, подтянула колени к груди и обхватила их руками. Она закрыла глаза и прокрутила в голове весь день – операция, кошмар в кабинете, обход, Шунтаро в дверях ординаторской, его «нет» в машине, семинар, профессор, визитка, человек на дороге с застывшей улыбкой, парень по имени Нираги, его шрамы и слова про «коллеги по клинической смерти».       Мидзуки медленно сползла вбок, легла щекой на паркет и поджала колени к животу. Она слушала тишину в квартире и думала, что когда-то, до катастрофы, боялась именно этого: исчезнуть в темноте, остаться одной, перестать существовать. Тогда она включала свет во всех комнатах, даже в ванной и коридоре, чтобы чувствовать, что она есть. Сейчас свет горел только в прихожей, но было всё равно. Завтра надо поговорить с Шунтаро. Ведь, кажется, она сходит с ума.