Глава 2. Кричи громче, я за стеной.
12 июля 2026 г., 17:56
До восемнадцатого апреля этого года Мидзуки была абсолютно уверена, что справилась. Хирургическая сталь снова лежала в пальцах как продолжение кисти без дрожи или секундного промедления, которое ещё полгода назад заставляло ассистента напрягаться у неё за плечом. Зажим. Тампон. Скальпель. Запах спирта въелся в кожу и перестал быть заметным – а это значило, что операционная снова стала домом. Вечерняя усталость в запястьях снова стала просто рабочим моментом. Но жизнь решила встряхнуть эту нормальность за одну ночь.
Девушка заварила чай, укуталась в плед и села на кресло около окна, чтобы почитать новости. Не прошло и пятнадцати минут, как ближе к девяти в дверь позвонили. Рука дрогнула. Чай плеснулся через край чашки и обжёг большой палец. Мидзуки нахмурилась и сразу подумала о соседке снизу, которой уже под семьдесят лет и которая вечно слышит шум там, где его нет. В прошлый раз она стояла на пороге в бигуди и требовала перестать двигать мебель в час ночи. Мидзуки тогда спала после четырнадцатичасовой смены и не особо понимала снится ли ей этот сюр или же всё реально.
Взгляд на часы: 20:51. Поздновато даже для Госпожи снизу. Та обычно начинала обходить соседей с восьми и к половине уже выдыхалась. Мидзуки встала. Тапки мягко шаркнули по ламинату. Она машинально взглянула на себя в зеркале и открыла.
На пороге стоял тот, кого она совершенно не ожидала увидеть. Шунтаро. Тёмные джинсы, светлая свободная рубашка с закатанными до локтей рукавами, в правой руке – небольшой бумажный пакет, из которого выглядывал угол прозрачной пластиковой коробки. Он смотрел на неё сверху вниз и молчал. Его взгляд скользнул по её лицу, по волосам, собранным в небрежный пучок, по домашней майке и пижамным шортам, не самой приличной длины. Уголок его губ едва заметно дёрнулся вверх.
– Я не вовремя.
Мидзуки округлила глаза, слегка наклонилась назад, чтобы увидеть часы на стене в кухне, которые показывали время «ну да, рабочий день с восьми до шести». А затем быстро посмотрела на то, как выглядит сейчас сама. Она никогда не представала при нём настолько по-домашнему.
– Ты мог позвонить, – сказала она и отступила в сторону.
– Мог, – он шагнул внутрь, разулся, пакет поставил на стол. – Но не стал.
Она закрыла входную дверь и прислонилась к ней спиной. Шунтаро осмотрелся и прошёл в гостиную, не дожидаясь приглашения хозяйки.
– Ты приехал без звонка в девять часов вечера, чтобы обсудить, как я уж догадываюсь по сумке с ноутбуком, трансплантацию, – сказала она, останавливаясь в дверном проёме и скрестив руки на груди.
– Именно.
– И купил моти.
– Наблюдательно.
Мидзуки выгнула бровь. Шунтаро усмехнулся. Она знала этот взгляд. Он смотрел так, когда замечал что-то, чего не ожидал увидеть, и это его забавляло. Сейчас его забавляло её смущение.
– Кофе или чай?
– Кофе, – сказал он и достал из сумки ноутбук.
– Значит, надолго.
Мидзуки прошла к плите, повернула ручку конфорки, чувствуя чужой взгляд между лопаток.
– Ребёнок весит четырнадцать килограммов, – сказал мужчина, открывая ноутбук.
Он начал перечислять параметры. Давление в лёгочной артерии, сопротивление сосудистого русла, скорость кровотока, фракция выброса. Мидзуки кивала. Она перечитывала всё это перед уходом, поэтому новой информации не поступало. Шунтаро постукивал пальцами по столу.
– Ты переживаешь.
Пальцы замерли. Тишина. Мидзуки села напротив и сложила ногу на ногу.
– Сердце слишком велико. Могут возникнуть осложнения, я бы даже сказал – возникнут.
– Ты никогда не переживаешь так, чтобы это было заметно.
Мужчина откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, смотря ей прямо в глаза.
– Почему не ешь моти? Не любишь?
– Вдруг ты их отравил.
Она улыбнулась и отпила чай.
– Я-то? На это больше ты способна, – усмехнулся Шунтаро.
Мидзуки нахмурилась. Девушка только открыла рот спросить о чём речь, а он уже раскрыл папку, развернул к ней листы, ткнул пальцем в колонку цифр. Барьер из протоколов и анализов. Она выдохнула, сложив руки на столе. Как всегда, когда разговор сворачивал с работы на что-то, что требовало от него ответов, а не цифр.
Через час с лишним она поймала себя на том, что улыбается. Он сидел напротив, пил вторую кружку кофе и рисовал ручкой на салфетке схему анастомоза. Шунтаро больше не постукивал пальцами, а даже спорил с ней о толщине шовного материала – они впервые были на грани поругаться из-за миллиметра, и это было так странно и незнакомо для них, что Мидзуки и не заметила, как уголки губ поползли вверх.
Через какое-то время Шунтаро собрал все документы, сложил в сумку и направился в сторону входной двери. Мидзуки поднялась следом, провела его в прихожую и остановилась в шаге позади. Он взялся за ручку двери, но не нажал. Обернулся.
– Ты так и будешь стоять?
Она оперлась плечом о косяк.
– А что мне ещё делать?
– Обычно, когда гости уходят, хозяева желают им чего-нибудь.
– Спокойной ночи, Шунтаро.
Он не ответил, но смотрел ей прямо в глаза. Мидзуки вздохнула.
– Всё будет хорошо.
– Спокойной ночи, Мидзуки.
Шунтаро усмехнулся каким-то своим мыслям и вышел, она закрыла дверь и прижалась к ней спиной. В груди колотилось у самого горла. Девушка вернулась в спальню, рухнула на кровать. Мидзуки раскинула руки в стороны и уставилась в потолок. По нему дрожали полосы от уличного фонаря, свет просачивался сквозь шторы и рисовал линии, которые шевелились, когда ветер раскачивал ветки деревьев за окном. Она глупо улыбалась всей этой нелепице в темноте и не могла остановиться. Шунтаро замер в пороге с таким видом, будто ожидал чего-то другого, а не простого «Спокойной ночи», которое еще и, к слову, звучало так, будто она скорее его выпроваживает. Мидзуки повернулась на бок, вытянула руку к тумбочке, чтобы выключить лампу, но пальцы замерли на полпути. Уснула, даже не погасив свет.
Операционная не имела ничего общего с той, где им предстояло работать через несколько часов. Та была светлой, с новыми лампами и электронными мониторами. Эта – старая, заброшенная, с облупленными стенами и рыжими подтёками от вентиляционной решётки до самого пола. Кафель потрескался, в стыках виднелась плесень. В воздухе стоял запах старых цветов в застоявшейся воде. Свет мигал короткими рваными вспышками, от которых болели глаза.
На столе лежал пациент. Его грудная клетка мерно вздымалась и опускалась под тонкой простынёй. Она стояла со скальпелем в правой руке и не могла даже моргнуть. Пальцы свело судорогой. Тело не слушалось. Монитор пищал спокойно. Синусовая тахикардия, сто десять ударов в минуту.
Мальчик открыл глаза. Его взгляд вонзился в неё и по затылку побежали мурашки величиной с горошину. Холод спустился ниже, к лопаткам, к позвоночнику, девушка вдруг почувствовала, как немеют кончики пальцев. Она когда-то уволилась из-за этого мальчика, потому что главврач отдал его другому хирургу, а тот ничего не сделал.
– Доктор Мидори, – произнёс он хриплым голосом. – А звёзды правда очень далеко?
Она попыталась ответить. Рот открылся, воздух вышел, но звука не было. Из темноты у двери за спиной заговорил мужской голос:
– Очень далеко. Их свет идёт до нас годами. Некоторые из тех звёзд, что ты видишь, уже погасли, а мы всё ещё видим их свет.
Шунтаро стоял у двери операционной, засунув руки в карманы брюк и в какой-то спортивной белой кофте. Он смотрел на мальчика. Тот улыбнулся ему одними уголками губ и снова перевёл взгляд на Мидзуки.
– Как замечательно, – сказал он, и его голос изменился: стал глубже, старше, в нём прорезалась интонация, которой не могло быть у ребёнка. – Доктор Мидори, я умру и стану звездой?
Мидзуки напряглась и пыталась пошевелиться с места, но ноги будто вросли в пол.
– В этом вы виноваты, Доктор Мидори, – продолжал он, не дожидаясь ответа. Его губы растянулись в неестественно длинной улыбке, обнажив дёсна. – Из-за вас я умер. Вы не справились. Вы бросили меня. Из-за вас много кто умер, и они вас ждут. Вы тоже скоро умрёте. И снова почитаете мне сказку. Я буду ждать.
Он закрыл глаза. Монитор издал один длинный, непрерывный, нарастающий писк. Звук шёл уже не из динамика, а будто отовсюду. Из стен, из пола, из воздуха, проникая прямо в мозг, минуя барабанные перепонки, подобно раскалённым иглам, которые втыкали всё глубже и глубже в голову. Она схватилась за неё, пытаясь зажать уши ладонями, но звук был внутри неё.
Сзади послышались шаги.
– Мне не понятна твоя детская привычка сбегать от проблем.
Она развернулась. Шунтаро подходил ближе. Мидзуки пятилась, пока бёдра не упёрлись в край операционного стола. Она резко повернула голову и увидела лицо Сина – его глаза были открыты, а рот растянут в зубоскальной улыбке, от которой перехватило дыхание. Мужчина взял её за подбородок и развернул к себе.
– Что ты делаешь? – девушка упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть. – Шунтаро, я не...
– Чишия-сан, – поправил он ледяным тоном. – Ты сделала свой выбор. Зачем вернулась? Или тебе так нравится ковырять чужие шрамы?
Мидзуки попыталась вырваться, но его пальцы сжались сильнее. Он никогда не прикасался к ней с агрессией, но сейчас в его глазах горел огонь, и она не понимала, откуда он вообще взялся. Неизвестно откуда проявился запах гари, девушка попыталась оглянуться, но маленькие ладошки схватили за запястья сзади и прижали к столу с силой, которая никак не могла принадлежать ребёнку. Шунтаро наклонился к её уху и прошептал, обжигая дыханием кожу:
– Лучше бы Масато довёл дело до конца.
Собственный крик вырвал из невыносимого сна. Она сидела на кровати, хватая ртом воздух. Футболка прилипла к спине, руки дрожали. Сердце колотилось так, что она чувствовала пульс в горле. Вдруг в это же мгновение телефон на прикроватной тумбочке зазвонил. Экран загорелся: восемнадцатое апреля, пять часов утра. Через три часа она должна стоять в операционной и ассистировать Шунтаро на самой сложной трансплантации в их практике.
Она потянулась к стакану с водой. Рука тряслась так, что жидкость выплёскивалась через край. Мидзуки жадно выпила несколько глотков и отставила стакан, растерев лицо ладонями. Где-то глубоко внутри пульсировало странное чувство. Как будто она пыталась ухватиться за что-то, что лежало на поверхности сознания, но оно ускользало каждый раз, когда девушка почти дотягивала свои изуродованные шрамами пальцы до сути.
Кошмары приходили с пугающей регулярностью, Мидзуки постепенно научилась различать их структуру. В детстве она тоже страдала бессонницей – помнила, как лежала с открытыми глазами до трёх ночи, глядя в потолок. Тогда кошмары были простыми: падение с высоты, потеря в лесу, опоздание на экзамен. Она просыпалась, выдыхала и через полчаса засыпала снова. Но теперь всё было иначе. После каждого сна оставалось липкое ощущение, будто она вовсе не спала, а прожила ещё одну полноценную жизнь. И её трудно было спутать с реальностью, ведь та была с теми же запахами, болью, деталями, которые мозг не мог придумать сам. Она просыпалась с именами на губах, которых никогда не слышала. С мышечной памятью в руках, будто они держали что-то тяжёлое. С одним и тем же вопросом, который крутился под черепом: откуда это взялось, если она этого не переживала?
Сначала раз в три дня в течение месяца. Потом через ночь. Последние две недели они приходили ежедневно. Она перестала отличать сон от реальности по пробуждению, потому что вставала такой же разбитой, как ложилась. Тени под глазами стали постоянными. Голова болела с утра до вечера. Мидзуки пила кофе литрами, хотя с недавнего времени вовсе переходила на чай, но руки всё равно дрожали, когда она застёгивала халат перед операцией, и приходилось делать паузу, чтобы сжимать пальцы в кулак, разжимать, ждать, пока дрожь уймётся.
Мидзуки стояла посреди мусорного кладбища. Горы ржавого железа громоздились до самого неба, заслоняя свет. Запах гнили ударил в нос и проник в горло, оседая на языке. В трёх метрах от неё стоял чёрный грузовик с открытым кузовом. Внутри лежали три мешка из плотной прорезиненной ткани, перетянутые верёвками. Один из них шевелился. Ткань натягивалась изнутри, проминалась, а наружу пробивалось влажное, сдавленное бульканье, как будто человек пытался дышать через трубку.
Она сделала шаг назад. Нога увязла в чём-то липком. Из-за кабины грузовика вышел парень. Высокий, в чёрно-белой рубашке с нелепым принтом, кажется, жирафа, в руках винтовка с длинным стволом. Мидзуки не видела его лица: черты расплывались, как будто кто-то стёр их ластиком. Но голос узнала сразу. Этот голос уже звучал где-то раньше.
– Этот ад позволил мне стать собой, – сказал он, винтовка качнулась в его руках. – Я не боюсь этого места. Я благодарен ему. И ты должна.
Он поднял оружие, приставил приклад к плечу, прицелился в мешок, который дёргался, и нажал на спуск. Выстрел. Звук ударил по ушам. В прорезиненной ткани образовалась дыра размером с кулак, и из неё медленно потекла тёмная, густая жидкость, собираясь в лужу. Мешок перестал дёргаться.
Незнакомец опустил винтовку и повернулся к ней.
– Если ты сама не справляешься, зачем нам такая обуза?
Он двинулся к ней. Шаг. Ещё шаг.
– Скоро кто-то не выдержит, и начнётся настоящее веселье. Я раньше задыхался в чужих правилах. А здесь сорвал все оковы. Понимаешь, о чём я?
Она не могла ответить. Рот был запечатан. Незнакомец повернулся к ней всем корпусом и медленно поднял винтовку, направив ствол ей в грудь.
– А ты бы выжила, если бы не твой Чишия? Он тебя тащил с самого начала, а ты даже не знаешь, чем ему обязана.
Девушка проснулась, вцепившись пальцами в подушку до такой степени, что наволочка треснула по шву. За окном светало. Она лежала неподвижно до самого утра, глядя в потолок, и каждый раз, когда веки начинали тяжелеть, заставляла себя моргнуть, открыть глаза шире и смотреть на тень от шторы, которая ползла по стене вместе с рассветом. Мидзуки не закрывала глаза до тех пор, пока за окном не стало совсем светло, и только тогда опускала ноги на пол.
***
Она записалась к специалисту на следующий день после того, как простояла сорок минут под душем, пытаясь смыть с себя запах гнили и крови, который существовал только в её голове. С каждым днём было всё тяжелее убеждать себя в том, что это просто сны. Доктор Мио принимала в кабинете на четвёртом этаже частной клиники. Это была немолодая женщина с короткой стрижкой и поникшими глазами за стёклами очков. На столе перед ней лежал раскрытый блокнот и шариковая ручка. Мидзуки села на стул напротив. Ощущения должны были быть привычными, ведь это далеко не первый визит в её жизни к психологу, но еще год назад она считала, что это был последний раз и теперь откровенно нервничала, выглядев совсем поникшей. Девушка сцепила руки в замок на коленях и не знала, с чего начать. Все заготовленные фразы рассыпались, пока она ехала в лифте. – Мне снятся кошмары, – сказала она наконец. – Почти каждую ночь в течении трёх месяцев. Доктор Мио кивнула и что-то записала в блокнот. – Вы помните, что происходило в вашей жизни в тот момент, когда начались первые сны? Мидзуки уставилась на свои руки. – Я готовилась к сложной операции. Списала на волнение. Но сны не прекратились, а стали только хуже. – Хуже – это как? Пауза. Девушка подняла глаза к окну, где за стеклом покачивалась ветка клёна. – Я не могу нормально описать. Это не просто страшные картинки. После каждого сна остаётся ощущение жуткой усталости, будто я прожила ещё одну жизнь. Я... – она оборвала себя и выдохнула. – Я не знаю, как это объяснить, не звуча как сумасшедшая. – Вы не звучите как сумасшедшая, – ровно сказала доктор Мио. – Вы описываете симптомы, которые встречаются у людей, переживших клиническую смерть. Это просто делает вас пациентом с очень специфическим опытом. Мидзуки перевела взгляд на врача. – Я читала про это и знаю всю теорию. Но от этого не легче. – Теория и не должна давать облегчения. Она даёт только объяснение. Облегчение даёт работа с собой и своими мыслями. Вы готовы к ней? Мидзуки сжала пальцы. Вот он, момент, когда надо сказать «да». Но вместо этого она услышала собственный голос: – Пока нет. Я... Мне просто нужен рецепт. В кабинете повисла тишина. Доктор Мио смотрела на неё несколько секунд, затем взяла ручку. – Я выпишу. Но вы понимаете, что препарат снимет только часть симптомов? Он приглушит тревогу, возможно, сгладит остроту кошмаров. Но он не ответит на вопрос, что с вами происходит. – Я понимаю. – Вы знаете мой номер. Если захотите поговорить – просто позвоните. В любое время, – она подвинула рецепт через стол. – И дайте себе слово, что когда будете готовы, вы не просто увеличите дозу, а придёте и расскажете мне то, что сейчас не можете. Мидзуки кивнула, попрощалась и вышла в коридор. Закрыла за собой дверь и прислонилась спиной к стене. Коридор был абсолютно пустым, она развернула рецепт и прочитала название препарата. Всё возвращалось на круги своя. Таблетки, врачи, бессонница, попытки удержаться на плаву. Мидзуки считала, что прошлое осталось позади, а она вышла из него целой и готовой идти дальше. Но теперь стояла в больничном коридоре с рецептом на антидепрессанты и чувствовала, как внутри неё разворачивается та самая пустота, которую она так долго пыталась заполнить работой, операциями, молчаливым присутствием Шунтаро в её кабинете. Она сложила рецепт вчетверо и сунула его в карман. Мимо прошла медсестра с планшетом, мельком взглянула на неё и отвела глаза. Девушка закрыла глаза и снова услышала голос Шунтаро из сна: «Лучше бы Масато довёл дело до конца». Она не понимала, откуда это. Не понимала почему вдруг имя Масато проскальзывает в её снах, почему Шунтаро вообще о нём говорит и о каком «деле» речь. Не понимала, почему её подсознание превратило его в чудовище. Не понимала, почему парень с винтовкой говорил о нём так, будто они были знакомы много лет. Таблетки должны были заглушить это состояние. Мидзуки открыла глаза и пошла к лифту.***
Склад на окраине Сибуи переделали под додзё ещё полтора года назад: высокие потолки с балками, серые маты с синей окантовкой, запах освежителя, который висел на вентиляционной решётке и пищал каждые пятнадцать минут. Утреннее солнце заливало зал сквозь большие окна. У стены напротив висели зеркала, в которых отражались турник, боксёрская груша на цепи и корзина с кожаными лапами для отработки ударов. А рядом с зеркалом расположился большой календарь с эмблемой дракона с оскаленными зубами, указывающий на сегодняшнюю дату – двадцать четвёртое августа. Мидзуки бесшумно вошла и кивнула молодому парню на ресепшене. Он ответил ей рассеянным взмахом руки и тут же вернулся к экрану телефона. Она не стала его отвлекать. Села на деревянную скамейку у стены, поставила рядом бумажный стаканчик с газированной водой из автомата внизу и вытянула ноги, скрестив лодыжки. Джинсы, свободная рубашка, волосы собраны в низкий хвост – сегодня она не врач, сегодня выходной, и всё, что от неё требуется, это сидеть и смотреть. У Куины сейчас была младшая группа – восемь детей от восьми до одиннадцати лет, которые выстроились в шеренгу. Хотя шеренгой это назвать можно было с большой натяжкой: один чесал ногу, другой ковырял пальцем мат, девочка с двумя растрёпанными косичками пыталась завязать шнурок, не сгибая колен, заваливалась на бок и задевала соседа, который в ответ пихал её локтем и шипел что-то неразборчивое. В общем, хаос. Подруга стояла перед ними, уперев руки в бока, и смотрела на это безобразие с улыбкой. На ней были свободные тёмно-синие штаны и футболка с логотипом школы. – Так, граждане будущие чемпионы, – начала она, гул голосов постепенно стих. – Кто мне скажет, с чего начинается любая тренировка? Мальчик с вихром на макушке вскинул руку с такой силой, будто хотел дотянуться до потолочной балки. – С разминки, сенсей! – Отлично, Ёси. А почему мы делаем разминку? – Чтобы не потянуть мышцы и не сломаться! – выпалил он, не опуская руки, несколько детей захихикали. Куина обвела взглядом строй. – Тогда начнём. Ёси, ты сегодня за старшего, показываешь наклоны. Все повторяют. Если кто-то сачкует – говоришь мне, я ему выписываю штрафной круг. Паренёк выпятил грудь и гордо вышел вперёд. Началась разминка, получалось у всех по-разному. Мидзуки отпила воды. Она смотрела, как Куина переходит от одного ученика к другому, но в конце концов больше всего её внимание привлёк самый низкий парень по имени Фумио. Он сидел на мате в позе лотоса, только без всякого просветления на лице, и сосредоточенно ковырял дырку в обшивке мата. Куина остановилась над ним и нависла тенью. – Фумио, у меня к тебе вопрос. Ты пришёл сюда тренироваться или у нас тут археологические раскопки? Потому что если раскопки, то я не вижу кисточки и лопатки. Он не поднял головы. – Я устал. У меня ноги болят. – Ноги у тебя болят, потому что ты в среду на разминке решил, что самый хитрый, и выпады делать не стал. Мышцы тебе этого не простили и теперь мстят. Я их, честно говоря, понимаю. Поднимайся давай. – А можно я просто посижу? – он наконец поднял глаза, в них читалась надежда. – Я буду смотреть и запоминать. Я так тоже учусь. Куина присела рядом с ним на корточки и понизила голос, будто собиралась сообщить нечто важное, что не предназначено для чужих ушей. – Фумио, смотри. Когда ты сидишь и смотришь, ты запоминаешь глазами. Но твоё тело ничего не запоминает. А драка – это не математика, её по учебнику не выучишь. Если ты не будешь вставать и делать, ты никогда не научишься. И в какой-то момент, когда тебе понадобится защитить себя или кого-то ещё, твоё тело тебя подведёт. Просто потому что оно не знает, что делать. Я этого не хочу. Ты, я думаю, тоже не хочешь. Так что давай, поднимайся. Обещаю: через десять минут ты даже не вспомнишь, что у тебя что-то болело. Фумио посмотрел на неё долгим взглядом, вздохнул так тяжело, будто его попросили перетаскать мешки с цементом, но поднялся. Куина хлопнула его по плечу и вернулась в центр зала. Разминка закончилась. Дети выстроились снова, на этот раз чуть ровнее, и девушка объявила отработку стоек. Она встала перед ними и показала базовую позицию. Мидзуки допила остатки воды, смяла стаканчик и поставила его на скамейку рядом с собой. Её забавляло наблюдать за Куиной – та лавировала между жёсткостью и заботой с ловкостью человека, который сам вырос под гнётом первого и при полном отсутствии второго. Она не позволяла им расхлябываться, но и не орала, не унижала, не ломала. Она им объясняла. Каждому по-своему, с терпением, которое Мидзуки не всегда могла в ней представить. Куина объявила перерыв на воду. Дети с визгом и топотом понеслись к кулеру в углу зала. Подруга проводила их взглядом, покачала головой и, не оборачиваясь, бросила через плечо: – Если ты думаешь, что сидишь тихо как мышка, то глубоко ошибаешься. Я тебя за версту чую. Мидзуки поднялась со скамейки и подошла ближе. – Ты была занята, я не хотела мешаться под ногами. Куина повернулась и принялась вытирать лицо полотенцем. Раскрасневшаяся, дышит часто, но в глазах – чистое удовольствие. Ей это нравилось. Чертовски нравилось, и она этого не скрывала. – Занята – не то слово. Ты видела Ёси? Ходячее бедствие. У него энергии столько, что, если б её можно было перерабатывать в электричество, я бы давно обеспечила весь Токио и ещё Хоккайдо в придачу. Но старается. Они все стараются, это главное. – Я видела, как ты с Фумио разговаривала, – сказала Мидзуки. – Настоящий талант. Где ты этому научилась? Куина перекинула полотенце через плечо и плюхнулась на скамейку, жестом приглашая Мидзуки сесть рядом. – Да нигде я этому не училась. Просто вспоминаю, как со мной обращались в их возрасте, и делаю всё наоборот. Хочу, чтобы они знали: ошибаться – нормально. Сегодня не выходит – завтра выйдет. Главное не бросать, а остальное приложится. Мидзуки села, вытянула ноги и посмотрела на детей у кулера. Они уже успокоились и теперь пили воду, передавая друг другу пластиковые стаканчики. – Мудро, – сказала она. – А то. Я вообще мудрая, просто скрываю это за сногсшибательной внешностью и острым языком, – Куина выдержала паузу, покосилась на Мидзуки и добавила: – Ладно, у меня ещё пять минут перерыва, потом вторая часть тренировки. А ты давай рассказывай, почему притащилась в такую рань. У тебя выходной, ты могла спать до обеда, а вместо этого сидишь тут с кислой миной. Что стряслось? – Ничего, – Мидзуки пожала плечами. – Просто захотелось тебя увидеть. Мы уже сто лет не общались нормально – всё урывками по десять минут, между твоими сменами и моими операциями. Куина не купилась. Она прищурилась и пробежалась взглядом по её лицу. – Выглядишь ты, честно говоря, не очень. Опять ночные? Или что-то ещё? – Ночные, да. Три экстренные операции за прошлую неделю. – Ты не ответила на вторую часть вопроса. Мидзуки вздохнула. С Куиной бесполезно было играть в эти игры – она чуяла недоговорённость за километр, и её невозможно было отвлечь шуткой или переводом темы. – Последнее время сплю плохо, – призналась она нехотя. – Опять кошмары?.. Напомни-ка, когда ты снова начала принимать... таблетки? Мидзуки отвела взгляд в сторону. – Неделю назад. Не помогает, но и для накопительного эффекта времени прошло слишком мало. Куина вздохнула, посмотрела на неё долгим взглядом, но ничего не сказала. Затем она хлопнула ладонями по коленям и поднялась со скамейки. – Ты сказала Чишие? Мидзуки сжала пальцы. Нет, она собирается это сделать сегодня, спустя три месяца, но говорить Куине, что не хотела грузить его своими проблемами не стала, ведь её то она грузит, а Шунтаро даже и не в курсе, что она ходила к врачу. – Да, он поддерживает как может. – Ладно. Я могу дать только один совет, а ты делай с ним что хочешь: если кошмары не пройдут – скажи врачу всё, как есть, а не ходи вокруг да около. Тебе нужно поговорить с ней начистоту, рассказать то, что рассказывала мне. После того, что мы прошли, у кого угодно крыша поедет, не думай, что ты особенная и сможешь справиться одна. Поняла? Мидзуки выдавила улыбку. – Поняла. Я собиралась, честно. Просто постоянно занята и всё не могу записаться. – Вот и молодец. А теперь всё, мне пора обратно, а то они там без меня друг друга покалечат. У меня будет перерыв на полтора часа, подождёшь? – Да, если не выгонишь. Мне тут... спокойно. – Спокойно? – Куина усмехнулась. – Ну-ну. Сейчас начнётся отработка ударов по лапам, Ёси опять промажет и врежется в стену, а Фумио будет героически изображать, что у него скрутило живот. Посмотрим, насколько тебя хватит. Она развернулась к детям и хлопнула в ладоши. Тренировка возобновилась. Мидзуки осталась сидеть на скамейке, улыбаясь и глядя на то, как Куина надевает на руку лапу и встаёт напротив первого ученика.***
Кафе обнаружилось в пяти минутах ходьбы от додзё. За стойкой хозяйничала пожилая женщина в фартуке, которая при виде подруги расплылась в улыбке и тут же потянулась за кофейником. Они явно знали друг друга не первый день. Кондиционер гудел где-то под потолком, гоняя прохладный воздух, после раскалённой улицы это было спасением. Мидзуки прошла к столику у окна и села на стул. Куина плюхнулась напротив, закинула ногу на ногу. – Всё, – объявила она. – Если меня сейчас не напоить кофе, я начну кусаться, и это будет некрасиво. – Выбирай, – Мидзуки пододвинула к ней меню. – Я угощаю. Ты заслужила после того, что я увидела. Куина прищурилась и уставилась на неё с подозрением поверх меню. – С каких пор ты такая щедрая? Это настораживает. Мидзуки улыбнулась. – Да ладно тебе, просто так. – Ну хорошо, – Куина открыла меню и пробежалась глазами. К их столику подошла официантка. Подруга заказала большой капучино и круассан с миндалём. Мидзуки попросила чёрный кофе без сахара. Официантка кивнула и упорхнула. Куина проводила её взглядом, затем сложила руки на столе и подалась вперёд. – Ну давай, выкладывай. Что у тебя на самом деле? Ты же не просто так притащилась в такую рань в субботу, чтобы полюбоваться, как я мучаю детей. Я тебя знаю: ты в выходной либо спишь до обеда, либо сидишь над историями болезней. Либо у тебя что-то случилось, либо ты что-то задумала. Мидзуки отвела взгляд и уставилась в окно. По узкой улочке как раз проезжал велосипедист с корзиной, полной каких-то пакетов. Она смотрела на него и тянула время, потому что не знала, как начать. Потом выдохнула. – Я позвала Шунтаро с собой к отцу. В следующее воскресенье. Куина замерла. Её лицо стало серьёзным, а потом она медленно откинулась на спинку стула, на губах расползлась такая улыбка, будто только что выиграла в лотерею. – Так. Стоп. Повтори ещё раз. Что ты сделала? – Ты не ослышалась, – Мидзуки уже жалела, что вообще открыла рот. Куина издала короткий смешок. Затем ещё один. А потом расхохоталась в голос, да так, что пожилая женщина за барной стойкой подняла голову и покачала ей с улыбкой. – Господи боже мой, Мидзуки! Ты вообще понимаешь, что ты сделала? Ты взяла самого непробиваемого, эмоционально отмороженного мужика во всей токийской кардиохирургии и сказала ему: «Ты едешь знакомиться с моим папой». Он хоть понял, куда его зовут? – Я не говорила, что это прям «знакомиться», – Мидзуки улыбнулась и снова отвернулась. – Я сказала, что отец хочет меня видеть, что я хочу поехать, и спросила, не хочет ли он поехать со мной. В качестве моральной поддержки. – Моральной поддержки! – Куина всплеснула руками. – Ага. Ну конечно. Именно так это и работает. – Подруга начала передразнивать: – «Дорогой, не хочешь съездить к моему отцу, просто посидеть, поесть, без всякого подтекста, без обязательств, просто два коллеги-хирурга решили провести воскресенье в семейном кругу». Ты сама-то веришь в то, что говоришь? Мидзуки закрыла лицо ладонями и рассмеялась. – Я не знаю, зачем я это сделала. Это вышло импульсивно. Мы ехали в машине, я рассказывала про отца, как он звонит, как изменился, и это просто… вырвалось. Само. Я даже подумать не успела. – Само вырвалось! Ну конечно! Так, погоди, а он что? Девушка опустила руки и уставилась куда-то в потолок, потому что смотреть на Куину в этот момент было выше её сил. – Он сказал «хорошо». Куина застыла с открытым ртом. – Просто «хорошо»? Без фирменного «возможно, я подумаю, дайте мне три рабочих дня»? Мидзуки тихо рассмеялась. – Я думала, он откажется или просто сменит тему, проигнорировав вопрос. А он просто сказал «хорошо» и продолжил смотреть в окно. – Ничего себе. Чишия Шунтаро согласился на что-то, что не связано с работой, без единого уточняющего вопроса! Девушка покачала головой и улыбнулась. Подошла официантка с подносом, поставила перед ними две чашки и тарелку с круассаном. Куина тут же отломала кусок, макнула в кофейную пену и отправила в рот. – Ла-а-ад-но, – протянула она, прожёвывая, – а как у тебя с отцом сейчас вообще? Ты говорила, он звонит каждую неделю. Это до сих пор так или он уже успокоился? Мидзуки обхватила чашку ладонями. – Звонит. Иногда мне кажется, что он будильник заводит, чтобы не забыть. И знаешь, что самое странное? Он выучил мой график. Ну, не досконально, но он никогда не звонит в те дни, когда у меня операции. Я ему не говорила – он сам как-то вычислил. И спрашивает так осторожно: «Ты сегодня оперировала? Устала?» и по голосу слышно, что он не просто вежливость проявляет. Ему правда важно, что я отвечу. – Ого, – Куина подняла бровь. – Это и правда неожиданно. Я помню, что ты рассказывала про него в первый раз, и звучало это… ну, скажем так, не очень. – Я не знаю, что именно на него повлияло – может, катастрофа, может, то, что я чуть не умерла. И когда я открыла глаза, он просто разрыдался. Я никогда, ни разу в жизни не видела, чтобы он плакал. Даже когда мать… Она запнулась и не закончила фразу. Куина не стала давить – просто сидела и ждала, отщипывая от круассана кусочек за кусочком. – В общем, – продолжила Мидзуки, справившись с паузой, – теперь у него другая семья, сын, кажется, он счастлив. Куина отставила чашку, её голос прозвучал непривычно мягко. – Это правда впечатляет. – Я всё равно чувствую себя неловко, когда мы остаёмся вдвоём. Кэйто убегает к себе, Саори занята, и мы сидим за столом друг напротив друга, и никто не знает, что сказать. Он спрашивает про больницу, про коллег. Я отвечаю коротко, по делу. Пауза. Я спрашиваю про его гараж – он теперь старые машины чинит, хобби у него такое. Он рассказывает, какие запчасти заказал на прошлой неделе. Пауза. Как будто мы оба хотим что-то сказать, но не знаем как. Прошло два года, а всё как-то… неловко до сих пор. – Это нормально, – Куина пожала плечами. – Вы только учитесь. Ты двадцать пять лет прожила с одним отцом, а теперь перед тобой другой человек. Ты его не знаешь, он тебя не знает. Вы знакомитесь заново. Это требует времени. – Поэтому я и позвала Шунтаро, – Мидзуки подняла глаза. – Не для того чтобы он просил у отца разрешения жениться на мне или что там у нас полагается делать в таких случаях. Просто, когда он рядом… мне легче. Я не могу объяснить, как это работает. Но это работает. Куина усмехнулась, от её мягкости не осталось и следа, в голосе прорезались нотки сарказма и ехидства. – А тут и объяснять нечего. Ты только что описала идеального спутника жизни: молчит, смотрит в окно и снимает напряжение. – Я не это имела в виду! – Да ладно, я шучу, – она махнула рукой. – Я понимаю, о чём ты. Но это не отменяет того факта, что вам всё равно пора бы поговорить. Девушка промолчала. Она смотрела в свою кружку и думала о том, что в прошлую субботу как раз и собралась с мыслями, чтобы поговорить с ним вообще обо всём: и о том, что происходит с ней, и о том, что происходит между ними. Она даже не помнила, зачем он приезжал. Помнила только, как сжимала простынь пальцами и чувствовала его дыхание на своей шее. Помнила его ладонь у себя на пояснице и тишину после. – Мидзуки? – голос Куины выдернул её обратно в кафе. Девушка моргнула, коротко усмехнулась своим мыслям и отвела взгляд к окну. – Я здесь. Просто задумалась. Куина посмотрела на неё долгим взглядом, но ничего не сказала. Только хмыкнула и отломила ещё кусок круассана. – Так, ты вообще осознаёшь, какой это шаг? Ты тащишь его в семейное гнездо. Там будут твой отец, его жена, твой брат, и все станут на вас пялиться и делать выводы. Ты к этому готова? – Я об этом вообще не думала, если честно. Может отказаться? Сказать ему, что уже не нужно? Куина, я не умею всё это делать и не понимаю, правильно ли вообще поступаю! – Мидзуки слегка прикусила губу. – Сейчас всё нормально, вроде бы, может после воскресенья всё испортится… – «Вроде бы»? – Куина перестала жевать и уставилась на неё в упор. – То есть ты сама не уверена, устраивает ли тебя это? Мидзуки молчала. Подруга ждала. – А ну-ка посмотри на меня, – сказала она наконец. – Ты серьёзно? Ты – блестящий кардиохирург, у тебя мозги работают как швейцарские часы, но когда дело касается его, ты становишься слепой, как новорождённый котёнок. Ты правда не понимаешь, что приглашение к отцу – это серьёзный шаг? – Он не воспринял это таким образом. – Ага, а потом в воскресенье придёт в деловом костюме. Куина вздохнула, откинулась на спинку стула и смерила Мидзуки долгим взглядом, в котором смешались раздражение, жалость и искренняя доброжелательность. – Знаешь, что я думаю? Чишия – полный дурак. Он столько лет топчется на месте, потому что не может сделать шаг. А ты молодец, что взяла всё в свои руки. Посадишь его в машину, привезёшь к отцу, поставишь перед фактом. Может, до него тогда дойдёт. Мидзуки усмехнулась, а затем снова уставилась в окно. – Ладно, я тебя поняла. Куина хмыкнула и допила остатки кофе. Потом поставила чашку на блюдце и вытерла губы салфеткой. – Вот и славно. У меня осталось пол часа перерыва, думаю уже пора. Я очень рада была тебя видеть и надеюсь следующий твой звонок или встреча порадуют меня чем-нибудь хорошим. Подруга коротко и крепко её обняла, отступила на шаг и махнула рукой. – Всё, я побежала. Звони, если что. Хоть ночью. Куина двинулась в сторону школы широкими, размашистыми шагами. Мидзуки осталась стоять у входа в кафе, прикрыв глаза от солнца ладонью, и смотрела, как фигура подруги становится меньше, растворяется в мареве горячего воздуха над асфальтом. Солнце палило так, что она чувствовала жар через подошвы кроссовок. Из кафе она вышла с неприятным осадком, который осел под рёбрами. Куина всегда спрашивает прямо в лоб и всегда чует ложь. Мидзуки пришлось соврать на ходу, ответить, что Шунтаро в курсе и поддерживает её. Это было проще, чем объяснять правду: что она столько времени скрывала от него своё состояние, улыбалась на обходах, пока внутри всё дрожало, отменяла их встречи под предлогом усталости, а когда он попытался заговорить с ней, сказала «я в порядке» и выставила за дверь. Куина, конечно, не поверила. Она никогда не верила в такие вещи, но давить не стала. И за это Мидзуки была ей безумно благодарна. Она знала, что Куина вернётся к этому разговору, но не сегодня, и эта отсрочка была подарком. Мидзуки подошла к своей машине и уже взялась за ручку двери, когда вспомнила про записку, которую нашла утром на приборной панели, когда забирала машину с набережной и про которую умолчала даже подруге, которой рассказывала абсолютно всё. Она порылась в сумке, нашла сложенный листок и развернула его.«Если захочешь договорить».
А снизу цифры. Вчера они просидели на парапете у залива почти полчаса. Он говорил о странном чувстве – о том, что иногда ему кажется, будто он забыл что-то очень важное, что вертится на краю сознания, а ухватить не получается. Нираги произнёс вслух то, что она чувствовала уже несколько месяцев, но не могла сформулировать даже для себя. А потом добавил, что после остановки сердца мир кажется ненастоящим, и она поняла: он тоже через это прошёл. Этот парень тоже умер на минуту и вернулся другим человеком. Она смотрела на его профиль и думала, что если у него те же сны, или похожие, или хотя бы то же чувство, то, возможно, он единственный, кто может её понять. Мидзуки достала телефон из кармана. Она смотрела на цифры и думала, что это глупо. Они виделись один раз в жизни. Да ещё и при каких обстоятельствах – она его чуть не переехала, он парковал её машину, они разговаривали полчаса о чём-то абстрактном. Она не знает его имени, не знает, где он живёт, не знает о нём вообще ничего. Звонить сейчас было бы странно, неправильно, и даже немного жалко. Девушка перевела взгляд на экран, потом на записку, потом снова на экран.«Но он сказал: «Я тоже это чувствую».
Она нажала кнопку вызова. Гудок. Второй. Третий. На четвёртом сбросила вызов, опустила руку и уставилась на экран. Телефон полетел на пассажирское сиденье, ударившись пластиком о ткань, и отскочил к самой дверце. Мидзуки села за руль, положила ладони на ободок руля и сжала его обеими руками. Она закрыла глаза и выдохнула через нос, медленно, считая до пяти. Дура. Что она делает? Звонит незнакомому человеку только потому, что он сказал те самые слова, которые она ждала от Шунтаро и не дождалась. Это не повод. Это просто какое-то сумасшествие. Почему она вообще решила, что Шунтаро должен видеть такие же сны? Только потому, что он – единственный, чьё лицо было чётче других? Мидзуки открыла глаза и завела двигатель. Она выехала с парковки, повернула налево, к телефону больше не притрагивалась. В голове крутилась одна и та же мысль, она возвращалась к ней на каждом светофоре, на каждом повороте. Сегодня вечером придёт Шунтаро. Она скажет ему всё. Про кошмары. Про страх, который просыпается вместе с ней каждое утро. Про то, что больше не справляется. Она перестанет врать. Перестанет улыбаться, когда хочется закричать. Перестанет делать вид, что всё в порядке и что она просто устала. Девушка припарковалась у дома, заглушила двигатель и ещё несколько минут сидела неподвижно, глядя на дверь подъезда. Она вытащила ключ, взяла сумку с пассажирского сиденья и вышла из машины. До вечера оставалось несколько часов. Она поднялась на третий этаж, открыла дверь квартиры, скинула кроссовки у порога и прошла на кухню. Налила себе стакан воды, выпила его, глядя в окно на серые крыши соседних домов. Она не знала, как начнёт этот разговор. Знала только, что уже обязана его начать. А потом – будь что будет.***
Вечерняя духота понемногу сдавала позиции, в открытое окно наконец-то тянуло не раскалённым асфальтом, а прохладой с залива. Занавеска лениво колыхалась, задевая край журнального столика. Мидзуки сидела в кресле, поджав под себя правую ногу, и держала книгу без интереса, но с упрямством решив дойти до конца. «Пекарня на улице Сакура» лежала на коленях раскрытой на двадцать первой странице, Мидзуки перечитывала один и тот же абзац уже в третий раз, потому что мысли всё равно утекали в другое место. Героиня только что вышла из душа и стояла у окна своей новой квартиры в Киото, думая о соседе. О том, как он утром принёс ей хлеб, завёрнутый в льняное полотенце. О том, как его пальцы случайно коснулись её пальцев, когда она забирала свёрток. О том, какие у него невероятные глаза при утреннем свете. Мидзуки фыркнула и перевернула страницу с таким звуком, будто хотела этой книге что-то доказать. Они знакомы неделю. У неё за плечами токсичный брак, пустой банковский счёт и пекарня, которая пока приносила одни убытки. Логично было бы думать о поставщиках муки и о том, как не прогореть в первый же месяц, а не о цвете его глаз. Где инстинкт самосохранения? Где, чёрт возьми, логика? Она отложила книгу на столик обложкой вверх, сделала глоток из кружки и поморщилась. Чай остыл. На часах было 19:42. Шунтаро предупредил, что придёт около восьми, а он никогда не опаздывал больше чем на пять минут, если только не случалось форс-мажора вроде пробки на мосту или экстренной работы. У неё оставалось восемнадцать минут. Достаточно, чтобы заварить свежий чай и попытаться собрать мысли в кучу. Из всех планов получился только чай. Мысли же разбегались в разные стороны, как тараканы, стоило только навести на них луч внимания. Звонок раздался в 19:57. Девушка поднялась с кресла, положила книгу на столик и пошла открывать. В прихожей мельком глянула в зеркало и тут же мысленно отдёрнулась. Он видел её после тридцатичасовой смены, с синяками под глазами и волосами, слипшимися от пота. Какая разница, как выглядит сейчас? Мидзуки открыла дверь и отступила в сторону. – Проходи. Он снял обувь, прошёл в гостиную и сразу заметил книгу. Остановился у столика, наклонил голову. – «Пекарня на улице Сакура». Это не учебник по кардиологии. – Ты ожидал увидеть «Новейшие методы протезирования клапанов»? – Честно говоря, да, – он взял книгу, перевернул, пробежал глазами аннотацию. – «После болезненного развода Юки решает начать всё с чистого листа и переезжает в Киото, где открывает небольшую пекарню. Там она встречает Такаши – загадочного соседа, который помогает ей не только с ремонтом, но и с исцелением разбитого сердца». Ты читаешь любовные романы. Мидзуки отвела взгляд. – Решила попробовать что-то новое. Куина сказала, что я слишком много работаю и слишком мало отдыхаю, и мне нужно научиться отключать голову. – И для этого ты выбрала книгу, в которой женщина открывает бизнес в условиях экономической нестабильности? – Это любовный роман, Шунтаро. Там не про бизнес. Там про чувства. – Чувства, значит, – он положил книгу обратно и сел на диван, закинув ногу на ногу. – И как, помогает? – Пока нет. Они знакомы неделю, а она уже думает о цвете его глаз. Это глупо, – девушка пошла на кухню и потянулась к верхнему шкафчику. – Чай будешь? – Да. Зелёный, если есть. Она наполнила чайник из кулера, поставила на плиту, зажгла конфорку. – Как прошёл день? – спросила Мидзуки через плечо. – У тебя была пластика клапана, я смотрела расписание. – Отменили. Родители пациента настояли на переводе в Киото. Вместо операции – четыре консультации подряд и воспитательная беседа с интерном. – Боюсь представить, что он натворил, – улыбнулась девушка. – Перепутал дозировку антикоагулянтов. Написал дозу для здорового человека. Пришлось объяснять трижды, прежде чем до него дошло. – Сурово. – Эффективно, – он взял со стола пульт от кондиционера и чуть убавил температуру. – А у тебя? Ты выходная. Мидзуки разлила чай, протянула ему кружку и села в кресло напротив. – Ездила к Куине. У неё там мальчик по имени Фумио каждую тренировку пытается отвертеться от разминки. В прошлый раз болела нога, сегодня – живот. Куина сказала: «Если не будешь тренироваться, тело тебя подведёт в самый неподходящий момент». А он ответил: «А можно я буду тренироваться только по понедельникам, а в остальные дни пусть тело само справляется?» Чишия усмехнулся краем губ. – Находчивый. Из него выйдет либо политик, либо профессиональный безработный. – Куина сказала почти то же самое. А ещё она сказала, что ты полный дурак. Он поднёс кружку ко рту и остановился на полпути. – Мы с ней даже не общались лично, а у неё уже есть мнение. Впечатляет. И в чём заключается моё умственное отставание? Мидзуки улыбнулась и отпила чай. – Это она тебе при встрече расскажет. Я в эти игры не играю. – То есть ты принесла мне оскорбление от третьего лица без подробностей, – Шунтаро усмехнулся и выгнул бровь, – Любопытно, что ты вообще ей рассказываешь. – Только хорошее. Твоя репутация пострадала минимально. – «Минимально». Успокоила. Странная и слегка неловкая улыбка не сходила с её лица следующие пятнадцать минут их разговора «не о чём», поэтому девушка отвернулась к окну. За стеклом горели окна дома напротив – в одном из них кто-то ходил по комнате с чашкой в руке, в другом мерцал экран телевизора, переливаясь синими и белыми вспышками. Она смотрела на эти окна, но видела не их, а его отражение в тёмном стекле – он сидел на диване, закинув ногу на ногу, и листал что-то в телефоне. Обычно, если между ними висла тишина, она никогда никого не напрягала, ведь была абсолютно привычной и во всех смыслах комфортной. Такой, когда можно сидеть в одной комнате и не чувствовать потребности заполнять паузу словами. Шунтаро приезжал без предупреждения, они говорили о чём-то отстранённом, но неизбежно возвращались к работе, что иногда заставляло задумываться Мидзуки, но дискомфорта не вызывало. Она ловила себя на мысли: а что, если бы они не были коллегами? Что, если бы их не связывала больница, общие пациенты, общие операции? Осталось бы между ними что-то, кроме работы? Она не знала ответа, и это немного пугало. Но когда он сидел рядом и перелистывал страницы медицинского журнала, она думала, что, наверное, да. Он всегда был не таким уж и разговорчивым, и многие прогулки вне работы и дома могли пройти и вовсе в полной тишине. Она помнила, как однажды они поехали в парк в воскресенье. Шли по аллее мимо пруда, где плавали карпы, и молчали. Она смотрела на воду, он смотрел куда-то вперёд, и за всю прогулку они обменялись, может быть, десятком фраз. Но когда вернулись к машине, он сказал: «Здесь тихо». И по тому, как он это сказал не для поддержания разговора, а просто констатируя факт, девушка поняла, что ему понравилось. В этом и была ценность любых их разговоров – в том, что они никогда не были бессмысленными. Мидзуки всегда считала, что высшая степень комфорта наступает тогда, когда вам есть даже о чём помолчать. И у них это получалось лучше, чем у кого-либо. Она не знала, было ли это следствием их обоюдной замкнутости, или того, что оба прошли через многое в прошлом. Но каждое сказанное им слово имело значение. Обычно такие вечера проходили или за выходом куда-нибудь недалеко – кафе через дорогу, парк, изредка развлечения в виде кино, ярмарки или театра, или за просмотром чего-нибудь дома. Шунтаро не любил тратить время на что-то бессмысленное и бессвязное. Однажды она предложила посмотреть популярную мелодраму просто чтобы отключить голову. Он выдержал двадцать минут, потом поставил на паузу и спросил: «Главная героиня – терапевт. Почему она неправильно держит фонендоскоп?» Мидзуки рассмеялась так, что чай пролился на диванную подушку. Они выключили фильм спустя ещё пятнадцать минут, потому что смотреть это было слишком тяжело. Ей было хорошо и уютно сидеть рядом и просто что-то делать вместе – она со своей книгой, он со своим журналом, – и чувствовать, как его плечо касается её плеча, когда он тянется за кружкой. Сегодня Мидзуки предстояло весь этот комфорт последних шести месяцев разрушить. Она смотрела на его профиль и думала о том, что этот вечер, возможно, был таким последним. Девушка поставила кружку на столик и уже собиралась заговорить, но Шунтаро опередил её. – Есть кое-что, о чём я хотел рассказать. Мидзуки замерла. – Звучит серьёзно. – Вчера главный врач завёл разговор о том, что собирается уйти в другое отделение. И уже предложил себе замену, – он выдержал короткую паузу. – Меня. На собрании также шёл разговор о том, чтобы назначить тебя ведущим кардиохирургом. Она замерла. Кружка в руке дрогнула, чай слегка плеснулся о край. – Меня? – переспросила девушка. – Тебя. Он сказал, что за год ты не допустила ни одного осложнения. Что твоя статистика лучше, чем у всех. Включая мою. Мидзуки оперлась ладонью о столешницу. Это было признание, карьерный скачок, то, о чём она даже не мечтала в последнее время. – И что ты ответил? – Что подумаю, – он поставил кружку на стол. – Я хотел сначала услышать твоё мнение. Ты заслужила эту должность. Если согласишься, я приму предложение главного. Если нет – скорее всего, тоже приму. Но без тебя будет... непривычно. Она смотрела на него и пыталась переварить услышанное. Он не просто сообщил ей новость, а сказал, что он не хочет работать без неё. Это было самое близкое к признанию в важности их... чего бы то ни было, что она когда-либо от него слышала. – Я не знаю, что сказать. Это неожиданно. – Я не требую ответа сейчас. Подумай. Она кивнула, всё ещё ошеломлённая. Внутри боролись два чувства: радость от того, что её ценят, и холодный ужас от того, что она собиралась сказать ему через минуту. Потому что какой смысл в повышении, если она не уверена, что доживёт до него, не сойдя с ума. Мидзуки смотрела в окно, на огни дома напротив, и чувствовала, как хорошее настроение утекает, оставляя после себя только тяжесть под рёбрами. Он ждал ответа на повышение, а она должна была сказать совсем другое. – Шунтаро, – начала она и сама удивилась тому, как тихо прозвучал её голос. – Помнишь, я спрашивала тебя в машине? Про кошмары. Ты сказал, что тебе ничего не снится. Он повернулся к ней. Выражение лица не изменилось, но девушка заметила, насколько аккуратно была отставлена кружка. – Мне снится. Каждую ночь. Уже три месяца. Она рассказала ему то, что смогла облечь в слова. Про отель с мраморными полами и бассейном. Про пожар в нём. Про комнату с круглым столом и людьми в ошейниках. Про девушку, похожую на Куину. Про парня с винтовкой, чьё лицо она не могла разглядеть, но чей голос помнила до мурашек. Про игру – вопросы на чёрных мониторах, ответы, которые она знала заранее, тела, которые падали одно за другим. Она не сказала про мальчика, который спрашивал про звёзды. Это было слишком личное. – Я изучала это. Околосмертные переживания, пациенты, которые после остановки сердца описывали целые миры. Пыталась понять, но чем больше я читаю, тем страшнее. Потому что если это просто сны – то я схожу с ума. А если не просто – тогда я вообще не знаю, что это. Она замолчала. Шунтаро не перебивал. Его лицо было неподвижным. Когда он заговорил, его голос звучал спокойно, как на утренней планёрке: – Навязчивые сновидения, повторяющиеся образы, ощущение дереализации, нарушение сна – всё это укладывается в картину посттравматического стрессового расстройства. Ты пережила клиническую смерть, мозг получил гипоксическую травму. Плюс физическая травма руки, год реабилитации, хронический стресс. Тебе нужен психиатр. И отпуск. Четыре года работаешь на износ. Организм не справляется. Она сжала кружку в ладонях. – То есть ты считаешь, что я просто переутомилась. – Я считаю, что у твоих симптомов есть рациональное объяснение. И это объяснение – не сумасшествие, а травма. Что, кстати, хорошая новость. ПТСР лечится. В отличие от шизофрении, которую ты у себя подозреваешь. В его голосе не было ни капли тепла. Ни намёка на «я рядом». Просто клинический разбор. Она только что рассказала ему о трёх месяцах ада, а он ответил диагнозом. – Я не до конца понимаю, почему ты решила рассказать об этом только сейчас, – добавил он. – Чем раньше начать лечение, тем лучше. Вот тут Мидзуки почувствовала, как внутри что-то посыпалось. Она три месяца боялась этого разговора, а он только что доказал, что боялась не зря. Он не понял. Или понял, но отреагировал так, как реагировал всегда: анализ, диагноз, рекомендации. Ничего личного. Рассказывать о том, сколько раз в своих снах Шунтаро умирал или убивал её, вовсе не хотелось. Это наложило определённый слой на их отношения, и её психика спустя три часа сна уже не разбирала, где он настоящий, а где – точная копия из сна, заставляющая иногда дёргаться от каждого его касания. – Ты расстроена. – А должна радоваться? – она натянуто усмехнулась и тут же пожалела об этом. – Знаешь, от чего я негодую сейчас больше всего? От того, что ты прав. Ты всё сказал правильно. ПТСР, врач, отпуск. Всё по делу. Но... мне кажется, что на сегодня разговоров хватит. Потому что я чувствую, что предел моего «нормального» состояния близок. Мужчина сидел в прежней позе. Он смотрел на неё, но лицо оставалось непробиваемым – только пальцы правой руки медленно постукивали по подлокотнику дивана. Раз, два, три. Остановились. – Я не понимаю, чего ты от меня ждёшь. В чём проблема? В один момент внутри лопнули все нити, что держали душу и сердце на месте. В голове прозвучал такой грохот, что на мгновение показалось, что это очередной сон. Мидзуки смотрела на него и впервые за всё время увидела там настолько непробиваемую стену, что даже слов для адекватного ответа не нашлось. – В чём проблема? – повторила она, голос повысился. – Проблема в том, что я три месяца просыпаюсь с ощущением, что не знаю, кто я. Что каждую ночь я вижу места, которых не существует, и людей, которых никогда не встречала, но которые кажутся мне реальнее, чем ты сейчас. Я боюсь ложиться спать. Я боюсь, что однажды не смогу отличить сон от реальности. Я пришла к тебе, потому что ты – единственный, с кем я могу... – девушка осадила себя на полуслове и сглотнула. – С кем я думала, что могу. Шунтаро молчал. Его пальцы больше не двигались. – Я не психиатр, – сказал он наконец. – Я не могу дать тебе диагноз точнее, чем ПТСР. – Ты правда не понимаешь, – она не спрашивала. – Я говорю тебе, что схожу с ума, а ты отвечаешь диагнозом. Ты говоришь про отпуск и психиатра так, будто я – пациентка на обходе. Ты вообще способен хоть на секунду перестать быть врачом и просто... – она замолчала. Мидзуки не могла произнести это вслух. – Я просыпаюсь и не сразу понимаю, настоящий мир или нет. И ты спрашиваешь, в чём проблема. В комнате повисла тишина. Шунтаро сидел неподвижно. – Ты хочешь, чтобы я ушёл. Мидзуки ошеломлённо смотрела ему в глаза. Он сидел и ждал ответа, как будто от этого ничего не зависело. Как будто он одинаково готов и остаться, и уйти. Она отвела взгляд и уставилась на остывшую кружку на столе. – Наверное, не стоило заводить этот разговор. Мне нужно освежить голову, – прошептала девушка. – Если считаешь, что стоит уйти, то я не держу.***
Шунтаро стоял у окна и смотрел на огни Токио. Где-то вдалеке, за тёмной полосой залива, мигал красный огонёк на телевышке с интервалом в три секунды. Мидзуки ушла несколько минут назад, он остался один посреди её гостиной. На журнальном столике стояли две кружки с остывшим чаем – её и его. Рядом лежала книга «Пекарня на улице Сакура», которую она листала полчаса назад. Формально она его не выгоняла. Формально он всё ещё ждал, пока она выйдет из душа, чтобы сказать что-то, что разрядит обстановку. Шунтаро замечал изменения последних трёх месяцев, хотя ни разу не спросил её напрямую. Она стала медленнее застёгивать халат перед операцией, витая в своих мыслях, дольше сидела в ординаторской после смены, глядя в одну точку на столешнице, и вздрагивала, когда он входил. Мидзуки отводила взгляд, когда он спрашивал, всё ли в порядке, и отвечала «просто устала». Шунтаро гнал от себя мысль о том, что дело в другом. Потому что если признать её, пришлось бы признать и собственную ложь. В те ночи, когда оставался у неё до утра, он несколько раз просыпался от её беспокойных снов. Она ворочалась, дыхание становилось прерывистым и тяжёлым, как будто Мидзуки бежала во сне. Иногда она сжимала пальцами край простыни с такой силой, что ткань натягивалась до предела. Один раз он услышал, как она позвала его по фамилии и замер в темноте, ожидая продолжения, но она замолчала и через минуту задышала ровнее. Он лежал без сна до рассвета и смотрел в потолок. Шунтаро уже знал, что ей снится. В его случае потребовалась всего одна, самая невыносимая в его жизни, ночь. Правда лежала в голове, и он не мог никому о ней рассказать. Мидзуки тогда только начала улыбаться и даже смеяться. Она выглядела так, будто наконец поверила, что может жить нормально, смеялась над его комментариями про интернов, честно пыталась читать что-то кроме медицинских журналов. Шунтаро ждал, что её воспоминания придут так же, как пришли к нему. Но её память работала иначе. Она возвращалась медленно, через кошмары, через боль. Она тонула, а он стоял на берегу и не мог подать руку, потому что для этого пришлось бы признаться, что всё это время знал и молчал. Теперь Мидзуки стояла под душем, а он стоял у окна и перебирал в голове события вечера. Он слушал, как она описывает три месяца ада, и понимал, что должен что-то сказать. Его слова, сказанные минут пятнадцать назад… всё это было верно с медицинской точки зрения. И всё это было абсолютно бесполезно для человека, который только что рассказал ему, что боится ложиться спать. Шунтаро впервые за долгое время не знал, что делать правильно. Шум воды стих. Мужчина перевёл взгляд на дверь ванной. Она, скорее всего, стояла перед зеркалом и собиралась с мыслями. Или просто ждала, пока он уйдёт. На журнальном столике загорелся экран её телефона. Он не собирался смотреть. Телефон лежал прямо перед ним, экраном вверх, всего в двадцати сантиметрах от левой руки. Уведомление всплыло само – сообщение в мессенджере, номер не определён. Шунтаро прочитал первые строки раньше, чем осознал, что делает.«Ты сбросила трубку через три гудка. Я не кусаюсь. Если хотела договорить – я на связи.»
Шунтаро замер. За спиной послышался звук открывающейся двери ванной.***
Коридор отеля охвачен огнём. Воздух над полом плавился, Мидзуки видела, как ковровая дорожка под ногами превратилась в чёрную массу, выпуская струйки едкого дыма. Обои обуглились и осыпались хлопьями, штукатурка под ними трескалась от жара, из трещин вырывались оранжевые языки пламени. Огненные лоскуты штор отрывались от карниза и падали на пол, разбрасывая искры, осыпая и обжигая её предплечья. С потолка капал горящий пластик. Где-то впереди, за поворотом, кто-то орал. Крик был на одной высокой ноте и не стихал. Она бежала, прижимая ладонь к лицу, чтобы защитить глаза от дыма, и сквозь чёрную пелену мелькнула фигура Куины. Мидзуки рванула в ту сторону, но споткнулась обо что-то тяжёлое. Она упала на колени и увидела тело: мужчина с татуировками на руках и лице – чёрные узоры, которые покрывали так, что не возможно было узнать то, как он выглядел раньше. Его пальцы сжимали рукоять катаны, лезвие было воткнуто в пол. Рядом с его ногой валялся автомат, который начал плавиться от жара. Мидзуки вскрикнула, перешагнула через труп, не останавливаясь, и побежала дальше, но коридор сужался. Стены сдвигались ближе, она чувствовала, как воздух становится тяжелее, девушка кашляла, выплёвывая сажу на пол. В конце коридора, за стальной дверью, сиял белый свет – он заливал всё пространство перед дверью, делая стены невидимыми. Она толкнула дверь, шагнула вперёд и провалилась. Ледяная вода сомкнулась над головой, перехватило дыхание. Она открыла рот, чтобы вдохнуть, но жидкость хлынула внутрь, заполняя горло, трахею, лёгкие. Мидзуки билась, пыталась всплыть, но тело не слушалось, будто к каждой руке и ноге привязали грузы. Она видела только чёрную толщу воды вокруг. Девушка попыталась грести, но руки двигались медленно, каждый гребок отнимал столько сил, что она чувствовала, как мышцы сводит судорогой. Сверху пробивался знакомый женский голос и повторял её имя. – Это ваша собственная память, госпожа Мидори. Она постепенно возвращается. Не сопротивляйтесь. Мидзуки нахлебалась воды, лёгкие зажгло огнём. Она кашляла под водой, пузыри вырывались изо рта, поднимаясь к поверхности, но всё равно продолжала тонуть. – Вы не хотите, или, возможно, не можете, позволить себе принять помощь и начать движение вперёд. Умрите и тогда станет спокойно. Десятки рук обхватили её тело. Пальцы сжимали запястья, лодыжки, талию, шею. Они сдирали с неё мокрую футболку, тянули за ткань вниз, к темноте. Она пыталась вырваться, дёргала ногами, но пальцы впивались глубже, в кожу, в мышцы, оставляя следы, которые чувствовала как ожоги. Мидзуки проснулась. Шунтаро давно уехал, а часы рядом с кроватью показывали без пяти третьего утра. Тело лежало неподвижно, она не сразу поняла, что дышит – грудь не поднималась, пока не сделала сознательный вдох. Футболка была сухой, простыня холодной, в комнате тихо. Она прижала ладонь к груди и разрыдалась в истерике.
