Т.Е.Л.О.

Я всегда знал, что со слизеринской элитой что-то не так. Уж больно они хвастливые, вечно задирают нос до потолка и смотрят на остальных как на второсортное мясо. Моя ошибка была в том, что я стал участником этого парада. Драко Малфой стоял передо мной, весь красный, злой, в его глазах читалась вселенская ярость, которую даже я никогда не видел, будучи в своём теле. Он резко одёрнул рукав, пряча метку. Ладони сжались в кулаки, готовые к удару. В моей пьяной голове все эти факторы считывались не более чем «немного опасно, но уходить рано». — Я ничего не видела, — я поправил очки, пытаясь сделать невинный вид. Потом затянулся, чтобы убавить напряжение в теле, и это помогло. Но только мне. Стоящий напротив Драко теперь точно не выпустит меня отсюда. Впрочем, я этого и хотел. — Лжёшь. — Он уловил моё удивление. — Ты поправила очки. Я мог бы выкручиваться весь вечер до тех пор, пока его это не достанет, однако его действия оказались нечитаемы для меня. Он рывком потянул меня за собой, направляясь в сторону спален. Я молчал, докуривая косяк. В моём-то положении лучше сильно не рыпаться, особенно перед таким чудовищем, как злой Малфой, которого уличили в причастности к культу Пожирателей. Вскоре мы дошли до его комнаты. Он резко открыл дверь, швырнул меня на пол и закрыл комнату изнутри. Я смотрел на его спину и видел, как поднимаются его плечи, как не хотят разжиматься пальцы, как вибрирует грудная клетка. — Я всегда знал, что с Поттером что-то не так. А ведь оказывается, вся его семейка такая. Вас нужно уничтожать как тараканов, чтобы не плодились и не разрушали мир своим существованием. В самый пик его монолога за стеной послышались стоны. Кажется, одним из их владельцев был Блейз Забини. Их тела бились об стену так, что казалось, они продырявят и её. Громкие, влажные шлепки, прерывистое дыхание, и сквозь всё это — женский крик, переходящий в хриплый стон. Малфой обречённо уставился в потолок, пряча недовольное лицо за ладонью. — Слушай, я, наверное, пойду, — тихо сказал я, вставая с пола и отряхивая пыль с юбки. Туфли неприятно скрипнули, когда я поднялся, и Драко снова схватил меня. — Уйти со знанием моей тайны? Ну уж нет. — Он выдохнул, и его правая рука взяла палочку из кармана брюк. — Мне придётся убить тебя. — Убить? Ты же можешь просто лишить меня этого воспоминания. — Да, могу. Но вы, Поттеры, всегда выбираетесь сухими из любой передряги. Так что придётся повозиться с твоим телом. — Малфой уткнулся палочкой мне в горло, нервно дыша. Кончик палочки впивался в кожу, и я чувствовал, как его рука слегка дрожит. Я предположил, что он ещё никогда не убивал. И я не хотел быть его первой жертвой. Тогда в мою пьяную голову проник план: любой ценой заставить его передумать о своём решении. Я схватил его за запястье, а другой рукой — за палочку и откинул её в дальний угол комнаты. Деревяшка глухо стукнулась о каменную стену и упала за кровать. Драко ухмыльнулся, словно знал, что это бесполезная трата времени — моя защита. Но я не собирался сдаваться. Я резко схватил его за волосы и притянул к себе, прильнув своими губами к его, пьяным. Малфой отпрянул, как от огня. На его лице застыла маска презрения. Всем видом он хотел показать, что ему мерзко. Но и я не хотел продолжать. Это вынужденная мера, правда ведь? Тут же я заметил, как он нагнулся, чтобы взять палочку, и я резко кинулся на него, как кот на мышь. Я оседлал его, прижал его руки к полу, держа его за запястья, чтобы не брыкался. Разумеется, он был сильнее меня, но он был пьян и шокирован, а значит, у меня была фора. Я наклонился к его лицу, чувствуя запах алкоголя и дорогого одеколона, смешанный со страхом. Его глаза расширились, когда я снова припал к его губам — на этот раз жёстче, настойчивее. Я не давал ему отстраниться, впиваясь зубами в его нижнюю губу, пока он не приоткрыл рот от неожиданности. Мой язык скользнул внутрь, грубо и неумело, но Драко не вырвался. Он замер, как парализованный, позволив мне исследовать его рот. Одной рукой я держал его запястья, а второй начал расстёгивать пуговицы его рубашки. Пальцы дрожали от адреналина и алкоголя, но я справился, оголяя его бледную грудь. Я провёл ладонью по его ключицам, по твёрдым мышцам груди, чувствуя, как его кожа покрывается мурашками. Драко дышал тяжело, прерывисто, но не сопротивлялся. Тогда я начал двигать бёдрами над ним — медленно, настойчиво, чувствуя, как моя юбка задирается, открывая трусики. Даже через ткань брюк я ощущал твёрдую вершину его возбуждения. С каждым движением он становился твёрже, и я видел, как его глаза затуманиваются, как маска презрения начинает трескаться. — Что ты делаешь? — выдохнул он, но в голосе не было прежней злости. Только хрипота. — Заставляю тебя передумать, — ответил я и снова впился в его губы. На этот раз он ответил. Сначала неуверенно, словно пробуя на вкус, а потом — жадно, с силой, которая испугала меня. Драко резко перевернул меня, и теперь я оказался снизу. Мои руки всё ещё были в его волосах, но теперь он нависал надо мной. Он снял с меня очки — резко, почти грубо, отбросив их куда-то в сторону. О, боги, как я ненавидел, когда кто-то трогал мои очки. Но сейчас я не мог думать об этом. — Ты пахнешь так же, как Гарри, — прошептал он, наклоняясь к моей шее, и я почувствовал, как его дыхание опаляет кожу. Я молчал. Не мог говорить. Не мог дышать. Только чувствовать его губы на своей шее, его язык, который проводил влажную дорожку от челюсти до ключицы. Он кусал — достаточно больно, чтобы оставить след, и я застонал. Драко медленно расстегнул мой пиджак, потом свитер, потом кружевной лифчик. Я лежал под ним почти обнажённый, чувствуя, как его взгляд скользит по моему телу. Он рассматривал меня так, как рассматривают произведение искусства — неспешно, с интересом, с благоговением. На моей груди, чуть левее соска, виднелся тонкий шрам. Драко заметил его. Его палец коснулся белой линии, и я вздрогнул от прикосновения. — Откуда это? — спросил он. — Неважно, — ответил я. Он не стал настаивать. Вместо этого он наклонился и провёл языком по шраму — медленно, влажно, обводя его по контуру. Я выгнулся, вцепляясь пальцами в простыни. Тогда я прижал ногу к его паху — к тому месту, где брюки уже не скрывали его возбуждения. Я начал водить ногой вверх-вниз, чувствуя, как он становится твёрже, как его дыхание сбивается. Он застонал, закусив губу, и закрыл глаза. — Сука, — простонал он, но не отстранился. Я обхватил его лицо руками и притянул к себе, впиваясь в его губы. Теперь я целовал его так, как хотел целовать много лет. Открыто. Страстно. Позволяя его языку исследовать мой рот, а моему — его. Наши языки переплетались, скользили друг о друга, дразнили, углубляли поцелуй до тех пор, пока я не начал задыхаться. Я всегда почему-то хотел узнать, как целуется Малфой. Слизеринский принц. Этот высокомерный ублюдок, которому всё достаётся на блюдечке. Я представлял, что его поцелуи будут холодными, расчётливыми. Но сейчас они были жаркими, влажными, почти отчаянными. Он целовал меня так, будто боялся, что я исчезну. Будто это был наш последний раз. Когда он оторвался, чтобы перевести дыхание, его глаза были мутными. Тяжёлыми. Он смотрел на меня и не видел Геру. Он видел кого-то другого. — Ты не просто сестра, — сказал он, и голос его звучал низко, почти угрожающе. — Ты — это он. Я не ответил. Я притянул его к себе снова. Наши губы встретились — мокрые, горячие, сбитые дыханием. Я впустил его язык в свой рот и чувствовал, как моя голова плывёт не только от травки, но и от того, насколько это неправильно. Насколько это запрещено. Насколько это сладко. Всю эту сладость дополняли мои мысли, скользкие и извращённые: как он будет смотреть на меня завтра, или когда эффект тела пропадёт, не зная, что он делал со мной сейчас? Как я буду стоять рядом с ним на зельеварении, глядя в эти серые глаза, и вспоминать, как его язык касался моего шрама на груди? И, самое главное, как я смогу смотреть на него после такого? В потоке этих сладострастных, почти безумных мыслей я захотел его ещё сильнее. Внезапно, как удар молнии, в голове пронеслись все его издевательства надо мной — за шесть лет. Все подлости, шутки, подколы. Каждое «Поттер» с его фирменным презрением, каждая усмешка, когда я падал с метлы, каждое слово о моей матери, о моём отце, о моей никчемности. Я вспомнил тот матч в прошлом году. Гриффиндор выиграл, и на его поражение смотрел его папаша. Люциус Малфой стоял на трибуне с каменным лицом, и я видел, как Драко сжался под этим взглядом. Он вернулся в шатёр — красный, злой, с красным отпечатком ладони на щеке, — и в ответ оставил такой же на моём лице. Тогда, в тот момент, мне хотелось сделать с ним то же самое. Разбить его лицо, насладиться его болью, заставить его понять, что я не просто золотой мальчик, которого можно бить безнаказанно. Но я не мог. Мне слишком дорога была репутация героя, избранного, правильного Гарри Поттера. А сейчас… сейчас меня ничего не удерживало. Я привстал на локтях, чувствуя, как тяжело дышит его грудь надо мной, и отвесил ему звонкую пощёчину. Громкую, влажную, оставляющую красный след на его бледной щеке. Драко замер. Его глаза расширились — ошарашенные, непонимающие, на грани безумия. Он смотрел на меня, будто видел впервые, будто я был не человеком, а призраком, который вдруг обрёл плоть. Его челюсть дёрнулась. Он провёл пальцами по щеке, где алел отпечаток моей ладони, и его лицо исказила смесь боли, ярости и… что-то ещё. Что-то, чего я не смог распознать. — Дура… — прошептал он, и в голосе его сквозила не злость, а растерянность. — Что ты творишь? Я молчал. Вместо ответа я отвесил ему вторую — по другой щеке, сильнее, до хруста в ладони. Его голова дёрнулась в сторону, светлые волосы упали на лицо. Потом третью. Ещё одну. Каждый удар становился жёстче, хлеще, и каждый раз я чувствовал, как внутри разливается жар. Не от ударов. От того, что я мог. Я мог бить его. Мог причинять ему боль, и никто не остановил бы меня. Никакая репутация, никакой Дамблдор, никакая Гермиона с её моралью. Я видел, как он сжимает кулаки. Как его глаза заливает яростью, как мышцы на руках напрягаются, готовые к ответу. Я знал, что если бы вместо Геры был Гарри — настоящий Гарри, в своём теле, с мужскими плечами и мужскими кулаками, — я бы уже валялся в луже крови. Нос разбит, губа рассечена, рёбра трещат от его ударов. И, о, Господи, как же я хотел стать Гарри в тот момент. Я хотел этого до безумия. Не для того, чтобы победить его. Не для того, чтобы доказать, что я сильнее. Я хотел стать собой, чтобы он наконец дал мне эту боль. По-настоящему. По-крупному. Я хотел ощутить всю тяжесть его ненависти, обрушившуюся на меня, каждую секунду, каждый удар, каждый отзвук его кулака на моей коже. Я хотел чувствовать, как его ярость пробивает меня до костей, чтобы потом, когда он устанет, я мог подняться и ответить ему тем же. Это было бы справедливо. Это было бы правильно. Но сейчас я был Герой, и всё, что мне оставалось — это дразнить его, пока он не сорвётся сам. Я закрыл глаза, позволяя фантазии развернуться. Я — снова Гарри. Моё тело, моё лицо, мой голос. Я отвешиваю ему пощёчину, и он не терпит. Драко рычит, как раненый зверь, и его руки смыкаются на моей шее. Он душит меня — сначала просто чтобы припугнуть, показать свою силу. Пальцы сжимаются на горле, перекрывая воздух, и я чувствую, как сознание начинает плыть. Но я не боюсь. Я улыбаюсь ему в лицо, глядя в его глаза, в которых плещется ужас от того, что он делает. Потом он разжимает хватку, и его ладонь прилетает на мою левую щёку. Громко. Больно. Сухая боль разливается по лицу, отдаваясь в висках. Сразу же — на правую, и голова дёргается в другую сторону. Его пальцы задевают губу, и я чувствую вкус железа. Кровь стекает по подбородку, и я облизываю её кончиком языка. Я улыбаюсь. Широко. Извращённо. Наслаждаясь каждым ударом, каждым мгновением его ярости, которая выплёскивается на меня. Я хочу больше. Мне мало. Я хочу испить всю его ненависть до дна, впитать её каждой клеткой своего тела, превратить его злость в своё удовольствие. Я хочу, чтобы он ударил меня снова, чтобы разбил мне нос, чтобы я захлебнулся собственной кровью и всё равно продолжал улыбаться ему. Потому что это единственный способ быть с ним — в боли. В ненависти. В чём-то, что сильнее любой дружбы, любой вражды, любой нормальной связи. Это боль — наша единственная точка соприкосновения. Но сейчас я не Гарри. Я Гера. И вместо того, чтобы дать мне эту боль, он просто смотрит на меня с недоумением. Словно я для него — загадка, которую он не может разгадать. Но я дам ему подсказку. — Сначала терпишь такое от папаши, а теперь от меня, — тихо проговорил я, глядя на его покрасневшее лицо. Мне вдруг стало интересно, о чём же он думает? Куда ударить или чем ответить? Малфой не стал отвечать. Его ладонь нежно легла на мою шею, поглаживая влажную кожу. Это было по-настоящему нежно. По крайней мере, первые три секунды. Потом его рука вдруг резко обхватила её, сжимая почти до предела, перекрывая дыхание. Другая рука отвесила звонкую пощёчину. Такую, что в ушах зазвенело, а челюсть хрустнула под его силой. И тут я наконец позволил себе улыбнуться. Широко, обнажая зубы, чувствуя, как кровь приливает к щеке, пульсируя под кожей. Это моя плата за его эмоции. И она стоила каждой секунды ожидания. Его рука, та, что ударяла меня, теперь сжала моё предплечье, прижимая к кровати, а губы прильнули к моим ключицам. Он укусил меня. Как вампир. Зубы впились в кожу до крови, и я почувствовал, как тёплая струйка стекает по груди. Кровь пошла, как у его первой жертвы. И это было приятно осознавать. Хотя из первых у него только жертва. Разумеется, он не был невинным. Я с десяток раз видел, как он приводил разных девушек в подземелье. Один раз мне даже удалось подсмотреть за той картиной. Малфой и какая-то выпускница из Когтеврана. Чистокровная, разумеется. С другими он связей не имел, вопреки всем своим желаниям. Он привёл её в заброшенный кабинет зельеварения на втором этаже у библиотеки. Там был и я — спрятавшись за стеллажом, затаив дыхание, глядя на то, как Слизеринский принц разрывает чужую плоть. Драко звал ту девушку Агата. И с тех пор я стал ненавидеть это имя. Я слышал, как он хрипло стонал его в порыве страсти. Видел, как он срывал с неё рубашку, как она брыкалась под ним, словно загнанный зверь, ожидающий пощады, но получающий пощёчину. Я знал, ему нравится такое. Я видел, как он сжимал кулаки и хотел сделать с ней то, что стояло под запретом, но не мог. И сейчас, глядя на него, я смел предположить, что это представление нравится не только мне одному. Он оторвался от моей шеи, оставляя на коже мокрые следы, и его глаза, мутные от алкоголя и похоти, встретились с моими. Он смотрел на меня так, будто я был игрушкой, которую он хотел сломать. И я хотел, чтобы он это сделал. Драко сорвал с меня остатки белья. Кружево треснуло под его пальцами — жалобно, тонко, будто прощаясь со мной. Я почувствовал, как холодный воздух касается моего тела: обнажённого, мокрого, готового. Всё внутри меня дрожало от предвкушения. Его руки сжали мои бёдра, раздвигая их шире, почти до боли. Он прильнул к моей возбуждённой плоти, и его язык ворвался внутрь — жадный, грубый, глубокий. Он облизывал меня так, будто хотел выпить каждую каплю, будто я был его последней трапезой. Его язык проникал внутрь, извивался, касался самых чувствительных точек, и я не сдерживал стонов — они вырывались сами собой, низкие, почти животные. Он смотрел на меня исподлобья, его глаза горели смесью желания и жестокости. Пальцы сжимали мои бёдра так сильно, что на коже наверняка останутся синяки. Он вгрызался взглядом в моё лицо, наблюдая, как я извиваюсь под ним, как мои пальцы вцепляются в простыни, как я пытаюсь не закричать. Он не знал, в какую сторону двигаться — дать мне удовольствие или причинить боль. Его язык то углублялся, заставляя меня выгибаться, то вдруг становился резче, почти болезненным. И эта нерешительность была прекрасна. Я чувствовал, как он борется с собой, как его желание разорвать меня сталкивается с желанием продлить это мгновение. Он хотел, чтобы я запомнил. Чтобы я не смог забыть. Через пару минут он оторвался, тяжело дыша, с мокрым ртом и блестящим подбородком. Без лишних слов, одним грубым движением стянул с себя боксеры. Его возбуждение пульсировало передо мной — твёрдое, горячее, напряжённое. Он прильнул ко мне, и я почувствовал, как его плоть касается моей, скользя по влажной коже. Он дразнил меня — двигался у входа, не спеша входить, заставляя меня задыхаться от желания. — Проси, — приказал он, и голос его был хриплым, почти незнакомым. — Нет, — ответил я, и на моих губах заиграла улыбка. Он вошёл. Резко. Глубоко. Одним толчком, без предупреждения. Вдруг стало больно. Острая, режущая боль пронзила низ живота, разрывая меня изнутри, заставляя выгнуться и вцепиться в простыни. Я закричал — не от боли, а от того, что это была именно та боль, которую я искал. Она смешивалась с удовольствием — глубоким, тёмным, почти запретным. Всё именно так, как я хотел. Каждый сантиметр его внутри меня был испытанием, и каждый удар его бёдер отдавался в моём теле вспышками жара. Он начал двигаться. Грубо. Резко. Не давая мне привыкнуть к его размеру, к его глубине. Каждый толчок был ударом — жёстким, безжалостным, заставляющим моё тело подпрыгивать на кровати. Он входил в меня снова и снова, и я чувствовал, как он заполняет меня целиком, как моя плоть сжимается вокруг него, принимая, впитывая, умоляя о большем. Его дыхание было прерывистым, почти звериным. Он вдалбливался в меня с такой силой, что голова билась об изголовье кровати, и звон в ушах становился громче. Его ладонь снова сжала моё горло, перекрывая дыхание. Я захлебнулся воздухом, чувствуя, как темнеет в глазах. Он душил меня — не для того, чтобы убить, а для того, чтобы заставить меня чувствовать его каждую секунду, чтобы я не мог дышать без него, чтобы моё тело зависело от его рук. Пальцы впивались в кожу, оставляя отпечатки, и я чувствовал, как моё сознание начинает плыть, как реальность смешивается с фантазией. Его толчки становились быстрее, глубже, и каждый из них заставлял меня выгибаться ему навстречу, несмотря на боль. Я хотел большего. Я хотел, чтобы он сломал меня. Чтобы он разорвал меня на части и оставил здесь, на этой постели, беспомощного и уничтоженного. Другой рукой он схватил меня за волосы — резко, грубо, дёргая голову назад, оголяя шею. И в тот же миг его зубы впились в мою кожу — между ключицей и плечом, на том месте, где пульсировала кровь. Он кусал, вгрызался, словно хотел оставить на мне свою метку навсегда. Я закричал — громко, хрипло, чувствуя, как его слюна смешивается с моей кровью, как его язык скользит по ране, зализывая её, успокаивая и дразня одновременно. — Поттер, — хрипло простонал он, и это имя, произнесённое в такой момент, ударило сильнее любой пощёчины. Его тело напряглось, толчки стали хаотичными, резкими. Он вытащил себя из меня с влажным, мокрым звуком, и кончил — резко, содрогаясь всем телом, оставляя горячую, густую влагу на моём животе. Сперма растекалась по коже, тёплая и липкая, смешиваясь с потом и кровью из моих укусов. Я смотрел, как его капли оседают на моей груди, на моём животе, как они стекают по бокам, оставляя влажные дорожки. Он содрогнулся ещё раз, выбрасывая последнюю каплю, и тяжело выдохнул, прижимаясь лбом к моему плечу. Его дыхание сбилось, руки ослабли, и он рухнул рядом, тяжело дыша, прижимая меня к себе с почти животной жадностью. Я лежал, чувствуя, как его сперма смешивается с моей кровью и потом, как моё тело всё ещё дрожит от каждого его прикосновения. Мои руки были разодраны в кровь от простыней — я и не заметил, когда это случилось. Мои губы были мокрыми от собственной слюны и его дыхания. Моё тело было избито, исцарапано, укушено — и каждая отметина на мне была его. И я хотел ещё. Он заснул. Через минуту. Или через час — я не знал. Я просто лежал, чувствуя его дыхание на своей шее, его руку, которая всё ещё сжимала мою талию, и улыбался в темноту. — Опасность ликвидирована, — прошептал я, глядя в потолок. Почти. Я лежал с ним в постели, чувствуя, как его тело тяжелеет рядом — алкоголь взял своё. Он отключился, провалившись в пьяный сон, а я смотрел в потолок и пытался дышать. И вдруг я почувствовал это. Сначала лёгкое покалывание в пальцах, потом резкая, ломающая боль в костях. Мои ноги начали удлиняться, плечи расширяться, грудь втягиваться — я ощущал, как каждое ребро смещается под кожей, возвращаясь на своё место. Волосы укорачивались. Голос в горле будто оседал, становясь глубже. О, боги. Я снова стал мальчишкой.