III. animadverto

vessel

«Red Sex»

      Каждый в стае мог руку на отсечение дать, что у них всё в порядке.       Семилетняя связь практически никогда не давала осечек; они мастерски справлялись с любыми трудностями, выводя на искренний диалог и всегда открыто обсуждая всё, что их волнует. Динамика стаи была стабильной, надёжной, работающей, как швейцарские часы.       Однако даже швейцарские часы иногда дают осечки, «накапливающий» эффект которых приводит к сбою.

***

      Ёсан не имел привычки проводить гон со своей стаей. Годами отнекивался и не пускал состайников в гнездо, смотря исподлобья побито, но твëрдо. Раньше участники спрашивали, уточняли каждый раз, не нужно ли их присутствие, но в последние годы вовсе перестали — предположительный отказ уже можно было считать в чужих глазах до того, как они открывали рты.       Но недавно здоровье альфы подкосилось – гормональный фон дестабилизировался, состояние и настроение скакали, мешали сконцентрироваться на работе и жизни в целом. Врачу компании, выйдя к Ёсану с пачкой анализов, ничего не оставалось, кроме как разводить руками. Больше ничем, кроме данного нюанса, объяснить дающее сбои здоровье альфы было довольно сложно.       — Но... я всегда провожу гон со своим состайником, которого знаю полжизни. Омегой. Разве этого недостаточно? — Ёсан сжимает ткань несчастной рубашки на длинных рукавах и перестаёт её теребить только когда в руках оказывается выписанный врачом рецепт витаминов. Теперь жертвой покоцанных нервов становится не менее несчастная бумажка.       — Во время гонов и течек укрепляется стайная связь, — вежливо поясняет врач. — Вы не можете проводить ваши циклы порознь и надеяться, что ваша связь останется крепка навеки. Никто ведь не проводит свои циклы в одиночестве?       — Кроме меня – никто.       — Подумайте об этом, — врач кивает и снова улыбается, явно давая понять, что больше ничем помочь не может. Ёсану кажется, что он просто издевается.

***

      На стайном собрании пришлось поднять данный вопрос, так как здоровье участников стоит на первом месте обсуждения, если это необходимо. Мемберы усиленно таранили Ёсана взглядами, — каждый в силу своего беспокойства и теоретического влияния на состайника, хотя применять феромоны или особый тон никто не собирался — и Ёсан, явно перебарывая себя, рассказывает, что ему посоветовал врач.       Признаваться в том, что его внутреннему альфе нужна стая во время гона безумно стыдно. Ёсан чувствует себя так, будто уже взрослым мужчиной навёрстывает жизненный этап, который все проходят, будучи молодыми, зелёными и неопытными.       — Тогда в наших силах помочь тебе, — безукоризненно тёплый и мягкий голос Юнхо вводит в ступор и расстраивает одновременно. Альфа поднимает взгляд и слегка вжимает голову в и без того напряжённые плечи. Ёсан уже хочет запротестовать, но вовремя понимает, что это и бессмысленно, и глупо — расстраивать свою семью, так сильно беспокоящуюся о его здоровье, категорически не хочет. Сонхва уж точно не будет счастлив, если Ёсан снова закроется, когда правда уже всем ясна.       — Конечно! Ты ведь можешь в любой момент попросить помощи у своих омег, — Уён тянется к Ёсану, легко обхватив его шею ладонью и притянув к себе для поцелуя в висок. Крепкого, но поражающе целомудренного. — И любого состайника в целом.       — Тогда решили, — Сонхва охватывает взглядом всю стаю, видя наполненные бесспорным теплом взгляды. — Настало время узнать тебя лучше, Ёсан~и, хочешь ты этого или нет, — тон явно не терпит возражений, но звучит спокойно и вселяет надежду.       Ёсану сложившаяся ситуация категорически не нравится.       Ёсан странным взглядом поглядывает на спокойного Юнхо, поддерживающего Сонхва, ободряющего Уёна и тихого, но улыбающегося Чонхо. Задерживается глазами на каждом всего на секунду, вскоре опуская взгляд в пол.

***

      С тех пор, как состоялся стайный разговор, Ёсан не может найти покоя в душе и теле.       Никак не может перебороть первозданный страх, клокочущий где-то в глотке. Иррациональная боязнь причинить боль своим омегам, когда они так искренне и спокойно преподносят себя, желая помочь, вводит в ступор и скребëт где-то по стенкам души.       Ëсан старается убедить себя — он не может причинить боль своим омегам. Они его семья. В его ДНК заложена потребность защищать. В конце концов, на каждом из них стоит метка от его не сильно острых зубов.       Однако каждый раз доказательства были как на ладони — тело Уëна, покрытое кровоподтёками. Немного неуклюжая походка и шипение от неосторожных движений. Следы на запястьях. Слегка кислый запах и виноватый взгляд, в котором Ëсан против собственной воли всё равно находил самое шпарящее тепло.       Ёсан настолько привык к концепции извинений за собственный естественный процесс, что ему страшно, что его не поймут.       Ноги сами несут к комнате Хонджуна. Хотя он и не уверен, что хочет услышать там.       Главный альфа стаи принимает его спокойно, улыбается, приглашает присесть на свободное кресло. В спальне Хонджуна их всегда два; иногда кто-нибудь составляет ему компанию, пока альфа работает у себя в комнате.       — Есть какое-то дело? Можешь рассказать мне, если захочешь. Или просто посидеть рядом. Я тут, кстати, заканчивал с аранжировкой твоей партии—       — Ты можешь меня сдержать, если я сделаю кому-нибудь больно? — Ёсан нервно сжимает ручки кресла. Хонджун разворачивается к альфе, приподнимая бровь, но молчит. — Ну... можешь накричать на меня, подчинить воздействием феромонов, прикусить шею, взять за волосы. Что угодно, мне без разницы.       — Подожди, помолчи немного, я ничего не понимаю, — Хонджун, нахмурившись, отталкивается руками от стола и подкатывается к стулу Ёсана, опираясь руками на ручки чужого кресла. — О чем ты говоришь? Зачем мне это делать?       Ёсан хлопает глазами, а после бьёт себя ладонью по лбу. Разочарование читается в сведённых к переносице бровях, тихом выдохе, сделанным, чтобы снова выровнять вмиг сбившееся дыхание.       Объяснить не получается. Горло спирает невидимыми шипами. Будто каждое слово сделает только хуже.       — Просто пообещай, что если я сделаю что-нибудь неподобающее по отношению к любому члену стаи, то ты меня удержишь, хорошо?       Хонджуну условия не нравятся. Он хочет возвразить, но Ёсан не даёт сказать и слова в отказ:       — Хён, прошу. Это моё единственное требование. Иначе я не смогу пустить вас в гнездо.       Альфа приподнимает бровь.       Его щенок ставит условия? Серьёзно?       Хонджун делает вдох и выдох, не давая первородной злости выбраться наружу, и уже более осмысленным взглядом смотрит на Ёсана. Младший Альфа никогда не позволяет себе фамильярности, соблюдая строгую субординацию — как в рабочей, так и в семейной атмосфере. Ёсан как никто понимает, что семья — это тоже про ответственность и соблюдение правил внутри стаи.       А ещё — что Хонджун в полной степени осознаёт лишь сейчас — Ёсан не показывает себя настолько встревоженным и нервным. Никогда не предстаёт перед своей семьёй настолько не контролирующим ситуацию. В конце концов, Хонджун понимает, что может войти в его положение. В конце концов, Ёсан — его любимый щенок, кто он такой, чтобы не пойти навстречу?       Даже не зная, о чём речь. Видимо, придётся разбираться на месте.       — Если тебе нужно моё слово, то я тебе его даю, — Хонджун склоняет голову. — Обещаю, если ты причинишь кому-нибудь боль во время своего гона, будь то альфа, омега или гамма, Луна или главный альфа, я тебя удержу и не позволю случиться чему-то ужасному.       В глазах напротив плещется благодарность. Хонджун всё ещё совершенно не понимает и то, как Ëсан упорно продолжает молчать — уже встретившись с последствиями великолепного "молчания" младшего альфы, Хонджун предпочёл бы, чтобы он всё-таки говорил о своих проблемах — начинает медленно, но верно выводить из себя.       Ëсан явно выглядит так, будто ему стало немного легче. Он сбросил один из тревожных камней со своей души, однако остальные упрямо остаются на месте. Проще, но не легче. У Хонджуна предательски колет сердце. Ёсан встаёт, понимая, что больше ему делать здесь нечего.       — Хён, — младший альфа останавливается у приоткрытой двери, снова привлекая внимание. — Ты же будешь рядом?       Хонджун дарит ему мягкую улыбку. Ту, которой от него добиться практически невозможно.       — Конечно, если ты этого хочешь. Ваше счастье – мой главный приоритет.       Ёсан отводит взгляд, но не уходит.       — И безопасность тоже.       Приходится уточнить, чтобы вызвать на лице младшего нескладную улыбку.

***

      Омеги отправляются в стайное гнездо. Тëплый и привычный ритуал перед гоном или течкой состайника, ведь гнездо нужно привести в порядок, принести как чистое постельное бельё, так и пропитанные запахами вещи альф, омег и гаммы. Процесс, ставший моментом объединения и так чрезвычайно сплочённых и любящих друг друга омег.       И впервые перед гоном Ёсана они идут вместе.       Уён, любящий каждого члена семьи больше самого себя, впервые чувствует себя неуютно в компании своих омег.       Приготовления ничуть не отличаются от любого цикла — сначала полностью проветрить помещение, заново помыть уже ранее вычищенные после предыдущего цикла полы, достать чистое постельное бельё, большое количество пледов и подушек, а затем совместными усилиями построить прочный и крепкий каркас гнезда. Сначала это, и только потом внешняя оболочка в виде вещей стаи, которые пахнут «ими». Стаей.       «Тишину» в гнезде, прерываемую лишь шорохом приятно пахнущего кондиционером белья и тихим шёпотом, можно резать ножом, рвать на куски. В воздухе витает разговор, который рано или поздно должен случиться, но никто к нему явно не готов.       — Кхм-кхм, — Юнхо неловко прочищает горло. — Думаю, нам нужно поговорить, хотя, честно говоря, я не могу поверить, что у нас должен состояться такой разговор, — он набирает воздуха в грудь, и Сонхва украдкой дарит ему благодарный взгляд. В последнее время ему неподъёмно тяжело проявлять инициативу и стабилизировать настроение стаи. — Уён~и, расскажи, пожалуйста, как проходит гон у Ёсана. Что ему нужно, как он себя ведёт, какие бывают периоды. Ведь с ним проводишь гон только ты и Сан.       Ещё одной загадкой для всей стаи стали регулярные походы Сана в гнездо во время гона альфы, что стало новым сюрпризом за последние несколько циклов. Сколько бы Сану не задавали вопросов – украдкой, открыто, вскользь, прижимая к стене, давя феромонами (Хонджун имеет привычку заходить слишком далеко, зная, что Сан выдержит любой нападок) — Сан молчал, как партизан, будто каждое пророненное слово будет стоить ему жизни. Учитывая отношение Сана к доверию Ёсана, собственно, так оно и есть.       Уён прячет взгляд под челкой. В чересчур выбивающийся контраст с бордовыми волосами глаза омеги тускнеют.       Чонхо поднимает взгляд от подушки, что сменила своё положение на одном и том же месте под пальцами омеги уже в пятый раз.       — Честно, это правда странно, — слова подбираются грубые, совсем не такие, какие хочется. Чонхо прикусывает губу и сжимает несчастную ткань. — Я имею в виду, что мы оставили всё, как есть, и игнорировали эту проблему так много лет. Сан-хён тоже боялся проводить гон с нами, Минги-хён какое-то время закрывался во время своих циклов, Сонхва-хён не сразу привык к нахождению рядом стаи во время течек, но ведь всё пришло на круги своя?       Остальные молчат. Каждый понимает, что так быть не должно.       Уён, зайдя в гнездо, не проронил ни слова. Готовил всё молча, занимался своими обязанностями, явно не желая говорить о главной, беспокоющей всех теме. Причина была не ясна.       Уён лучше всех присутствующих понимает, что своим молчанием делает только хуже, что нервировать омег ему нельзя. Особенно нельзя беспокоить Луну, которая в последнее время и так в чрезвычайно хрупком состоянии.       Сонхва, что всего пару минут назад будто совсем не хотел присутствовать здесь, совершенно неожиданно взрывается бурным огнём:       — Да не молчи ты, Уён~а, в конце-то концов!       Младший омега вздрагивает, ощутив голос старшего омеги собственной кожей.       — Он же не монстр какой-то! Ёсан был и остаётся нашим альфой, и заботиться о нём во время гона – наша прямая обязанность, которую мы с вами не выполняли. По его прихоти, конечно, но факт остаётся фактом.       Чонхо тихо вздыхает, Юнхо отводит взгляд. Уён на крики Сонхва вскипает, но вовремя себя успокаивает. Ссоры сейчас точно ни к чему, особенно в гнезде, которое в это время медленно, но верно пропитывается омежьими запахами.       — Я понимаю. Вам в любом случае нужно знать. Просто... — Уён делает шаг внутрь гнезда, и все делают то же самое, явно ожидая не самый приятный разговор. Взгляды исподлобья ласкают мягко, будто целуют каждую душу здесь, успокаивая. — Из нашей стаи Ёсан – не самый приятный альфа, с которым вам хотелось бы провести его гон. Даже если так совсем не кажется.       Омеги синхронно переглядываются.       — А рейтинг?       — Ну... — Уён вскидывает голову наверх и кривит лицо, стараясь дать точную оценку. — Легче, чем у Сан~и, сложнее, чем у Минги. С Хонджун-хёном примерно на одном уровне, просто разные нюансы.       — С доминантным альфой на одном уровне? — Чонхо в неверии приподнимает бровь. Предавать сомнению оценку Уёна смысла нет — он спит с Ёсаном дольше, чем они всей стаей друг друга знают.       Странная, субъективная и местами даже не очень уместная оценка поведения членов стаи среди омежьего состава называется «рейтингом».       Во времена сильного рассинхрона и сбоя гормонов на фоне стресса и неопределённости гоны альф шли чуть ли не друг за другом, и омеги умоляли других участников дать им передышку и сбегали в соседнюю комнату, кучкуясь, переплетаясь всеми конечностями и ища в друг друге необходимую долю тепла и заботы, которую альфы обеспечить не могли. Во время таких не очень приятных эпизодов они и выдумали давать их альфам «оценку» за поведение — кто ведёт себя хуже или лучше во время гона, с кем справляться легче, с кем сложнее.       Выборка всегда была весьма ограниченная — Сан со своей жутко нестабильной природой, капризный и хаотичный в гоне; Хонджун, с трудом отпускающий контроль, но позволяющий заботиться о себе и безоговорочно подчиняющийся Сонхва, однако часто бушующий и не сдерживающий грубости; и Минги с всегда тяжело проходящими гонами и течками. За внешней уверенностью, которая присуща ему на камерах и при фанатах, сидит слабая гамма, разбивающаяся вдребезги каждый цикл.       Ёсан всегда был тёмной лошадкой, подпускающей к себе только Уёна и, в последнее время, с завидной регулярностью Сана.       — Милахи, вы как? Всё готово?       Порог переступает сначала терпкий винный запах, и только потом Минги, ласково улыбающийся и сбрасывающий обувь на ходу. Он проходит в гнездо и дышит полной грудью.       — Здесь очаровательно пахнет вами. Вы молодцы, прелестное гнездо.       Минги оглядывается. Замечает напряжённые плечи Уёна, слегка поддёрнутый дымкой взгляд Юнхо. Тон голоса становится мрачнее.       — Как и всегда, собственно. Чего такие грустные? Что-то случилось?       Юнхо тянется к нему, и Минги сразу оказывается рядом, несдержанно целуя в щёку, даря ласку ещё до того, как узнать причину их общей тоски. Чонхо тянет к гамме руки, и мужчина дарит ему улыбку, перехватывая руки и целуя грубоватую от тренировок кожу, позволяя улечься на своих коленях.       — Ты как раз вовремя. Уён хотел рассказать, как ведёт себя Ёсан во время своего гона.       Минги моментально обращается в слух. Он знал, чувствовал, что они затронут эту тему.       Уён пропускает собственные пальцы сквозь слегка влажноватые — когда он успел так вспотеть? — пряди, понимая, что юлить больше не получится.       — Буду говорить без прикрас. Серьёзно.       Ещё один глубокий вдох и выдох.       — Активная фаза гона длится 4-5 дней, приблизительно неделю длится предгон, который должен начаться как раз на днях. Как только гон заканчивается, он практически сразу встаёт на ноги. В предгон Ёсан~и выраженно проявляет внимание, трётся о шею, тихо рычит, но обычно дома и когда рядом никого нет. Не проявляет ревности к другим альфам. По крайней мере, ни на кого, даже на Сан~и, он не рычал, если он был рядом со мной.       Никто в гнезде не издаёт лишних звуков, не перебивают, позволяя собраться с мыслями.       — В разгар гона Ёсан импульсивный и грубый. Особенно первые 2-3 дня. У меня есть предположение, что во время гона его подсознательные кинки, которые он в повседневной жизни никогда не реализует, вырываются наружу, и он это никак не контролирует, буквально не запоминая, как проходил его гон. Он запоминает только то, что совершает что-то грубое и неприятное, — Уён присаживается на крепкий "бордюр" гнезда, расставив ноги и уперевшись в них локтями. Ладонь подлетает к шее, нервно потирая. — К нему нельзя обращаться никак, кроме «альфа», иначе он может сильно разозлиться. Поверьте, я пробовал выводить его из себя. Зрелище не очень приятное.       — Но зачем ты это делал? Случайно или осознанно? — хмурится Чонхо, не сдержав внутреннего возмущения.       Уён уводит взгляд, в задумчивости толкая язык за щёку.       — Ну... вы знаете, я люблю иногда испытывать границы.       — А если не врать? — Луна многозначительно приподнимает бровь. Сонхва умеет давить взглядом, умеет давить запахом, умеет проявлять своё влияние, которого хоть отбавляй, и младшему омеге не нравится, когда он так делает. Подсознательное желание обличить шею раздражает — Уён не любит слепо подчиняться, предпочитая проявлять осознанное уважение.       Он не сдерживает раздражённого фырканья, однако не перечит.       — Иногда я думал, что когда-нибудь кто-то из вас проведёт гон с ним, и я не хотел, чтобы вам было больно.       Присутствующие переглядываются, молча и единогласно решая больше не тревожить и так явно нервничающего Уёна. Он опускает одну руку и лезет ей под свободную домашнюю майку, слегка оглаживая тёплую кожу.       Омеги, изучившие тела друг друга вдоль и поперек, знают — там находится метка Ёсана.       — Первые 2-3 дня Ёсан не контролирует свой язык. Обзывается и разговаривает очень грубо, по типу «шлюха», «проститутка» и подобное, — Уён отводит взгляд, чтобы не видеть удивление на чужих лицах. — Не сдерживает свои руки и редко уделяет время подготовке. Если и уделяет, то не чтобы подготовить, а чтобы измучить. Любитель подолгу контролировать оргазм омеги. Прям... подолгу. Если вам что-то прям сильно не понравится и нужно будет достучаться до его рассудка, то не стесняйтесь давить феромонами, брать его за волосы на затылке и тянуть. Нарычит, но, возможно, услышит.       Наступившая тишина одновременно даёт передышку и напрягает ещё сильнее. Узнавать такое о самом невинном альфе, самом тёплом и неконфликтным участнике стаи довольно поразительно.       — Довольно часто он фиксирует руки, чтобы ты ничего не смог сделать сам, — Уён инстинктивно потирает запястья. Юнхо, сидящий ближе всех, не думает совершенно, когда тянется к рукам, укладывая омежьи руки в свои и осторожно целуя нежные участки кожи, с незавидной регулярностью украшаемые бледными потëртостями. Постоянно скрываемые, тем не менее, они не могли укрыться от внимания каждого члена стаи. — Если рассуждать логически и сопоставлять его поведение вне гона и во время гона, можно сделать вывод, почему так происходит.       — Ты делаешь большой акцент на двух или трёх днях. А ещё пара дней? Что-то кардинально меняется? — Сонхва сосредоточенно хмурит брови. Уён цыкает и тянется к Луне, чтобы большим пальцем разгладить складку меж бровей. Сонхва хлопает длинными ресницами.       — Да, меняется, — огладив лицо Сонхва, Уён сползает ближе к стае, сплетаясь с ними ногами. — Поэтому в последнее время к нам часто приходит Сан~и. Дело в том, что в последние пару дней Ёсану катастрофически нужно быть снизу.       — Снизу?! — несдержанно вырывается у Минги, и Юнхо на него шикает, мол, не тебе выкобениваться.       — Ага, — Уён хмыкает. — Ёсан становится послушным и покладистым, буквально умоляет, чтобы его трахнули. Честно, после 2-3 дней принудительного секса на это прям отрадно смотреть.       — Ты сказал... — Юнхо хмурит брови. — Принудительного?       — Нет-нет, — Уён бьёт себя по лбу, понимая, что сделал именно то, чего всеми силами старался избежать. — Точнее, да, я именно так и сказал, но это не совсем то, что я имел в виду, клянусь. Просто... просто, ну, я не очень придирчив к сексу, наши с ним кинки по многим параметрам совпадают, и кинк на некоторое принуждение у меня тоже есть, поэтому его несдержанность и грубость я спокойно принимаю, — Уён выравнивает поток своих слов и мыслей, — но никому из вас подобное не понравится.       Омега замолкает, думая, что ещё добавить.       — М, а его цикл вообще хоть раз сбивался?       — Никак нет, ещё ни разу не сбоил. Работает, как швейцарские часы.       — Какие-нибудь... бдсм-практики? Или дополнительные вещи? — мягко подсказывает Юнхо. Он гладит нервничающего Сонхва по коротко выстриженным волосам, практически слыша громкий комок чужих отнюдь не позитивных мыслей.       — О, нет, точно нет, — Уён мотает головой. — Ёсан не искусный манипулятор или что-то в этом роде. Он просто возьмёт то, что захочет. Его импульсивность и нервозность во время гона не позволяют использовать секс-игрушки или какие-то мудрёные техники.       Дальнейшие тихие переговоры и обсуждения, в которых Уён не участвует, ничего конкретного не приносят. Зато ещё больше заставляют запах Уёна неприятно горчить и оседать на языке жжёным запахом мёда, который выделяется сильнее, когда омега нервничает. Минги оборачивается на Уёна, когда не чувствует привычного носу запаха красного китайского чая — протягивает руку, чтобы коснуться растрëпанных прядей, а после спуститься к впалой щеке и погладить в утешительном и твёрдом жесте. Уëн привычно льнëт, словно уличный кот, и улыбается совсем немного, окружённый молчаливой поддержкой и успокаивающими феромонами.       Каждый из них пока не решил, как к этому относиться. Они любят Ёсана, но никто из их альф и гаммы не грешит принуждением и причинением боли во время гона.       — То есть... он делал тебе больно? Так ведь? И... ты боишься, что это оттолкнет нас от него?       Улыбка на уставшем лице вздрагивает.       — Я никогда не буду чувствовать себя плохо из-за него. Никогда не чувствовал и всегда знал, что он сможет себя удержать. Но... если бы я говорил, что мне иногда что-то не нравится, ему что, было бы легче? Я был один, больше ему не на кого было положиться, чтобы сдержать его пыл, — Уён прячет половину лица в сложенных на коленях руках. — Я... бесконечно его люблю. И не хочу, чтобы он остался один. Я так не хочу, чтобы вы его боялись или считали плохим альфой. Он правда чудесный, я–       — Уён, — тихо, но отчётливо произносит Юнхо, что приглушет бесконечное марево импульсивных мыслей. — Мы понимаем. Всё в порядке. У каждого из нас есть свои замашки, с которыми мы миримся, учимся взаимодействовать во время цикла. Мы стая и мы, в первую очередь, любим друг друга. Знаешь, что важно во вторую очередь? — Уён поднимает взгляд. — Ничего. Мы любим друг друга и точка. Мы любим Ёсана. Мы принимаем его таким, какой он есть. Принимаем каждого. Поэтому и ты не бойся и доверься нам.       Юнхо мастерски умеет обходить неприятные темы и всё оборачивать к спокойствию и уверенности. Сонхва поворачивает голову, чтобы оставить на пухлой щеке мягкий, но крепкий поцелуй — такие ласки привычны до одури, но никогда не надоедают.       — Ты можешь рассказать нам ещё что-нибудь? — Юнхо кладёт ладонь на коленку Уёна, и чужую руку тут же сжимают сухими пальцами. — Иногда, если честно, его поведение и отношение к нам... удивляет. Возможно, это замечаю только я, но...       — Да, есть момент. М, ну, готовьтесь к интенсивным ухаживаниям после его гона. Он всегда "заглаживают вину", когда приходит в себя, — Уён глубоко вздыхает и укладывает голову на руку, упираясь локтем в согнутое колено. — Десять лет пытался из него эту привычку выбить. Дурак тот ещё! Но, как видите, никак.       Омеги переглядываются.       Действительно, видят. После каждого цикла Ёсан не отлипает от Уёна ещё некоторое время, покупает ему любимые блюда на совместных обедах, приносит кофе, незаметно ото всех трётся о чужую запаховую железу так, будто Уён не выходит из стайного гнезда, полностью пропахший природным запахом Ёсана.       Иногда даже поражает то, насколько обычно тонкий и изящный запах японского зелёного чая может быть настолько громким и вульгарным.       — Это тоже полезно, но я немного про другое. Честно, я замечал, что Ëсан относится к нам как-то... отстранëнно? Нет, не так, — Юнхо поднимает взгляд на состайников.       — Будто хочет подойти, но его что-то сдерживает, — поддерживает мысль Чонхо, и Юнхо согласно кивает. — Он ещё смотрит всегда так... в пустоту. Не достучишься иногда.       — Сейчас... наверное, позвольте ему заново к вам привыкнуть, — омеги снова смотрят на младшего, внимая его словам. — В вашем замечании есть смысл. Ёсан воспринимает вас больше как объекты уважения, чем своих омег. Он вас любит, правда, очень любит, но от этого вы кажетесь ему недосягаемее. Не требуйте внимания напрямую, но если вам нужна будет какая-то помощь или компания, обратитесь к нему. Вы даже не представляете, насколько счастливее он станет за считанные секунды. Просто... покажите, что вы ему доверяете, как альфе.       Уён улыбается, понимая, что атмосфера вокруг перестала напрягать рецепторы и присутствующие чувствуют себя лучше. Он надеется, что его худшие опасения не сбудутся и Ёсан станет счастливее.

***

      Сонхва решил, что раз Уён дал добро, значит, он действительно может попробовать. В конце концов, он просто хочет провести время с одним из своих альф, а заставлять сидеть за лего самого занятого человека в стае сейчас довольно проблематично, быть одному тоже не хочется, поэтому, оказавшись вечером на кухне на охоте за чашечкой кофе, Сонхва оборачивается, одновременно наблюдая за тем, как Хонджун собирается в студию, а Ёсан возвращается с тренировки.       — Хонджун~а? Ты работать? — Сонхва ловит родной взгляд, дожидаясь, когда кофе-машина приготовит ему напиток.       — Да, сегодня заканчиваю работать над фитом и думаю над новыми композициями. А что?       Сонхва уводит взгляд, стараясь сделать разговор настолько натуральным, насколько это возможно. Почему сердце предательски начинает биться быстрее?       — Хотел с тобой за лего посидеть...       — Попроси кого-нибудь другого составить тебе компанию, Хва~я, — смягченным тоном отзывается Хонджун и проходит на кухню, чтобы оставить лёгкий поцелуй на чужих губах. Альфе хотелось бы уделять его Луне больше внимания, ибо в последнее время Сонхва выглядит непозволительно измученным. Есть все шансы, что это вина главного альфы, который не может выделить минутку на свою пару. Сердце усиленно бьётся.       — Хонджун-хён, твои наушники лежат на диване в гостиной, не потеряй их в очередной раз, — говорит Ёсан, заходя на кухню, не поднимая взгляда. Избегая прямого зрительного контакта с Хонджуном и вовсе избегая смотреть на Сонхва.       Он до сих пор не может поверить, что Луна проведёт гон с ним.       — Ёсан~и, не хочешь составить мне компанию и пособирать лего? — омега мягко склоняет голову к плечу, встречая взгляд — потрясëнный настолько, что странно. Кроме вопроса в глазах напротив Сонхва видит, чувствует ещё что-то, но пока не может понять, что именно. — Хонджун сейчас уходит в студию, все остальные заняты.       Ёсан медлит с ответом, но вскоре расплывается в смущённой улыбке, отводя взгляд и смотря на кухонный стакан, в который хотел налить воды.       — Конечно. Составлю. Почему бы и нет. Можешь даже не спрашивать.       Интонация заметно подскакивает к верху в конце предложения, а Ёсан на них так и не смотрит, улыбаясь сам себе.       Хонджун с облегчением выдыхает и не сдерживается, по пути к выходу из кухни обвивая плечо Ёсана и разворачивая так, чтобы небрежно мазнуть губами по расцвётшей розе около прикрытого глаза.       — Мой спаситель. Доверяю хёна тебе, позаботься о нём. Не скучайте!       Ёсан заторможенно оборачивается и впивается взглядом в место, где только что был альфа, хотя Хонджуна уже и след простыл, а после поражëнно оборачивается на Сонхва.       Ему доверили заботу о старшей омеге?       О главной омеге стаи?       О самой Луне?       Сонхва, наконец, понимает этот взгляд. Не сразу, но с течением ненапряжного и приятного вечера медленно, но верно приходит осознание.       Сонхва считывает это и по суетливым движениям и неловким словам, прикосновениям, заботе, смущающей, но до того искренней, что омеге ничего не остаётся, кроме как принимать её и шептать слова благодарности, в которых альфа явно не нуждается, будучи счастливым лишь вдыхая тёплые, искрящиеся домашним огнëм нотки омежьего запаха. Едва начавшийся предгон подгоняет инстинктивно заботиться и проявлять заботу о том, кто искренне протягивает к нему руки.       Восхищение вперемешку со страхом и одновременно бесконечным желанием взять ответственность. Заслужить доверие. Не как к человеку, а как к альфе — вот, что читалось в тёмных, бесконечно тëплых и замечающих глазах напротив.       Сонхва с болью понимает, что именно этого Ёсану не хватало семь лет.

***

— Хён, можно поспать с тобой?       Чонхо оказывается в дверях комнаты Ёсана внезапнее, чем Юнхо повышает голос на шкодливого Уёна в будничный вторник. Альфа распахивает глаза от резкого коридорного света и будто сжимается на своей постели, явно не ожидая полуночного гостя. Особенно такого.       — Но... ты же не любишь, когда рядом с тобой кто-то лежит, — Ёсан не думает, совершенно не осознаёт, когда начинает двигаться к краю кровати. Небольшой телевизор над постелью сразу оказывается отодвинут в сторону.       Альфа не осознаёт, омега подмечает.       — Я могу тебя ненароком обнять ночью, или закинуть ногу, и тебе станет жарко... Или я разбужу тебя. Я не знаю, храплю ли я вообще во сне или нет. Ну, ты никого не подпускаешь к себе во сне. Я могу и ударить случайно, наверное.       — Я потерплю, — спокойно улыбается Чонхо. Ёсан даже не представляет, насколько младшему всё равно.       С Чонхо в отношениях до одури просто, хоть и личность он сложная и многогранная. Обученный в свою зелëную пору преимущественно главным альфой, Чонхо никогда не был чрезвычайно стеснительным. Тем более, на правах младшего щенка он неосознанно заслуживал больше, чем остальные, лелеемый старшими омегами, словно хрупкий цветок, поэтому сейчас проявление стойкого духа и желания ему не составляет никакого труда. Проявить спокойную инициативу, даже по отношениям к своим альфам, для него также буднично, как получать заботу в ответ.       Слишком долго возражать не получается, когда Чонхо наглым, но дозволенным образом занимает вторую половину постели. Почти не накрывшись одеялом, вежливо отобранным у альфы, омега долго елозит, устраиваясь, в итоге отворачиваясь и прикрывая глаза.       Ёсан не может сомкнуть глаз, не может отвернуться, не может перестать.       Наслаждаться, наблюдать, подмечать.       Чонхо пахнет совсем легко и одновременно до одури вкусно — Ëсан обожает пробовать его запах и позволять ему растворяться на языке. Несколько дней в предгоне делают его внимательнее к родным феромонам, к которым его кошмарно тянет.       Рука сама по себе оказывается на чужом предплечии. Касается невесомо, совсем легко, задевая лишь ткань тонкой ночнушки. Чонхо привередлив к качеству тканей, особенно тех вещей, которые он чаще всего отдаёт в семейное гнездо, поэтому альфа не удивляется, поняв, что ткань пижамы состоит из 100%-ной вискозы.       Отсутствие реакции позволяет Ёсану двинуться дальше, коснуться талии, а после скользнуть ниже, лечь на живот, не решаясь забраться под ткань и коснуться голой кожи. Однако альфа всё равно мягко гладит, не сдерживая первобытного чувства. Чонхо до боли закусывает губу, чтобы не выдать тихий, практически надрывный скулёж, полный голого нетерпения и чувства необратимой слабости.       Как же сильно он скучает.       Ёсан не прижимается спиной сзади, всё ещё фантомно надеясь, что таким образом смог избежать наказания за вторжение в личное пространство его независимой омеги.       Чонхо впервые думает, что возразить против "вторжения" в своё пространство ему бы просто не хватило духу.

***

      Ёсан начинает что-то подозревать, но... где-то внутри понимает, что думать не стоит. Старается отгонять от себя тревожные мысли, которые закрадываются в голову с завидной регулярностью, особенно в самые неподходящие моменты, когда он остаётся наедине с собой и не может перестать анализировать и думать. Правда, с каждым днём приходить к каким-то логическим домыслам получается всё хуже и хуже.       Единственная здравая и уверенная мысль часто его отрезвляет — помогать своим омегам невероятно приятно: оценить новые покупки Юнхо, понести вместо Чонхо тяжёлые вещи по пути в общежитие, обменяться запахами с Уёном, когда он не в настроении и просит ласки.       Правда, как вести себя с Минги, Ёсану до сих пор невдомёк. Альфа редко наблюдает, когда вырывается его «омежья» сторона сущности, которую присмиряет, обычно, Хонджун. Правда, нетерпеливо и обычно без всякого удовольствия, из-за чего Минги расстраивается и уходить ныть на колени Юнхо, пока настроение не стабилизируется и он не приходит в своё обычное громко-независимое состояние. Ёсан мечтал хоть раз пригреть Минги под боком, послушать его обидчивый лепет, поцеловать надутые губы, позволить поплакать ему в плечо, да что угодно, честно, но подступиться к нему было тяжелее всего.       Их гамма для него был непонятной, но невероятно привлекательной фигурой. Каменной стеной, всегда непоколебимой и дающей трещины в самые неожиданные и странные моменты. За его настроением угнаться невозможно.       И всё равно Ëсан замечает, что чаще и чаще оказывается неподалёку от Минги. Гамма выступет в роли регулятора запаха и стабилизатора состояния стаи, одновременно будучи особенно близким с каждым участником стаи. То, как он находит уникальный подход к каждому человеку, без шуток поражает.       Ёсан всегда ощущал, что всем своим существом бессознательно тянется к Минги — в активной фазе предгона это ощущается ещё острее. Его тянет к тому, чьё настроение было самым нестабильным и одновременно чрезвычайно надёжным. Быть обвитым его сильным руками и скрытым широким корпусом до одури приятно. Дышать при этом глубоким винным запахом — абсолютный верх удовольствия.

***

      Динамика внутри стаи меняется. Уже довольно ощутимо, однако без напряжения, но с четким осознанием — она подвижна. Подобно течению реки, когда люди хотят намеренно поменять её направление, чтобы спастись от разливов. Убрав или поставив новый барьер, человек заставит каждое русло реки пойти навстречу изменениям.       Ёсану не нравится.       Чем ближе дело идёт к гону, тем тревожнее он себя ощущает.       «Я не должен причинять им боль просто потому, что они согласились быть со мной...».       — Что за лицо? — Минги заглядывает прямо в глаза, оказавшись непозволительно близко так неуловимо, что Ёсан не сразу соображает отпрянуть от настолько близкого контакта. Времени надумывать действительно нет – у них последнее выступление в рамках промоушена, они должны выложиться на полную. Ёсан чувствует, как начинают слабеть колени.       — Слишком громко думаешь, хён, — Минги выпрямляется, переставая стеснять личное пространство альфы. Его пальцы взлетают к шее, постукивая там, где налеплен приглушающий запах пластырь. Полупрозрачный, совершенно невидимый, если не приглядываться. — Совсем скоро мы закончим с промоушеном и позаботимся о тебе. Ты же этого хочешь?       Ёсан хочет возразить. Глаза Минги темнеют. Слова так и не осмеливаются сорваться с языка.       — Не ври мне.       Альфа делает глубокий вздох, не отводя взгляд. Минги младше, но его феромоны сильнее, и в стайной жизни его роль призрачно, но выше. Минги сейчас будет злиться, если Ёсан не ответит, но старший заглядывается на чужой строгий взор, высветленные волосы, вплетённые для образа тонкие косички. Позволив себе минутную слабость – прижаться к сильному телу, услышать биение смелого сердца – Ёсан ощущает всепоглощающее спокойствие. Он всегда мечтал быть похожим на Минги. Его альфа даже частично не похож на альфу Минги, который составляет лишь половину его личности. Это заставляет позорно скулить.       Широкие руки оглаживают через темную куртку, а после незаметно забираются под неё, касаясь спины, перебинтованнрй завязками для сценического образа. Ёсан цепляется за полы красного плаща.       — Опять много думаешь, — будоражащий шёпот на ухо, снова стук по шее. Пластырь хоть и скрывает насыщенный феромонами аромат, однако гадать о состоянии альфы не приходится. Носом зарывшись в высветленную копну, Минги даёт Ëсану ещё десяток секунд на проявление слабости, а после мягко отодвигает. — Сделай всё возможное сейчас, а потом доверься нам.

***

      Руки подрагивают — понимаемый в обычной жизни тремор удивительно обострился в предгон сверх привычной меры. Ëсан, будто не владея своими конечностями, хмурится, незаметно для окружающих шлëпая себя по руке.       Омеги его стаи пахнут великолепно. Слишком притягательно, чтобы иметь возможность это контролировать.       Годами они были запретным плодом. Неземным, сладким до одури, но строго недоступным. Альфа Ёсана был неспокоен, но сидел на цепи, понимая, что эта сладость им не достанется.       Но теперь его омеги сами тянут к нему руки, и насколько это приятно, настолько и мучительно.       Теперь они не запретный плод, а главное блюдо. Но Ёсану от этого не легче.       — Ты что-то хотел? — Юнхо поднимает взгляд. Омега сидит перед ним на стуле, спиной к нему, и поворачивает голову, чтобы поймать младшего альфу в поле зрения. Ёсан уже хочет мотнуть головой, но едва сдерживается. Откуда взялась привычка так бесстыдно врать старшим? — Ты коснулся моего плеча. В чем дело, Ёсан~а? Ты можешь сказать.       Всё настолько просто. Неужели всё это время это было настолько просто?       Ёсан уводит взгляд.       — Запах... очень приятный, — альфа слегка улыбается. Чтобы наслаждаться необязательно касаться руками, тыкаться носом в запаховую железу, чувствовать на языке, едва лизнув кожу. Можно и просто дышать полной груди. Разницы нет. Правда. — У тебя... буквально неземной запах, хён.       Они, вообще-то, всё ещё на съёмочной площадке. Осталось доснять последние эпизоды контента, выход которых запланирован в те дни, когда у них будут выходные, и они могут быть свободны.       Юнхо отвечает на его неловкой взгляд тёплой улыбкой, и возникшую в воздухе просьбу (вопрос? желание?) исполняет Минги, стоящий рядом с Ёсаном за стулом, где сидит омега. Гамма мягко тянет его за руку, плавно меняя местами. Юнхо, считав чужое намерение, встаёт рядом с младшим альфой.       Лёгкое притяжение за затылок, и Ёсан оказывается прижат носом к чужой шее. Вот так, прямо на съёмочной площадке, среди стаффа и других мемберов.       — Я слышу твоё напряжение, — снижает голос Юнхо. Ёсан напрягает слух, обратив всё своё внимание на омегу, и получает едва заметный подзатыльник. Альфа не понимающе моргает, Юнхо не поворачивает на него голову, продолжая мониторить выступление. — Расслабься. В этом нет ничего такого. Просить свою омегу почувствовать её запах, понимаешь?       Такой подбор слов заставляет альфу Ёсана предательски, унизительно скулить.       — Поэтому расслабься. Я совсем не против. Ты этого хочешь. Поэтому будь спокоен. Воспользуйся моментом и наберись сил, у нас ещё остались незаконченные дела.       Ëсан впервые ощущает, как внутренности скручивает чем-то доселе невиданным.

Предвкушением.