Исключение из правил

– Его надо вывести из школы! – Охранник… – Мы скажем, это твой дядя! Он подыграет. – Но как мы, как он прошёл, охранник его не помнит! – Надо ему еды купить. Я все деньги потратила, у тебя есть? – Да, но ведь придерутся, почему мы не на уроке. Кстати, у тебя сейчас русский. Со стрёмным преподом, молчит всё время. – Домашку задал? – Неа. Листал журналы, даже журнал географички, который духами воняет. – Круто. – Ага, Толян открыл окно, все делали, что хотели. – А в журнале отмечает? – Без понятия. Вышел из класса, потом по рядам ходил, никого не выгнал. Ройка оглянулась на лестницу. Лестница круто сворачивала вниз, как будто вела в подземелье, в секретный ход разведчиков, по которому можно тайно выйти из школы. – Ладно, мы можем… – Отвлечь охранника, но он всё просечёт. «Но он нас рассекретит», – хотела исправить Ройка, но не стала. Они стояли перед закрытой раздевалкой и смотрели через два проёма вниз. Чёрные ромбы на плитке смотрели на них и блестели в ярком свете близких аквариумов. Когда ромбы кто-то заслонял, Ройка и Костян замолкали. К счастью, люди быстро шли мимо. В раздевалку никто не поднимался. – У нас физ-ра последняя. На ней… – Поздравляю. Круги вокруг школы. Мне нужно найти одеяло! Может, ты сейчас домой, прихватишь пальто, плед, леопардовый… – Это мой любимый плед! – Он колется и пахнет порошком. – Я возьму покрывало. – И пододеяльник, у меня их целых три, я их специально прячу, чтобы вдевать не заставляли. Принеси свой, я отдам тебе все, а то их найдут за шкафом. – Может… Костян осёкся. По лестнице бежал новый препод. В розовой рубашке, шёлковой, золотисто блестящей при свете аквариумов. С вывернутыми карманами серых брюк. С журналом подмышкой, тем самым журналом географички: розовый бант на всю обложку, интервью актёра «Солнечной Яхты». 120 серий про страдашки. – Кирилл Геннадиевич, вы можете… ответить мне… наконец! – завуч карабкался, цепляясь за перила. Ботинки шаркали по каждой ступеньке. Препод рванул на себя дверь, толкнул дверь, посмотрел на Костяна и Ройку затравленными застывшими глазами. Ройка стояла у самой стены, Костян у перил, смотрел вниз. Ройка радовалась, что у перил не она, в таком положении кажется, что здесь безумно высоко и ты грохнешься. Ройке сейчас так и казалось, даже у стены. Костян подвинулся к ней, дальше от перил, Ройка – ещё ближе к стене, руки по бокам, как в метро, когда с двух сторон теснят. – Раздевалка закрыта, куда же вы… ломитесь! – завуч стоял на последней ступеньке, подперев рукой стену. Красное лицо, усы прилипли к щекам, ремень врезался в живот. – Вы что, вы из психдиспансера сбежали? Где отчётность, где заметки в журнале? Почему, почему ученики на ваших уроках орут и носятся, как будто… это перемена. Завуч задохнулся окончательно. Препод посмотрел вниз, перевёл взгляд на лестницу, занятую завучем, на дверь. Ройка видела, что его волосы сбиты вправо, и на шее длинный белый шрам. – О, да что же это? Вы здесь что забыли, Пыжинов, Звянцева! Звянцева, кстати, жду объяснений, два дня прогуляла. – Три дня же без справки можно, Олег Николаевич. – Ну да, правильно, Звянцева. И этот день я тебе как третий запишу. – Но я же в школе! – Марш на уроки, у вас там что! А, как раз русский. Сейчас вернёшься в класс, вместе с Кириллом Геннадиевичем вернёшься. И я посмотрю, как вы проводите уроки. Пыжинов, на биологию! Ройка смотрела на затылок немого препода. Шрам, короткие волосы пахнут духами географички, гадость. В классе никого не было, пустые парты, открытые окна, листья на столе учителя, открытый классный журнал. Завуч бежал по коридору. Ройка плелась за ним, потому что он всё время оборачивался и “Звянцева, не отстаём, не отстаём! Третий прогул! На горизонте!” Гневно спотыкаясь, свернул к туалету. Ройка сморщилась: в их с Костяном туалете было шумно. Павел посередине, вокруг Павла столпилось полкласса, Пшёнов с дружками ближе всего, у Пшёнова офигевшая морда с тупой улыбкой. У дружков куртки, в портфель толкают, чтобы свалить. Через подвал, где инструменты и лопаты, это сложно. Сонникова! Тоже в куртке, распущенная грива стелется по спине, бабочка съехала, розовый портфель Сонниковой, тоже с бабочками, валяется в луже. И Сонникова орёт! – Я тоже, тоже хочу сниматься! У меня супер актёрские данные, вот увидите, я хочу быть дочерью партизана, хотите, вашей дочерью! Сонникова бросилась вперёд и схватила Павла за руки. Павел ахнул, расширенные глаза, теперь видно, какие же они светло-зелёные. Грязь на лбу исчезла, лицо чистое, он наверняка вышел из кабинки. Чтобы помыться, и он попался. – Пожалуйста, пожалуйста, кого угодно спросите, вот, Петю, Петь, скажи, я же лучшая на эту роль? Но Пшёнов заметил завуча и растянул губы в ещё более тупой улыбке. Сонникова смотрела только на Павла. – Я буду, буду возиться в грязи! Дайте мне грязнейшую униформу! – Это не кино! – Павел вырвал руки. – Как вы могли настолько… Он говорил с горечью, увидел завуча и остановился на полуслове. Ройка закатила глаза, зажмурилась от лампочек. Сейчас. Начнётся. – Олег Николаевич, вы ведь согласны? – Сонникова с бешеным взглядом, куртка топорщится, как крылья летучей мыши, приглушённо-красная от зелёного света. Ройка подумала, что Сонниковой надо играть вампира. – Согласен! Я согласен вам всем, всем, Сонникова, особенно тебе, написать замечание, и… – Да за что, Олег Николаевич? Он сам виноват, он реально молчит. – Пшёнов тыкнул пальцем в препода. Препод смотрел на Павла неподвижными глазами и “реально молчал”. – Пшёнов, хватит! – завуч повернулся к Павлу и сморщился. – Вы, вы откуда, я не приглашал киностудии, как вас... – Киностудии, – прошептал Павел, Ройка почему-то смотрела на его губы. Красные, наверное, он их много кусал. – Да, киностудии! Мы на Урале, снимаем фильмы! Это наш новый актёр, Олег Николаевич, знакомьтесь! – Звянцева, на Урале люди работали в три пота, фильмы снимали в Алма-Ате и Ташкенте! А вы, вы что здесь за маскарад времён Вов устроили? – Маскарад? – Да, маскарад, мой друг! – Я вам не друг, – Павел сжал кулаки с пилоткой, нахмуренные брови, Ройка подумала, что сейчас он выглядит как красноармеец с картинки, и ей почему-то стало грустно. – Я не предатель. Я шёл в бой со всеми. Завуч, шарящий по карманам, поперхнулся. – Конечно! – Сонникова взвизгнула, Павел дёрнулся в сторону и прикрыл уши. – Ну дайте, дайте мне шанс, пожалуйста! Я смотрела “Дочь партизана”! Сонникова смотрела “Дочь партизана”? Кинулась Павлу на шею. Действительно, как в кино. Павел вдохнул открытым ртом воздух и замер, грива Сонниковой лезла ему в рот, заняла весь подбородок. Бабочка съехала Сонниковой на спину, Павел смотрит на бабочку и моргает. Дружки Пшёнова посвистывают, кто-то хлопает, Пшёнов не лыбется, выпятил нижнюю губу. Павел дотронулся до куртки Сонниковой, отдёрнул руку. – Замечательно! – Ройка вздрогнула: рация. Потная, с отпечатками пальцев. Завуч её всё-таки вытащил. – Сонникова, отлипаем! Ты слишком вошла в образ, а вы, я вызываю психдиспансер, для вас обоих! Павел поднял непонимающие глаза, на завуча, на Ройку; всё объяснить, но Сонникова! Сонникова бросилась. На завуча. – Олег Николаевич! – Сонникова, я, я вызову педсовет! Сонникова вцепилась в рацию. – Вы ничего не понимаете в кино! – Сонникова, если ты не… – Я буду актрисой, а вы как всегда! Это же звезда! – Как всегда, Сонникова? Нет, это не будет! Как всегда! Завуч вырвал рацию и обернулся на грохот. Все обернулись. Дверь врезалась в стену от сквозняка в коридоре. Препод слинял, как привидение. Ройка увидела, как Павел крадётся к выходу, перебирая стены. – Вы это видели, да? Вы это видели?! – Ага, – фыркнул Пшёнов, дружки заржали. – Пипец ваще. – Да, Пшёнов, да, вам бы только уйти с урока! Звонок. Ройка содрогнулась. – Перемена, Олег Николаевич. – Уроки вымирают! – Смейтесь, смейтесь, на родительском собрании я тоже буду смеяться. Даня, приём, Даня! Как ты мог его пропустить? В смысле кого? В смысле актёра! Да, актёра, в костюме, Даня, в костюме, в форме! Красноармейца! Что значит не было никого? То есть тебя на посту не было! Павел достиг коридора, споткнулся об мелкого из началки, исчез за дверью. Сонникова держала руки у сердца. Глаза зажглись двойным блеском, взлетела застывшая улыбка. В коридоре Ройка столкнулась с Толяном.