Без защитного контура

***

В библиотеке Академии «Теневая Лоза» воздух был густым — как сироп, как старый мед, как время, которое застыло между страницами. Мурата Фума сидел в дальнем углу, за столом, который помнил еще основателей. Очки в овальной оправе сползли на кончик носа. Он поправил их и вернулся к пергаменту. Входная дверь скрипнула. Фума поднял глаза. И пожалел. По центральному проходу между стеллажами шел человек. Высокий — выше его на добрых семь сантиметров. Темные волосы падали на лоб мягкими прядями, лицо молодое — настолько молодое, что Фума на секунду подумал: первокурсник. Заблудился. Пора спасать. — Потерялись? — спросил Фума, откладывая перо. Человек остановился. Повернул голову. Темные глаза — спокойные, чуть усталые, смотрят в упор. Ни тени смущения. — Нет, — ответил он. Голос низкий, ровный, без той прыти, которая бывает у студентов, когда их ловят на месте преступления. — Ищу секцию теоретической магии. — Второй этаж, восточное крыло. Вы опоздали на ориентацию? — Я не студент. Фума поднял бровь. Очки снова сползли. Он снова поправил их. — Тогда кто? Человек сделал шаг ближе. И тут Фума почувствовал запах. Сначала подумалось — цветы. Белая акация, та, что цвела в саду Академии в мае. Но май давно прошел, а запах остался. Теплый, чуть сладковатый, с ноткой горечи. Омежий запах. Фума перестал дышать. Это было глупо. Он — взрослый альфа, преподаватель боевых трансформаций, полукровка с двадцатилетним стажем выживания в мире, который не любит таких, как он. Он не должен был реагировать на запах, как щенок на кость. Но реагировал. Тело напряглось раньше, чем мозг успел сказать: «не смей». — Кога Юдай, — представился человек. — Я здесь на собеседование. Вакансия преподавателя боевых трансформаций. Фума моргнул. Боевые трансформации. Его кафедра. Его предмет. Ректор, старый интриган, не сказал ни слова. — Вы шутите. — Я не умею шутить, Мурата-сан. Я умею трансформировать материю на уровне молекулярных связей и выдерживать до трех ударов альфа-давления без защитного контура. Если вы сомневаетесь в моей квалификации, я могу продемонстрировать. — Здесь? В библиотеке? — Здесь. Пергамент вам жалко? Фума посмотрел на пергамент. Потом на Когу. Потом снова на пергамент. — Выйдем во двор. — Выйдем. Они вышли. Фума не знал тогда, что этот выход станет началом всего. Того, что сломает его привычный мир. Того, что заставит его снимать очки по ночам и смотреть в потолок, вспоминая, как пахнет чужой омега.

***

Кога получил должность. Фума узнал об этом на следующее утро, когда увидел на двери соседней аудитории новую табличку. Четыреста седьмая. Раньше там был склад старых магических артефактов. Теперь — «Кога Юдай, боевые трансформации». Они стали соседями. Это было пыткой. Фума не мог зайти в свой кабинет, не услышав шаги за стеной. Не мог провести занятие, не зная, что в это же время Кога объясняет студентам, как превратить камень в воду, а воду в пар. Не мог заснуть, потому что через тонкую стену иногда доносился его голос — даже не слова, просто вибрация, от которой у Фумы по позвоночнику бежали мурашки. Они не ладили. Фума решил для это себя: не ладили. Потому что Кога был самоуверенным зазнайкой, который смотрел на него как на равного — хотя по статусу Фума был старше на кафедре. Потому что Кога поправлял его на заседаниях, не повышая голоса, просто фактами — и факты всегда оказывались на его стороне. Потому что Кога пил зеленый чай без сахара и сидел в углу столовой, и Фума каждый раз ловил себя на том, что смотрит на него дольше, чем положено. — Ты на него запал, — сказал Николас, его старый друг, преподаватель зельеварения. — Я его ненавижу. — Симптомы те же. Потливость, учащенный пульс, расширенные зрачки. Организм не отличает ненависть от желания. Это просто возбуждение. Разной этиологии. — Заткнись, Николас. — Не заткнусь. Ты проигрываешь. И проигрываешь красиво. Фума снял очки, протер их краем мантии. Надел обратно. Николас был прав — в этом вся беда. Конфликт случился на четвертой неделе. Кога проводил открытое занятие. Фума пришел посмотреть — не из интереса, из чувства долга. Заведующий кафедрой обязан оценивать новых сотрудников. Он сел на последний ряд, сложил руки на груди и приготовился критиковать. Но Кога оказался хорош. Студенты слушали его, раскрыв рты. Его руки, когда он показывал жесты заклинаний, двигались плавно, почти танцевально. Его голос проходил сквозь тишину аудитории, как лезвие сквозь масло. А потом он посмотрел на Фуму. Студенты выполняли упражнение — превращали свинцовые пластины в золото. Кога ходил между рядами, поправлял, подсказывал. И вдруг остановился. Повернул голову. Их взгляды встретились через весь амфитеатр. У Коги были красивые глаза. Фума не хотел этого замечать. Темные, глубокие, с длинными ресницами, которые отбрасывали тени на скулы. В них не было вызова. Не было насмешки. Было что-то другое. Любопытство. Изучение. Кога смотрел на него так, будто Фума был сложным заклинанием, которое нужно разобрать на составляющие. Фума отвернулся первым. После занятия он догнал Когу в коридоре. — У вас ошибка в методике, — сказал Фума. Кога остановился. Повернулся. Спокойно. — Какая? — Вы даете студентам слишком много свободы. Они теряют концентрацию. — Они не теряют. Они учатся доверять своим инстинктам. Магия — это не только формулы, Мурата-сан. Это чувство. — Чувство? В боевых трансформациях? — В любой магии. Особенно в боевой. Если вы не чувствуете материю, вы не сможете ее изменить. А вы умеете чувствовать, Мурата-сан? Или вы привыкли только анализировать? Фума сжал челюсть. Очки запотели от дыхания. — Вы нарываетесь на конфликт, Кога-сан. — Я констатирую факт. Вы смотрели на меня всё занятие. Не на студентов, на меня. Вы не анализировали методику. Вы следили за моими руками. Фума открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Это неправда. — Это правда. И вы это знаете. Кога развернулся и ушел. Фума остался стоять в коридоре, чувствуя, как кровь приливает к лицу, к ушам, к шее. Он ненавидел этого человека. Ненавидел его спокойствие. Его прямоту. Его запах, который витал в коридоре еще минуту после того, как Кога скрылся за дверью. Николас был прав. Он проигрывал.

***

Через неделю они столкнулись в преподавательской. Буквально. Фума выходил из-за угла, Кога входил с кипой свитков. Свитки полетели на пол. Кога — следом, потеряв равновесие. Фума поймал его за талию. Инстинкт. Не раздумывая. На секунду они замерли. Фума смотрел снизу вверх — Кога был выше, но из-за того, что омега почти упал, Фума успел подхватить его, и теперь их лица оказались на одном уровне. Темные волосы Коги рассыпались по плечам. Глаза расширены. Дыхание частое. И запах. Господи, этот запах. Фума чувствовал его каждой клеткой. Акация. Мед. Что-то горькое на фоне. И под всем этим — тонкая, едва уловимая нота страха. Не перед Фумой. Перед собой. — Отпустите, — сказал Кога тихо. Фума разжал пальцы. Кога поднялся сам, поправил мантию. Свитки собрал молча. Не глядя на Фуму. — Вы могли бы сказать спасибо, — сказал Фума в спину. — Вы могли бы не пялиться на меня каждую перемену. Но мы не всегда делаем то, что должны. Кога ушел. Фума остался. В преподавательской пахло зеленым чаем и акацией. В ту ночь он не спал. Лежал в постели, смотрел в потолок. Вспоминал, как ее тело прижалось к нему на долю секунды — мягкое, теплое, живое. Как пальцы инстинктивно сжались на талии, ощущая ткань мантии и то, что под ней. Он хотел его. Вот так. Просто. Без романтики. Без «люблю». Фума хотел этого омегу. Хотел почувствовать его кожу. Хотел услышать его голос, когда тот потеряет контроль. Хотел забыть, кто они друг для друга — коллеги, соперники, два человека, которые не могут находиться в одной комнате без того, чтобы воздух не накалялся. Он хотел его. И ненавидел себя за это. На следующий день он подошел к Коге после занятий. — Ужин. Завтра. В восемь. В городе. Кога посмотрел на него долгим взглядом. Оценивающим. — Это приглашение или приказ? — Приглашение. — А если я откажусь? — Тогда я уйду. И больше не подойду. Кога помолчал. Поправил воротник мантии — жест, который Фума заметил и запомнил. — Во сколько вы сказали? — В восемь. — Не опаздывайте. — Я не опаздываю. Кога повернулся и ушел. Фума выдохнул. Так, будто не дышал всю минуту.

***

Ресторан оказался маленьким, на два столика, с хозяином-стариком, который готовил при свечах. Фума выбрал его специально — чтобы никто из Академии не увидел. Чтобы не было сплетен. Чтобы просто побыть вдвоем. Кога пришел без мантии. В черной рубашке, с расстегнутым воротом, без галстука. Волосы зачесаны назад, открывают лоб, делают его старше. И уязвимее. — Вы выглядите иначе, — сказал Фума. — Вы тоже. Без очков. Фума хотел было поправить очки, но... Глупая привычка — очков на нём нет, зато напротив — Юдай. — Я не снимаю их на людях. — А сейчас кто? Не люди? Фума не нашелся, что ответить. Кога сел напротив. Взял меню. Листал медленно, водя пальцем по строчкам. Фума смотрел на его руки — длинные пальцы, чистые ногти. Без колец. Они заказали вино. Говорили о работе. О студентах. О ректоре, который ворует печенье с кафедры. Обычные разговоры, которые ни о чем и обо всем сразу. — Почему вы согласились? — спросил Фума, когда хозяин убрал тарелки. — Потому что вы первый альфа, который спросил разрешения. — А остальные? — Остальные брали. Фума поставил бокал. — Я не из тех, кто берет без спроса. — Я заметил. Они вышли из ресторана в полночь. Луны не было. Город спал. Академия светилась вдалеке огнями башен. Фума проводил Когу до его двери. Четыреста седьмая. — Спасибо за вечер, — сказал Кога. — Мне было приятно. — Мне тоже. Кога открыл дверь. Шагнул внутрь. Фума остался снаружи. — Кога-сан. — М-м? — Можно на ты? Кога обернулся. В свете коридорной лампы его лицо было спокойным. Но глаза — глаза выдали его. Блеск. Ожидание. — Можно. Но тогда и ты называй меня по имени. — Юдай. — Фума. Звук его имени, произнесенный этим голосом, ударил в солнечное сплетение. Фума шагнул вперед. Юдай не отступил. — Я хочу тебя поцеловать, — сказал Фума. — Ты всегда говоришь, что хочешь, или только сегодня? — Сегодня. Юдай поднял руку. Коснулся его щеки. Пальцы холодные. Кончики пальцев чуть дрожат. — Тогда делай. Фума наклонился. Поцелуй вышел неуклюжим — Юдай был выше, пришлось встать на носочки. Но когда губы встретились, всё стало неважно. Рост. Вражда, которая оказалась желанием, переодетым в костюм. Юдай пах акацией и вином. Его губы были мягкими, чуть солеными. Он не торопился. Не настаивал. Просто был — здесь, сейчас, в его руках. — Заходи, — сказал Юдай в поцелуй. — Если я зайду, я не уйду до утра. — Я знаю. Фума зашел. Дверь закрылась.

***

В комнате было темно. Только луна — тонкий серп за окном — бросала бледный свет на кровать, на книги, на пустую чашку из-под чая. Фума снял очки, положил на подоконник. Мир стал размытым, как акварель. Остался только Юдай — его силуэт, его дыхание, его запах, который здесь, в замкнутом пространстве, ударил в голову с новой силой. — Ты нервничаешь, — сказал Фума. — Я не нервничаю. Я сосредоточен. — На чем? — На том, чтобы не убежать. Фума шагнул ближе. Юдай стоял у кровати, руки опущены, пальцы сжаты в кулаки. Не от страха — от напряжения. Как струна перед тем, как сорваться. — Я не кусаюсь, — сказал Фума. — Если ты не попросишь. — А если попрошу? — Тогда укушу. Юдай усмехнулся. Напряжение спало на долю градуса. — Раздевайся, — сказал Фума. — Я хочу тебя видеть. Юдай стянул рубашку через голову. Пуговицы не расстегивал — просто дернул, и ткань поддалась. Белая кожа в лунном свете казалась фарфоровой. Ребра. Грудь с темными сосками. Живот, который напрягся от холода или от взгляда. Фума смотрел. Запоминал. Каждую линию, каждую тень. — Твоя очередь, — сказал Юдай. Фума разделся быстрее. Без стеснения. Он знал свое тело — широкие плечи, волосы на груди, темные полосы татуировок на ребрах. Не красивое. Но живое. Юдай смотрел. Его дыхание участилось. — Иди на кровать, — сказал Фума. — А ты? — Я приду. Юдай лег на спину. Подушку под голову не положил — просто откинулся, раскинув руки. Поза доверия. Или усталости. Фума опустился на колени перед кроватью. — Что ты делаешь? — голос Юдая сел на октаву. — Смотрю. — На что? — На тебя. На то, как ты лежишь. Как твои пальцы сжимают простыню. Как твои колени чуть дрожат. Ты хочешь меня, Юдай. Я чувствую это по запаху. — Я всегда хочу тебя. С первого дня в библиотеке. Я просто не знал, что это называется «хотеть». Фума провел ладонями по его бедрам. Кожа была теплой, гладкой, под пальцами — мурашки. Он наклонился, поцеловал внутреннюю сторону бедра. Выше. Еще выше. Чувствуя, как напрягаются мышцы под губами. — Фума… — Не торопись. Он раздвинул его ноги. Юдай не сопротивлялся — только выдохнул, когда холодный воздух коснулся того места, которое обычно скрыто. Фума смотрел. Изучал. Видел, как сжимается вход — нервно, ритмично. Видел, как член Юдая приподнялся, касаясь живота. — Ты красивый везде, — сказал Фума. — Даже здесь. — Не говори так. — Почему? — Потому что я могу кончить от одних твоих слов. Фума улыбнулся. И коснулся языком. Юдай дернулся — всем телом, как от удара током. Фума придержал его бедра, не давая уйти. Лизнул снова — шире, нажимая. Вкус был резким, терпким, чуть солоноватым. Незнакомым. И вызывающим голод. Он углубился. Язык проник внутрь, мягкий, теплый. Юдай застонал — низко, грудью, как будто звук вырывался из самой глубины. Его пальцы вцепились в волосы Фумы, не направляя — просто держась, как за спасательный круг. — Фума… я… — Тихо. Фума работал языком — медленно, ритмично, входя и выходя, обводя края, надавливая на чувствительные точки. Он чувствовал, как Юдай тает. Как его тело теряет жесткость, становится податливым, текучим. Как мышцы расслабляются, открывая его глубже. — Пожалуйста, — прошептал Юдай. — Еще. Фума добавил палец. Осторожно, смазывая слюной, ввел его рядом с языком. Юдай всхлипнул — не от боли, от переполнения. Фума двигал пальцем внутри, языком снаружи, создавая ритм, от которого у Юдая подкашивались ноги, хотя он лежал. — Я сейчас, — выдохнул Юдай. — Фума, я сейчас… — Давай. Я хочу почувствовать. Юдай кончил с тихим криком. Не громким — придушенным, как будто он боялся, что соседи услышат. Спазмы прошли по его телу волной, сжимая пальцы на затылке Фумы, выгибая спину, разжимая колени. Фума не останавливался — продолжал ласкать языком, пока спады не стали реже, пока Юдай не оттолкнул его с мягким стоном. — Хватит. Хватит, Фума. Я больше не выдержу. Фума поднялся. Сел на край кровати. Юдай лежал с закрытыми глазами, грудь тяжело вздымалась. Белая кожа порозовела, волосы разметались по подушке. Он выглядел разбитым. И счастливым. — Теперь ты, — сказал Юдай, не открывая глаз. — Успеется. — Нет. Сейчас. Юдай сел. Посмотрел на Фуму. Его взгляд был тяжелым, маслянистым — от усталости, от желания, от того, что он только что пережил. — Ложись, — сказал он. — Теперь моя очередь сделать тебе приятно. Фума лег. Юдай навис сверху, целуя его грудь, живот, бедра. Не спеша. Изучая. Потом опустился ниже — и Фума забыл, как дышать.

***

Юдай взял его член в рот. Ласково, пробовал языком изучать чужое тело. Они пробовали друг друга, как новые заклинания — с осторожностью, с любопытством, с желанием понять, где предел, и как далеко можно зайти за этот предел. Юдай был сверху, когда Фума вошел в него. Медленно, почти болезненно — для себя, потому что сдерживаться было выше сил. Юдай опустился на него, прикусив губу, и Фума увидел, как его лицо исказилось — от боли, от наслаждения, от того, что они наконец-то здесь. — Двигайся, — прошептал Юдай. — Не могу. Я кончу сразу. — Тогда кончай. А потом начнем заново. Фума кончил. Быстрее, чем хотел. Тело свела короткая судорога, пальцы впились в плечи Юдая. Он замер, чувствуя, как внутри всё сжимается и отпускает. Юдай не двигался. Ждал, давая Фуме пережить спазмы, не выходя из него. Только гладил по спине — медленно, успокаивающе. — Не останавливайся, — выдохнул Фума, когда дыхание выровнялось. — Ты уверен? — Я хочу тебя снова. Но уже не так быстро. Юдай усмехнулся — тихо, грудью. — Тогда покажи, как ты хочешь. Фума перевернул его на живот. Приподнял бёдра, подкладывая подушку. Вошел снова — мягко, глубоко, чувствуя, как Юдай подаётся навстречу. Теперь он не торопился. Изучал каждый сантиметр, каждую реакцию. — Так? — Да, — голос Юдая был глухим, уткнувшимся в подушку. — Именно так. Они менялись позами. Стоя у окна, прижавшись грудью к холодному стеклу. Сидя на кресле, лицом друг к другу, медленно, не торопясь. На боку, когда усталость взяла свое, но желание не отпускало. Фума запомнил, как Юдай шептал его имя в темноту. Как его пальцы дрожали, когда гладили спину Фумы. Как он пах — акацией, потом, счастьем. И как он уснул — через минуту после того, как Фума в последний раз вошел в него, замер, выдохнул и уткнулся лицом в подушку. Фума не спал. Смотрел на Юдая. На его ресницы, влажные от слез, которые он не показывал. На губы, припухшие от поцелуев. На следы пальцев на бедрах — свои следы. Он хотел сказать что-то. Что-то важное. Но слова не шли. Вместо этого он накрыл Юдая одеялом, пошел на кухню, согрел чайник и вернулся с чашкой. Поставил на тумбочку. Погладил Юдая по голове. — Я ненавижу тебя, — прошептал он в темноту. Юдай не ответил. Спал. Или делал вид, что спит. Фума забрался под одеяло, прижался к его спине, обнял. И закрыл глаза. В комнате пахло акацией.

***

Утром они не говорили о любви. Юдай сварил кофе — терпкий, горький, без сахара. Фума сидел на его кухне в чужой рубашке и смотрел, как омега двигается между плитой и столом. Спокойно. Как будто так было всегда. — Мы опоздаем на первую пару, — сказал Юдай. — Я возьму больничный. — Ты никогда не берешь больничный. — Первый раз. Юдай поставил чашку перед ним. Сесть напротив. Глаза — темные, спокойные, без вчерашней уязвимости. Но не холодные. Теплые. С выжиданием. — Вчера… — начал Фума. — Вчера мы переспали. Это не значит, что мы теперь пара. — Я знаю. — И не значит, что мы должны делать вид, что ничего не было. — Тоже знаю. — Тогда что это было, Фума? Фума снял очки. Протер их. Надел обратно. Посмотрел на Юдая. — Это была разрядка. Накопившееся напряжение. Химическая реакция с выделением тепла. Юдай усмехнулся. — Ты всегда так романтичен? — Ты спросил — я ответил. — А если я спрошу по-другому? Что ты чувствуешь? Фума помолчал. Взял чашку. Отпил. Кофе обжег язык. — Я чувствую, что не хочу, чтобы это было один раз. Юдай кивнул. Медленно. — Я тоже. Они допили кофе молча. Потом Фума пошел в свою комнату — четыреста шестую — переодеваться. Через стенку слышал, как Юдай ходит, собирается, гремит ключами. Обычные звуки. Домашние. В коридоре они встретились. Оба в мантиях, оба с папками. Студенты шли мимо, кивали, здоровались. Никто не знал. — До заседания, — сказал Юдай. — До заседания. Они разошлись в разные стороны. Фума вошел в свою аудиторию, закрыл дверь. Прислонился спиной к косяку. Выдохнул. Запах акации остался на его рубашке. Он не будет ее стирать. Пока не выветрится сам. Это не была любовь. Пока нет. Это была влюбленность. Тяжелая, опасная, запрещенная. И Фума не знал, чем это кончится. Но знал одно: сегодня вечером он снова постучит в дверь четыреста седьмой. И Юдай откроет.

***