Сладкий привкус газировки

***

The Japanese House — Sunshine Baby

Men I Trust — Sugar

beabadoobee — the perfect pair

Восемь вечера. Павильон опустел, но воздух в нём всё ещё гудел — отзвуком музыки, отзвуком голосов, отзвуком пятнадцати дублей, в которых нужно было пить этот дурацкий лимонад так, будто от него зависела жизнь. Реквизиторы ушли последними, забыв выключить неоновую вывеску над барной стойкой, и теперь она продолжала мигать — жёлтым, потом оранжевым, потом снова жёлтым, отмеряя секунды пустоты. Карина сидела на краю подиума, обхватив колени руками. Её ноги болели. Не просто ныли — гудели, как провода под высоким напряжением, от бесконечных повторений одного и того же движения: поворот, шаг, наклон, улыбка в объектив. Тёмные волосы с неоново-зелёными прядями рассыпались по плечам, и одна из этих прядей упала на глаза, но убирать её не было сил. Она смотрела на свои ладони. На них всё ещё держался запах лимонной кислоты — искусственной, приторной, той, которую распыляли из баллончиков, чтобы создать иллюзию свежести. Этот запах въелся в кожу, смешался с потом, с гримом, с усталостью, и теперь казалось, что он останется с ней навсегда. Где-то за спиной скрипнула дверь. Карина не обернулась. Она узнала бы эту походку из тысячи — мягкую, почти бесшумную, с той особенной лёгкостью, которая появлялась у Винтер только тогда, когда она была босиком. — Лидер устала, — голос Винтер прозвучал совсем рядом. Низкий, чуть хрипловатый после долгого пения, он отразился от стен пустого павильона и вернулся эхом, каким-то раз в пять более интимным. — Лидер хочет спать, — ответила Карина, не открывая глаз. — Лидер не спала двое суток. — Винтер обошла её и села рядом, на тот же подиум, так близко, что Карина почувствовала тепло её плеча. — Лидер вообще забыла, как выглядит подушка. На Винтер всё ещё была та самая майка — белая, с зелёной лентой, которая спускалась от плеча к бедру. Стилисты мучились с ней полчаса, поправляя складки, чтобы лента легла идеально. Сейчас лента сбилась в сторону, открывая ключицу, и это маленькое несовершенство делало Винтер более настоящей, чем любые идеальные кадры. Карина приоткрыла один глаз — левый, тот, который не закрывала прядь. Свет неоновой вывески падал на профиль Винтер, делая его почти мультяшным: золотистые блики скользили по скуле, по кончику носа, по линии подбородка. Длинные светлые волосы, ещё час назад уложенные в идеальные локоны, теперь рассыпались по спине, и на контрасте с жёлтым светом они казались не белокурыми, а почти голубыми — цвета выбеленного солнцем песка. — Ты тоже не уходишь, — заметила Карина, закрывая глаз. — Жду, когда выключат вывеску. — Винтер кивнула в сторону мигающей надписи «Lemonade». — Ненавижу этот запах. Картонный. Мёртвый. — Лимоны не пахнут картоном. — Эти — пахнут. Их напечатали на принтере и сбрызнули химией. В динамиках, которые забыли отключить, всё ещё играла песня. Тот самый припев — «I'll make it lemonade» — повторялся снова и снова, как заезженная пластинка, как мантра, которую они пели так часто, что слова потеряли смысл и превратились просто в набор звуков. — Знаешь, — сказала Винтер, глядя на мигающую вывеску, — я сегодня поняла эту песню. — Поняла что? — Строчку «I ain't got no ETA». Я думала, это про расписание. А это не про расписание. — А про что? — Про то, что я не обязана никому объяснять, почему я делаю то, что делаю. — Винтер повернула голову, и теперь Карина чувствовала её взгляд на своём лице — тёплый, тяжёлый, как одеяло, от которого невозможно отказаться. — Почему я хочу того, чего хочу. Карина открыла глаза. Винтер смотрела на неё в упор, и в этом взгляде не было ничего сценического — той отрепетированной томности, которую включают на камеру. Было только ожидание. Тихая, почти детская надежда, что её поймут. — Ты сегодня была великолепна, — сказала Карина. — В четвёртом дубле. Когда ты повернулась и посмотрела в камеру. Я стояла за монитором и думала: вот она. Вот та Винтер, ради которой люди платят за билеты. — Ты смотрела на меня? — Ты была в кадре. Я смотрела кадр. — Ты смотрела не кадр. — Винтер наклонилась ближе, и её голос понизился до шёпота, который Карина слышала даже сквозь гул динамиков. — Ты смотрела на меня. Карина не стала спорить. Спорить сейчас, в пустом павильоне, под жёлтым мигающим светом, не имело смысла. Потому что Винтер была права. — Ты была очень близко к камере в том дубле, — сказала Карина вместо отрицания. — Я видела твои ресницы. — А я видела твои губы. — Винтер чуть улыбнулась — только уголком рта, той самой улыбкой, которую фанаты называли «загадочной» и делали сто скриншотов на каждой трансляции. Но сейчас в этой улыбке не было загадки. Было знание. — Ты шевелила ими, когда я пела. — Я подпевала. — Ты не подпевала. — Винтер подняла руку и коснулась подбородка Карины — один палец, едва заметное движение, от которого у той перехватило дыхание. — Ты повторяла мои слова. И это была правда. Карина повторяла. Потому что слова Винтер — её голос, её манера растягивать гласные в конце фраз — стали для Карины такими же родными, как собственное дыхание. — Потому что они хорошие, — тихо сказала она. — Твои слова. Винтер убрала руку. Но взгляд не отвела. — Пойдём отсюда, — сказала она, вставая и потянувшись к Карине. — Там, где не пахнет картонными лимонами.

***

Гримёрная пахла зелёным чаем и чем-то сладким — забытой на столе карамелью, которую кто-то принёс утром и так и не доел. Стол был завален ватными дисками, пузырьками с тоником, кистями, которые не успели помыть. На зеркалах остались следы от пальцев — разводы тонального крема и блеска для губ, похожие на карту неизвестной страны. В углу на вешалке висели сценические костюмы: яркие, вызывающие, с пайетками и стразами, они казались чужими в этом полумраке — как выцветшие фотографии, на которых уже никто не улыбается по-настоящему. НинНин и Жизель уже ушли. Их вещи исчезли со своих мест, осталась только недопитая бутылка тоника на подлокотнике дивана и женское пальто, забытое на спинке стула. Кто-то из них — наверное, Жизель, она вечно мерзла в кондиционерах — придёт за ним завтра и будет гадать, как оно тут оказалось. Карина закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал громче, чем она ожидала, и от этого звука что-то внутри неё сжалось — не от страха, от осознания. Они были одни. По-настоящему одни. Без камер, без менеджеров, без необходимости улыбаться в нужный момент. Винтер стояла у окна, спиной к Карине. Свет с улицы — бледный, синеватый — падал на её плечи, обрисовывая силуэт: тонкая талия, распущенные волосы, рука, лежащая на подоконнике, с длинными пальцами, которые она всегда держала немного напряжёнными, будто готовилась взять микрофон в любую секунду. — Ты боишься? — спросила Карина, прислоняясь к двери. — Я не боюсь. — Винтер повернулась. В синеватом свете её лицо казалось бледнее обычного, а глаза — темнее. — Я жду. — Чего? — Чтобы ты подошла. Карина подошла. Медленно, чувствуя, как ковролин под босыми ступнями пружинит, как воздух между ними становится плотнее с каждым шагом. Остановилась в полуметре — достаточно близко, чтобы чувствовать тепло чужого тела, и достаточно далеко, чтобы можно было отступить. — Ты сегодня пахнешь по-другому, — сказала Карина. — Это парфюм. Новый. Жизель подарила. — Нет. — Карина покачала головой. — Не парфюм. Это ты. Твой запах. Он изменился. — С чего ты взяла? — Я его помню. Каждый день, когда ты проходишь мимо по коридору, я закрываю глаза и вдыхаю. И каждый раз он немного другой. Сегодня он пахнет дождём и чем-то зелёным. Винтер чуть наклонила голову — этот жест она делала всегда, когда удивлялась. — Ты запоминаешь, как я пахну? — Я запоминаю всё, что связано с тобой. Это автоматически. Я не могу это контролировать. Они стояли друг напротив друга, разделённые тишиной, которая была тяжелее любого разговора. Винтер подняла руку. Кончики её пальцев коснулись щеки Карины — подушечками, чуть шершавыми от гитарных струн. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него по коже побежали мурашки — от скулы к шее, от шеи к плечам. — Ты всегда была человеком, — сказала Винтер. — Просто ты сама об этом забывала. — Я помню. — Карина накрыла её ладонь своей. — Каждый раз, когда ты смотришь на меня. — Как я смотрю? — Как будто видишь не лидера. Как будто видишь меня. Настоящую. Винтер шагнула ближе. Теперь между ними не было расстояния — только тонкая полоска воздуха, нагретая их дыханием. — Поцелуй меня, — попросила она. — Ты уверена? — Я никогда не была уверена ни в чём так сильно. Карина наклонилась. Губы встретились не сразу — она немного промахнулась, попала в уголок рта, но Винтер не отстранилась, а чуть повернула голову, помогая, и этот маленький промах, эта человеческая неловкость сделали поцелуй настоящим. Губы Винтер были мягкими, чуть солёными от пота, и пахли тем самым лимонадом, который она пила на съёмках — настоящим, из холодильника, а не из баллончика. Сладким с кислинкой, освежающим, как глоток воды после долгого дня. Карина чувствовала, как под её пальцами бьётся пульс Винтер — на шее, там, где тонкая кожа скрывает голубоватую венку. Пульс был частым, неровным — совсем не таким, каким бывает у человека, который привык выступать перед тысячами зрителей. — Твоё сердце колотится, — прошептала Карина, не отрываясь от губ. — Твоё тоже. Я чувствую. — Что оно говорит? — Что оно хочет тебя. — Винтер провела языком по нижней губе Карины. — Всю. Целиком. Без остатка. Карина отстранилась ровно настолько, чтобы видеть лицо Винтер. В её глазах отражался свет уличного фонаря — два крошечных золотых огонька, горящих в темноте. — Я люблю тебя, — сказала Карина. — Ты знаешь? — Догадывалась. — Винтер улыбнулась — мягко, почти грустно. — С того дня, как ты принесла мне чай, когда я болела, хотя у тебя самой была репетиция. — Я не могла оставить тебя одну. — Ты могла. Но не оставила. Карина снова поцеловала её — глубже, увереннее. Её руки скользнули по спине Винтер, ощупывая позвонки через тонкую ткань майки, спускаясь к пояснице. Винтер выдохнула ей в рот — долго, шумно, выпуская всё, что держала внутри годами. — Пожалуйста, — прошептала Винтер. — Что? Скажи. — Не останавливайся. Никогда больше не останавливайся. — Не остановлюсь. Карина потянула край майки вверх. Винтер подняла руки, помогая снять, и ткань упала на пол — белая, с зелёной лентой, которая теперь лежала на ковролине, как сброшенная змеиная кожа. Остался только топ — тонкий, белый, почти прозрачный в синеватом свете. Сквозь него угадывались соски — тёмные на светлой коже, уже твёрдые от холода или от ожидания. Ключицы выступали острыми линиями, и на левой, чуть ниже, Карина заметила крошечную родинку, которую обычно скрывала тональная основа. — Ты красивая, — сказала Карина. — Не на сцене. Сейчас. — Я потею на сцене. — Это тоже красиво. — Карина провела пальцами по ключице Винтер, ощупывая бугорок кости. — Но это — другое. Это настоящее. Она наклонилась и поцеловала то место, где билась венка — чуть выше ключицы, там, где кожа тоньше всего. Винтер замерла, и Карина почувствовала, как под её губами ускорился пульс. — Ты так пахнешь, — прошептала Карина в чужую кожу. — Чем? — Кокосом. И ещё чем-то. Чем-то, что я не могу назвать. — Это просто я. — Этого достаточно. Они опустились на диван — медленно, не размыкая объятий, и Винтер оказалась сверху, прижимая Карину к мягкой обивке. Этот диван был старым — его привезли ещё с прошлых съёмок, и пружины в нём давно просели, но сейчас, когда чужое тело накрывало её, Карине казалось, что она лежит на облаке. Винтер смотрела на неё сверху вниз. Её волосы — светлые, длинные — падали на лицо Карины, щекотали щёки, и в этом касании было что-то невыносимо интимное. — Ты знаешь, о чём я мечтала? — спросила Винтер, проводя пальцами по губам Карины. — О чём? — О том, чтобы остаться с тобой в одной комнате. Без расписания. Без «через пять минут выход». Чтобы никто не стучал в дверь и не кричал, что мы опаздываем. — И что бы ты делала? — Это. — Винтер наклонилась и поцеловала её шею — там, где челюсть переходит в горло, где кожа тоньше всего и где каждое прикосновение отдаётся электрическим разрядом. — Я бы делала это. Медленно. Долго. До тех пор, пока ты не забудешь, как тебя зовут. — Я уже забыла. — Хорошо. Винтер спустилась ниже — к груди. Топ на Карине был таким же тонким, как у Винтер, и когда чужие губы коснулись соска через ткань, Карина выгнулась, вцепившись пальцами в диван. — Минджон… — выдохнула она. Винтер замерла. — Не называй меня так сейчас. — А как? — Винтер. — Она подняла голову, и в её глазах блестели слёзы — не от боли, от избытка. — Сейчас я Винтер. Та, которую ты видишь на сцене. Та, которая поёт наши песни. Та, которая... — Которая что? — Которая любит тебя уже три года. Карина села — резко, так, что Винтер пришлось отстраниться. Посмотрела в её заплаканные глаза. — Три года? — переспросила она. — Три года, один месяц и восемь дней. Я считала. — Зачем? — Чтобы знать, как долго я страдаю в одиночку. Карина взяла её лицо в ладони. Пальцы дрожали — и это была не игра, не поза, а настоящая, неприкрытая дрожь человека, который понял, что всё это время кто-то чувствовал то же, что и она. — Ты не страдала в одиночку, — сказала Карина. — Ни одного дня. Винтер закрыла глаза, и по её щекам потекли слёзы — молча, без всхлипов, без звука. Карина смахивала их большими пальцами, а потом просто прижала Винтер к себе и стала ждать, когда та успокоится. — Ты дурочка, — прошептала Винтер в её плечо. — Знаю. — Мы обе дурочки. — Это мы уже выяснили. Винтер подняла голову. Её лицо было мокрым, глаза красными, но в них горело что-то новое — облегчение, смешанное со страхом, смешанное с надеждой. — И что нам с этим делать? — спросила она. — А давай ничего не делать. — Карина погладила её по щеке. — Давай просто будем. — Без плана? — Без ETA. Винтер рассмеялась — сквозь слёзы, сквозь дрожь, сквозь годы молчания. — Ты украла мою строчку. — Я лидер. Я имею право. Они снова поцеловались — мокрыми губами, солёными от слёз, и в этом поцелуе было больше правды, чем во всех их совместных выступлениях за последние три года.

***

Винтер стянула с Карины топ — одним движением, ловко, будто делала это сотни раз. Ткань скользнула по плечам, по рёбрам, и Карина осталась в одних трусах — чёрных, простых, без кружева, потому что кружево натирает под сценическими костюмами, и танцоры не носят ничего лишнего. Винтер замерла, глядя на неё. — Ты… — она не закончила. — Что? — Ничего. — Винтер провела пальцами от шеи Карины до пупка — медленно, почти благоговейно. — Я просто хочу запомнить это. — Зачем? — Чтобы, когда мы будем в Сеуле, а ты в своей комнате, а я в своей, у меня было что вспоминать. Карина взяла её руку и прижала ладонь к своей груди — там, где сердце. — Мы не будем в разных комнатах, — сказала она. — Откуда ты знаешь? — Я лидер. Я организую. Перепишу расписание, поменяю номера в гостиницах, подделаю подписи в документах. Винтер улыбнулась — той улыбкой, которую Карина видела только в самые редкие моменты, когда камеры были выключены, а мир сужался до размеров их двоих. — Ты не можешь подделать подписи. — Могу. Я училась в школе искусств. — Это другое. — Неважно. Я справлюсь. Винтер наклонилась и поцеловала грудь Карины — сначала правую, потом левую. Язык был тёплым, влажным, и каждое движение отдавалось внизу живота острым толчком. Карина запрокинула голову, вцепившись в волосы Винтер — мягкие, шелковистые, пахнущие кокосом. — Винтер… — Тш-ш. — Винтер подняла голову. Её губы блестели. — Я здесь. Я с тобой. — Я знаю. — Тогда не бойся. — Я не боюсь. Я просто… — Карина замолчала, подбирая слово. — Что? — Я никогда не чувствовала себя такой уязвимой. — Это плохо? — Это страшно. Но страшно в хорошем смысле. Винтер поцеловала её в уголок губ — нежно, почти по-матерински. — Я тебя держу, — сказала она. — Не упадешь. Они поменялись местами — Карина оказалась сверху, и это было привычнее. Контроль. Возможность делать всё так, как она хочет. Но сейчас она не хотела контроля. Она хотела медленно. Хотела чувствовать каждую реакцию Винтер, каждую дрожь, каждый вздох. — Разрешишь? — спросила Карина, проводя пальцами по краю трусов Винтер. — Я только этого и ждала. Карина стянула чужое бельё — медленно, наслаждаясь тем, как открывается чужая кожа, как Винтер приподнимает бёдра, помогая, как её дыхание становится всё чаще. — Ты мокрая, — заметила Карина. — Это от тебя. — От меня? — От твоего голоса. От твоего запаха. От того, как ты смотришь на меня. — Как я смотрю? — Как на что-то ценное. Как на то, что хочешь сохранить. Карина опустилась ниже. Поцеловала внутреннюю сторону бедра — там, где кожа мягче всего, где чувствуется пульс. Винтер выгнулась, её пальцы сжали простыню дивана. — Карина… пожалуйста… — Что? Скажи. — Не дразни. — Я не дразню. Я запоминаю. Она провела языком по влажной складке — один раз, пробуя. Вкус был кисло-сладким, как тот самый лимонад, который они пили на съёмках, только живым, настоящим, без химии. — Ты вкусная, — сказала Карина. — Как? — Как лето. Как что-то, что нельзя купить в магазине. Она снова склонилась — теперь серьёзно, без игры. Язык двигался медленно, вырисовывая круги, находя те места, которые заставляли Винтер стонать. Этот стон был тихим, почти беззвучным — Винтер всегда сдерживалась, даже когда никто не слышал. — Не надо молчать, — сказала Карина, поднимая голову. — Привычка. — Забудь. Сегодня можешь кричать. Пальцы Карины скользнули внутрь — сначала один, потом второй, и Винтер застонала громче, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг чужих пальцев. — Ты такая тёплая, — прошептала Карина. — Это от тебя. Ты горишь. — Я демоница сегодня. — Карина улыбнулась. — Твоя личная демоница. Карина двигалась медленно — не потому, что хотела томить, а потому что не могла иначе. Каждое движение языка было ответом на вопрос, который Винтер не задала три года назад. Каждый толчок пальцев — фразой в разговоре, который они вели молча, глядя друг на друга через зеркала в гримёрке, через объективы камер, через чужие плечи. Вкус Винтер менялся под языком. Был кислым, как первый глоток лимонада, когда только открываешь банку. Стал слаще, когда Карина нажала чуть сильнее, нашла то самое место — там, где язык встречается с бугорком, и весь мир сужается до этой точки. Винтер не стонала. Она дышала — часто, шумно, и в этом дыхании было больше, чем в любом крике. Её бёдра дрожали не мелко, как от холода, а глубоко, как земля перед землетрясением. Карина чувствовала эту дрожь подушечками пальцев, которые лежали на чужой пояснице, ощупывая каждый позвонок. Пальцы Винтер впились в плечи Карины — не больно, а крепко, будто она боялась упасть. Ногти оставили на коже четыре полумесяца, и Карина знала — завтра они будут гореть под душем, и она будет водить по ним пальцами и вспоминать. Винтер стала мокрее. Не просто влажной — текучей. Карина чувствовала, как жидкость стекает по её пальцам, по ладони, капает на диван, оставляя тёмное пятно на светлой обивке. Запах стал гуще — терпкий, с нотками того самого лимонада, который они пили на съёмках, только живой, настоящий, без консервантов. Карина ускорилась — не резко, а плавно, как разгоняющаяся мелодия в припеве. Язык описывал круги, пальцы сгибались внутри, находя ту шершавую стенку, от которой Винтер выгибалась каждый раз, будто её тело не принадлежало ей. — Я сейчас, — выдохнула Винтер. Голос сорвался. Не на высокой ноте — на той, где воздух заканчивается, остаётся только шёпот и вибрация в горле. Карина подняла голову. Подбородок блестел. Она видела лицо Винтер — раскрасневшееся, с приоткрытым ртом, с мокрыми дорожками от слёз, которые та не заметила. — Я знаю, — сказала Карина. — Позволишь? Винтер смотрела на неё сверху вниз, и в этом взгляде не было ни капли сценического. Только ожидание. Только просьба. Только разрешение, которое она боялась дать себе сама. — Я только этого и ждала, — ответила Карина и накрыла ртом клитор, всасывая, вбирая в себя всё, чем Винтер была в эту секунду. Оргазм пришёл не волной. Он пришёл толчками — первый, самый сильный, выгнул спину Винтер так, что её затылок коснулся подушки, а пальцы впились в плечи Карины до крови. Второй — мягче, но длиннее, он прошёл по телу дрожью, которая началась в животе и закончилась в кончиках пальцев ног. Третий — уже не толчок, а пульсация, ритмичное сжатие мышц вокруг языка и пальцев Карины, будто тело Винтер прощалось с каждым из них по отдельности. Карина не убирала язык. Она ждала, пока последняя пульсация затихнет, пока бёдра перестанут дрожать, пока дыхание Винтер выровняется — от частого к глубокому, от глубокого к почти нормальному. Потом она поднялась. Села. Потянулась к Винтер, беря её на руки — не спрашивая, не предлагая. Просто обняла, прижала к себе, чувствуя, как чужая грудь прижимается к её груди, как сердце бьётся где-то под рёбрами. Винтер уткнулась носом в её шею. Её волосы — светлые, спутанные — прилипли к щекам, ко лбу, к губам. Они были мокрыми — от пота, от слёз, от того, что Карина не знала. Карина водила ладонью по её спине — от лопаток до поясницы, от поясницы до копчика, не торопясь, не меняя ритма. Кожа под ладонью была горячей, влажной, и на ней чувствовался каждый позвонок, каждое ребро, каждая мышца, которая всё ещё сокращалась от остаточных спазмов. — Ты как? — спросила Карина через минуту. Или через час. Она потеряла счёт времени. Винтер не ответила. Она просто выдохнула — долго, шумно, в шею Карины, и этот выдох был тёплым, почти горячим, и от него по позвоночнику Карины пробежала новая волна мурашек. Карина закрыла глаза. В комнате пахло сексом — тем самым запахом, который невозможно спутать ни с чем: солёная кожа, сладкая влага, нагретый диван, их общее дыхание, смешанное в одном ритме. Она чувствовала, как трусы прилипли к ней — промокшие насквозь, не от собственного возбуждения, а от того, что Винтер была такой. От того, что Карина видела её вот так — разобранной, настоящей, не идеальной. И от этого зрелища у неё текло между ног, и это текло смешивалось с тем, что осталось от Винтер на её пальцах, на ладони, на подбородке. Она была грязной. И это было самым чистым ощущением в её жизни. — Не знаю. Я… Я никогда… — Что? — Никогда не чувствовала себя так. Будто меня увидели. По-настоящему. — Тебя увидели, — тихо сказала Карина. — Я смотрела на тебя всё это время. Просто боялась подойти. — А теперь? — Теперь я подошла. И не уйду. Винтер повернулась к ней лицом. Глаза всё ещё были влажными, но в них уже не было страха — только усталое счастье. — Обещаешь? — Обещаю. Я лидер. Мои обещания — закон. Винтер поцеловала её — медленно, лениво, без той спешки, которая была в начале. — Теперь твоя очередь, — сказала она. — Моя очередь? — Ты кончила? Нет. Значит, моя очередь. Винтер перевернулась, оказавшись сверху, и в этом движении было что-то новое — уверенность, которой раньше не было. — Ты не привыкла подчиняться, — заметила она. — Не привыкла. — Сегодня привыкнешь. Винтер спустилась ниже — не спеша, не по прямой, а по дуге, захватывая губами каждый сантиметр кожи, который встречался на пути. Язык коснулся соска Карины — сначала левого. Медленное, ленивое движение, будто Винтер пробовала что-то новое и хотела запомнить вкус навсегда. Сосок затвердел под языком, и Карина почувствовала, как этот отклик — твёрдость, напряжение — передаётся Винтер через кожу, через тепло, через то, как её дыхание участилось. Потом правый. Винтер обвела его по кругу — сначала по ареоле, потом вокруг самого соска, потом коснулась кончиком языка прямо центра. Карина выдохнула — не ахнула, нет, а выдохнула так, будто воздух вышел из неё целиком, и новый ещё не успел зайти. Грудная клетка опустела на секунду, и в этой пустоте остался только чужой язык. Винтер подняла голову. Её подбородок блестел от слюны, губы припухли, и в полумраке комнаты она выглядела так, будто только что проснулась после долгого сна — растрёпанная, тёплая, немного потерянная. — Ты такая… — начала она и замолчала. Карина ждала. В горле пересохло. — Какая? Винтер провела пальцами по её животу — от пупка вверх, до груди, потом обратно. Не спрашивая разрешения. Просто изучая. — Моя, — сказала она. — Ты моя. Это не было похоже на комплимент. Это было похоже на факт. На то, что Винтер произнесла вслух после трёх лет молчания. Она двинулась дальше — губами по рёбрам, по впадине между ними, по мягкой ткани живота, которая втягивалась под каждым поцелуем. Карина чувствовала, как мышцы напрягаются сами — без команды, без желания выглядеть подтянутой. Просто потому, что чужой рот был там, где обычно никто не целует. Где кожа тоньше всего и где каждое прикосновение отдаётся в паху тупой пульсацией. Винтер поцеловала бедро — внутреннюю сторону, туда, где Карина была мягче всего, где кожа напоминала шёлк, нагретый солнцем. Карина замерла. Она не могла дышать. Не потому, что боялась — потому что каждый вдох смещал её тело на миллиметр, а этот миллиметр мог стоить ей ощущения, которое она хотела продлить. — Ты чувствуешь, как я хочу тебя? — спросила Винтер, не отрывая губ от бедра. — Да. — Как? — Я теку, — сказала Карина. Просто. Без стеснения. Винтер подняла голову. Посмотрела на неё — на лицо, на шею, на грудь, на живот, на то место между ног, где трусы давно промокли насквозь. — Хорошо, — сказала Винтер. — Я хочу попробовать. И язык коснулся её — не сразу, не одним движением, а сначала дыханием. Горячим, влажным, оно прошлось по складкам через ткань, и Карина почувствовала, как её тело откликается — набухает, становится тяжелее, будто вся кровь устремилась в одно место. Винтер стянула трусы — не спрашивая, не торгуясь. Просто взялась за резинку обеими руками и потянула вниз, и Карина приподняла бёдра, помогая. Ткань скользнула по ягодицам, по бёдрам, по коленям, и когда влажный холодок воздуха коснулся открытой плоти, Карина вздрогнула. — Замёрзла? — спросила Винтер. — Нет. — Хорошо. Язык Винтер коснулся её — сначала самого края, там, где начинаются малые губы, провёл по всей длине, от низа до верха, и остановился у клитора, чуть ниже, позволяя Карине почувствовать, что будет дальше. Карина вцепилась в её волосы. Пальцы зарылись в светлые пряди, сжались, но не тянули — просто держались, будто Винтер была единственной опорой в комнате, которая вдруг начала вращаться. — Не останавливайся, — попросила она. — Не остановлюсь. Винтер двигалась языком так, будто всю жизнь только этим и занималась. Не быстро, не медленно — в ритме, который она сама выбирала, и Карина чувствовала, как этот ритм подчиняет себе её тело. Вдох на движении языка вверх. Выдох — когда он скользил вниз. Сжатие мышц — когда он касался клитора. Расслабление — когда отступал. Карина не контролировала это. Её тело забыло, что у него есть хозяйка. Оно просто реагировало — честно, без прикрас, без попытки выглядеть красиво или сексуально. Оно было голым, мокрым, дрожащим, и Винтер видела это целиком. Запах стал гуще. Карина чувствовала его сама — не чужой, не Винтер, а свой собственный. Он поднимался откуда-то из глубины, смешивался с запахом пота, с запахом дивана, с запахом ночи за окном. Это был запах женщины, которая хочет. Которая не может не хотеть. — Винтер… — голос Карины сел. Не на высокой ноте — на той, где воздух заканчивается и остаётся только вибрация в горле. — Я знаю, — ответила Винтер, не поднимая головы. — Я чувствую. Она чувствовала. Как напряглись бёдра Карины, как мышцы живота сокращаются в такт её движениям, как пульсирует клитор под языком, как всё тело Карины превращается в одну сплошную точку — горячую, влажную, живую. Карина зажмурилась. Мир исчез. Не стало ни гримёрки, ни запаха лимонов, ни тиканья часов за стеной. Осталось только чувство — нарастающее, тягучее, как карамель, которую тянут в разные стороны, и она становится тоньше, прозрачнее, вот-вот порвётся. Винтер ускорилась. Язык двигался быстрее, пальцы (когда она успела их добавить? Карина не заметила) скользнули внутрь — сначала один, потом второй. Они двигались не синхронно с языком, а вразнобой, и этот диссонанс, это несовпадение заставляло тело Карины конвульсивно сжиматься. — Я сейчас… — выдохнула она. — Позволь себе. Оргазм начался не внизу. Он начался в горле — спазм, который Карина подавила, закусив губу. Потом он скатился вниз, в грудь, и там разлился жаром. Потом в живот — мышцы сократились так сильно, что Карина сложилась пополам, насколько это было возможно с руками Винтер между ног. А потом — в пах. Мощный, долгий толчок, который выжал из неё звук, похожий на всхлип. Следующий — слабее, но длиннее, он прошёл по бёдрам, заставив их дрожать. Третий — уже не толчок, а пульсация, ритмичная, как сердцебиение, затухающая с каждым ударом. Винтер не убирала язык. Она ждала, пока последняя пульсация стихнет, пока бёдра перестанут дрожать, пока дыхание Карины выровняется — от частого к глубокому, от глубокого к почти нормальному. Потом она поднялась. Легла рядом. Прижалась всем телом, уткнувшись носом в шею Карины. — Как ты? — спросила она. Карина не могла говорить. Она просто обняла Винтер в ответ, чувствуя, как их тела — мокрые, горячие, липкие — прилипают друг к другу. Слышала, как за стеной кто-то ходит. Как работает вентиляция. Как тикают часы. И как бьётся сердце Винтер — быстро, неровно, в унисон с её собственным. Карина провела рукой по её волосам — влажным, спутанным. Винтер выдохнула ей в шею — тёплым, прерывистым воздухом. — Я чувствую, — сказала Карина. — Что? — Что мои трусы промокли насквозь. И они даже не на мне. Винтер усмехнулась — тихо, в её кожу. — Я тоже. Ты вся на мне. Они лежали в темноте, переплетясь телами, и в этой тишине не было ничего, кроме них. Кроме этого запаха. Кроме этого тепла. Кроме этого мгновения, которое не нужно было называть никакими словами. — Винтер, — позвала Карина. — М? — Ты знаешь, что мы будем делать завтра? — Знаю. — Винтер уткнулась носом в её плечо. — Встанем. Пойдём на завтрак. НинНин будет смотреть на нас странно, а Жизель — подмигивать. — А потом? — А потом? — Винтер подняла голову. — А потом мы будем вместе. Тайно. Или не тайно. Как решишь. — А если я решу не тайно? Винтер посмотрела на неё долгим взглядом. — Тогда приготовься. Будет шумно. Карина улыбнулась. — Я люблю шумно. Они уснули в обнимку — на старом диване, под выключенной неоновой вывеской, под запах картонных лимонов, который теперь казался им самым сладким в мире.

***

Свет пробивался сквозь жалюзи — жёлтый, утренний, совсем не неоновый. Карина проснулась от того, что кто-то водил пальцем по её губам. — Ты не спишь, — пробормотала она. — Не сплю. — Винтер лежала рядом, опираясь на локоть, и смотрела на неё. — Смотрю на тебя. — Сколько времени? — Полвосьмого. НинНин уже прислала сообщение. — Что она написала? — «Я всё знаю. Поздравляю. Эри-онни сдала вас с потрохами». Карина села, потянулась. Всё тело болело — мышцы, спина, шея. Но это была хорошая боль. — И что ты ответила? — «Отвали. Мы спим». — Жёстко. — Я учусь у тебя. Они сидели на диване, голые, растрёпанные, покрытые засосами и следами от ногтей, и смотрели друг на друга. В свете утра Винтер была другой — не загадочной, не сценической, а просто красивой. По-человечески красивой. — Джимин, — сказала Винтер. — М? — Спасибо. За вчера. За сегодня. За то, что ты есть. — Не за что. — Есть за что. Ты сделала меня счастливой. Карина притянула её за затылок и поцеловала — в лоб, как ребёнка, как самого родного человека на свете. — Ты сделала меня счастливой первой, — сказала она. — Помнишь? Когда принесла мне чай во время болезни. — Я просто принесла чай. — Это был не чай. Это было «я вижу тебя. Ты не одна». Винтер закрыла глаза. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я тоже. Они ещё немного посидели молча. Потом Винтер встала, натянула майку, поправила волосы. — Идём? — спросила она, протягивая руку. — Идём. Карина взяла её руку. Сжала. Встала. — Минджон. — Ау? — А лимоны всё-таки пахнут пластиком. — Знаю, — Винтер улыбнулась. — Но теперь мне всё равно. Они вышли в коридор, и он встретил их запахом кофе, голосами НинНин и Жизель, которые спорили о том, кто должен оплатить доставку завтрака. Обычное утро. Обычная жизнь. Которая вдруг перестала быть обычной.

***