Последний Гвоздь

Снег валил стеной — густой, мокрый, февральский. Такой, что в трёх шагах не видно собственной руки, не то что дороги. Северный тракт давно замело, и путник уже всерьёз подумывал лечь под ель и ждать, пока кто-нибудь найдёт его окоченевшее тело. Желательно весной. Поэтому когда из белой пелены проступил тёплый янтарный свет, он сначала не поверил. Потом различил очертания крыши, трубу, из которой валил густой дым, и вывеску, раскачивающуюся на ветру. «Последний Гвоздь» — гласила надпись, вырезанная грубыми рунами по дереву. Ниже — изображение кованого гвоздя, обвитого змеёй. Дверь поддалась с трудом, и путника окатило волной тепла, запаха жареного мяса, хвои и чего-то ещё — пряного, незнакомого, от чего сразу закружилась голова. Он замер на пороге, хлопая ресницами, с которых капал растаявший снег. Трактир был неожиданно большим изнутри. Низкий потолок с тёмными балками, каменный очаг в полстены, в котором весело плясал огонь. На полках вдоль стен теснились глиняные бутыли, пучки сушёных трав и какие-то мутные склянки, в которых что-то слабо светилось. У окна, присыпанного снегом снаружи, сидел ворон — большой, чёрный, с блестящими глазами-бусинами. Он повернул голову на вошедшего и, как показалось путнику, усмехнулся. — Закрывай дверь, — произнёс голос. — А то весь уют выдует. А я, знаешь ли, не для того миры перекраивал, чтобы теперь мёрзнуть. Путник вздрогнул и обернулся. За стойкой стоял мужчина. Высокий, неестественно высокий, с узким лицом и острыми скулами, которые, казалось, могли резать бумагу. Длинные волосы — не рыжие, нет, а глубокого красного цвета, как старый рубин или вишнёвый сок — были небрежно перехвачены кожаным шнурком на затылке, но несколько прядей выбились и падали на лоб. На бледной коже носа и скул рассыпались бледные веснушки — странные, почти детские, совершенно не вязавшиеся с пронзительным взглядом зелёных глаз. Глаза были подведены чёрным, и от этого казались ещё ярче, ещё опаснее. Короткая бородка — только на подбородке — была ухожена до совершенства. Одет незнакомец был в тёмную тунику из дорогого бархата с золотой вышивкой по вороту — скандинавские узлы, змеи, руны. Выглядел он при этом не как трактирщик. Скорее, как король в изгнании. Или как тот, кто королей свергает. — Я... — начал путник и осёкся. — Я замёрз. И заблудился. Можно мне просто... — Поспать у огня? Съесть тарелку похлёбки? Выпить чего-нибудь согревающего? — мужчина растянул губы в улыбке. Улыбка была ленивой, кошачьей, и от неё почему-то хотелось проверить, на месте ли кошелёк. — Можно. У нас, знаешь ли, именно этим и занимаются. Трактир называется. Слыхал когда-нибудь? Он говорил с лёгкой насмешкой, но не злой. Скорее, как человек, который привык развлекать себя разговорами с теми, кто заведомо глупее. Путник стянул мокрый плащ и неловко повесил его на крюк у двери. — Сколько я вам должен? — спросил он, уже доставая кошелёк. — Заплатишь, когда соберёшься уходить, — отмахнулся красноволосый. — Если соберёшься. Некоторые, знаешь ли, задерживаются. Он бросил короткий взгляд куда-то в угол зала. Путник невольно проследил за его взглядом и вздрогнул: в углу, в глубоком кресле, сидела женщина. Она была так неподвижна, что он принял её за статую или тень. Высокая, с тёмно-каштановыми волосами, рассыпанными по плечам, и острыми, как у хищной птицы, скулами. Глаза — ярко-голубые, прозрачные, как лёд над горным озером, — смотрели прямо на него. На ней была тёмно-синяя туника, перехваченная кожаным корсетом, и высокие сапоги. Она сидела, закинув ногу на ногу, и в пальцах её правой руки лениво вращался маленький нож с костяной рукоятью. — Лив, — произнёс красноволосый, не оборачиваясь, — прекрати пугать гостя. Он и так едва не замёрз. Ему нужен суп, а не сердечный приступ. Женщина — Лив — едва заметно улыбнулась уголками губ. Нож исчез в ножнах на бедре быстрее, чем путник успел моргнуть. — Я не пугаю, — сказала она негромко, и голос у неё оказался низкий, с хрипотцой. — Я оцениваю. — И как? — Пока живой. Посмотрим, что будет утром. Путник нервно сглотнул. Красноволосый хмыкнул и жестом указал на стол у очага. — Садись. Сейчас принесу ужин. И не обращай внимания на мою жену. Она у меня воин. Бывший. Или не совсем бывший — тут зависит от того, захочет ли кто-нибудь напасть на трактир. Обычно не хочет. — А вы... — путник осмелился задать вопрос, который вертелся на языке с первой секунды, — вы кто? Красноволосый обернулся через плечо. Огонь камина отразился в его зелёных глазах, и на мгновение путнику показалось, что зрачки у него не круглые, а вертикальные. Как у змеи. Или как у козла. Или как у того, кто старше этого мира. — Я? — переспросил мужчина, и в его голосе прорезалась та самая интонация, с которой говорят о чём-то очень простом и одновременно бесконечно сложном. — Я трактирщик. А это — «Последний Гвоздь». Лучшее место на всём побережье. Добро пожаловать. Он повернулся к очагу, и путник готов был поклясться, что огонь на секунду вспыхнул ярче, словно приветствуя хозяина.

***

Ночью путник долго не мог уснуть. Не из-за холода — в комнате было тепло, а перина оказалась на удивление мягкой. И не из-за шума — за окном по-прежнему выл ветер, но здесь, внутри, стояла почти звенящая тишина. Он не спал, потому что думал. Думал о странной паре, которая держит трактир на краю мира. О красных волосах и зелёных глазах. О женщине с ножом и спокойным, оценивающим взглядом. О вороне, который, кажется, наблюдал за ним весь вечер. И о том, что, когда он, уже поднимаясь по лестнице, обернулся, трактирщик и его жена стояли у камина, спина к спине, и держались за руки. Их пальцы были переплетены — крепко, надёжно, как будто они держали друг друга над пропастью. И трактирщик тихо сказал: — Ещё один. А она ответила: — Он не опасен. — Знаю. Но от него пахнет старой магией. Той, что с Востока. Той, что мы не успели добить. — Разберёмся утром. — Как всегда. И они замолчали. А путник поднялся в свою комнату и теперь лежал, глядя в тёмный потолок, и думал о том, что «Последний Гвоздь» — очень странное название для трактира. Словно это место — и правда последнее. Последний гвоздь, вбитый в крышку гроба старого мира. Или первый гвоздь в фундаменте нового. Он почти заснул, когда услышал это. Тихий звук. Стеклянный звон. Как будто кто-то коснулся пальцем края бокала. Он открыл глаза и повернул голову к окну. Там, в тёмном стекле, отражалась комната. Кровать. Одеяло. Его собственное лицо — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. И его отражение ему подмигнуло. Путник закричал. Но за окном по-прежнему выл ветер, и никто его не услышал.