Кровь на линии

Дверь за Фуюми закрылась на удивление тихо - настолько тихо что лёгкий ветерок подхватил и унёс звук в закрывающийся проём. Мягкий, почти неуловимый щелчок послышался за спиной Странный и до того неожиданный для уха, что девушка застыла на месте. Откуда в этом месте взялся такой ласковый звук, было неясно. Петли не приводили в порядок с самого заезда, им никогда не уделяли должного внимания. За все годы, что она помнила, дверь ни разу не закрывалась беззвучно. Она всегда выдавала её, стоило Фуюми только решиться свалить Едва пальцы касались ручки, та начинала предательски скрипеть. Каждый раз девушка инстинктивно вжимала голову в плечи и заранее морщилась. Прокрутив в памяти все прошлые побеги и то, чем они обычно заканчивались, она тянула створку на себя, уже наперёд зная: стоит двери распахнуться и гул разнесётся по всему дому. Может именно поэтому отец их не чинил. Слишком уж удобной и полезной была эта неисправность. Действительно, зачем смазывать то что орёт не хуже любой сигнализации? Петли раз за разом предавали любого негодяя, осмелившегося ослушаться установленного порядка. Едва кто-то из детей касался двери, она взрывалась воем раньше, чем они успевали рвануть на улицу. Фуюми хорошо знала: сразу после этого в глубине дома раздадутся тяжёлые шаги и сухой треск пламени на его бороде. Сирена заставляла папашу лишний раз проверить, кого там принесло. Сложно было предугадать, каким он предстанет на этот раз: иногда выходил с ленцой, не вынимая рук из карманов, иногда уже на взводе, и воздух вокруг начинал дрожать от жара ещё до того, как он открывал пасть. Из кабинета или тренировочного зала он всегда появлялся по-разному, но всегда одинаково опасный. А дальше, в зависимости от настроения, решал, что делать с нарушителем. Варианты у отца были, и их хватало, чтобы отбить желание не то что выходить в неположенный час, даже смотреть в сторону двери. Первым и самым привычным вариантом была порка. Уже заезженная и приевшаяся, обычно использовалась, когда отец был слишком уставшим. Он прибегал к ней, когда возвращался домой после патруля выжатый и злой Удивительно, но именно в такие моменты, когда любой нормальный человек рухнул бы без сил, у него откуда-то просыпалась звериная сила. Отец брал ремень или первое что попадалось под руку и начинал размеренно вбивать урок в тело. Он никогда не переступал последнюю черту, за которой увечья оставались навсегда, но ходил по самой грани, словно дразня её. Синяки и кровоподтёки распускались по коже однако кости чудом оставались целы, а внутренности нетронутыми. Даже у него был свой предел хотя верилось в это с трудом. Казалось, ещё один удар и детский разум погаснет, а папаша,сорвавшись сделает что-то непоправимое. Но к счастью этого никогда не происходило. Он неизменно останавливался за миллиметр до катастрофы. Даже побои были расписаны посекундно, и от этого становилось только хуже потому что ты понимал: он полностью себя контролирует и осознаёт каждое движение. Когда всё заканчивалось, отец выпрямлялся, разминая затекшую кисть, и выходил вон не проронив ни слова. А скорченный наказанный оставался на полу, пытаясь заново научиться дышать или хотя бы оценить насколько всё плохо. После порки не удавалось сесть без боли минимум неделю, приходилось спать на животе, вздрагивая от каждого шороха и ловить спиной фантомные отголоски ударов всякий раз когда смотришь на проклятую дверь. Вторым вариантом был огонь. Если порка казалась приевшейся рутиной то пламя пугало по-настоящему. Даже больше, чем побои. Если порка оставляла синяки, которые со временем желтели и сходили, то огонь оставлял напоминания надолго, иногда навсегда. Когда настроение отца было паршивым, особенно после патрулей, где Всемогущий снова обошёл его в сводках и собрал все лавры, он выбирал именно этот метод. Ни капельки не сдерживался. Но даже в ярости у него имелись свои извращённые правила. Он никогда не жёг в полную силу он не хотел убить или серьёзно ранить,всё-таки сын или дочь-инвалид ему были ни к чему. Он искусно рассчитывал силу и температуру. Знал, как сделать так, чтобы ожог мучительно заживал за две недели, но не превращался в уродливый рубец на всю жизнь. И всё же несмотря на идеальный контроль случались неизбежные проколы. Иногда подводила усталость: после тяжёлого дня руки дрожали чуть заметнее, а пламя выходило чуть горячее. Иногда из-за самого ребенка, который дёргался в последний миг, пытаясь увернуться от боли, и ожог ложился не туда, куда метил отец. Ожог вдруг оказывался чуть глубже, чем планировался, краснота не спадала ни через день, ни через три, мази не помогали, и этого было достаточно, чтобы у окружающих начали закрадываться вопросы с подозрениями. Даже дети, которые из последних сил пытались скрыть жгучую боль, ломались. Сами того не осознавая, они начинали трястись и падать в обморок, а лицо искажала такая гримаса, что никакая выдержка не могла её спрятать. Даже Шото, самый молчаливый из всех, однажды застонал в голос. И тогда выбора не оставалось приходилось везти их в больницу. Отец делал всё молча: сам усаживал детей в машину, по дороге вдалбливая в маленькую голову очередную неправдоподобную байку. До больницы ехали молча. Обычно после такого не хотелось разговаривать, да и говорить было невозможно, он нарочно выкручивал музыку на полную, так что даже проезжающие мимо машины казались бесшумными. В больнице сам заполнял бумаги, даже не поднимая головы на врача, и ставил в конце свою размашистую, невозможную для повторения подпись единственное что вырывалось из-под контроля. Всё это время его лицо оставалось каменным, а в глазах играло плохо скрываемое раздражение, будто это дети его подвели и были виноваты в том, что не смогли вытерпеть как следует Будто они были обязаны молчать до последнего, не беспокоя уважаемого обогревателя. Сами лечили раны и бинтовались и всё ради того, чтобы не тревожить его. Извините, что не получалось молчать, хотя в обмороке молчали все без исключения, даже без немого плача и стонов. Там вообще было не до слов, обычно боль была такая, что сознание переставало отвечать и гаснуло. Но твоё сраное пламя почему-то никогда не гасло, даже на похоронах Тойи оно продолжало гореть, будто смерть собственного ребенка только добавила сил. Бросила дров в ту бесконечную, ненасытную печь, что пылала у отца внутри всегда. После смерти Тойи отец с тренировками стал только жестче. Будто мстил оставшимся за то, что они выжили. Казалось, отец решил: раз тот не выдержал, что аж сгорел дотла, значит эти должны стать крепче и понять что бывает с теми, кто не дотягивает. Но, если честно… расклеились все до единого. А это только заводило его ещё сильнее. Он гонял всех без исключения и разбора, даже свою бесполезную дочь, делая это с особым остервенением. Извини же блядь что не могли сами залечить следы от твоего пламени на коже без посторонних глаз. Мы твою жопу покрываем каждый раз когда заходим в кабинет врача. Как смеешь ты стоять и быть недовольным? Как ты смеешь строить эту недовольную мину будто жертва здесь ты? Фуюми никогда бы не осмелилась сказать ему это в лицо, лишь жгла взглядом его прямую, обтянутую до ужаса выглаженной рубашкой спину и пыталась прожечь ткань насквозь. Добраться до самого сердца, заглянуть в него или хотя бы убедиться что оно там вообще есть. Казалось ещё чуть-чуть и стёкла её очков треснут от напряжения, пойдут трещинами от бессильной ярости. Каждый раз, когда отец выплывал из кабинета, лишь для вида на ходу приобнимая дочь и натягивая свою дежурную лыбу для персонала, она мысленно прокручивала всё это. Ох и богата же была её голова на ругательства. Сама поражалась, откуда в ней столько грязи. Откуда эти проклятия брались? Сами рождались где-то в темноте разума, или она всё-таки подцепила их от кого-то? Скорее от самого отца, в те редкие моменты когда маска спадала с него, он умел жалить словами так, как никто другой. Смысл некоторых выражений ещё долго не укладывался у неё в голове. До самого дома приходилось гадать, перекатывая их на языке, пока мысли не переключались на что-то другое, более важное и глобальное Стоило переступить порог и в голову лезло совсем иное, бытовые проблемы если их вообще можно так назвать. Скорее - выживание. Кха… собственно сейчас не об этом. На приёмах у врача папаша никогда не выходил из кабинета. Он стоял у двери, скрестив руки на груди и проверял не сдадут ли его на этот раз. Смотрел исключительно на дитë мысленно одним лишь давящим взглядом передавая то что требовал: "Только попробуй. Только пискни лишнего и ты знаешь, что будет". Лично сама Фуюми молчала, изредка вставляла свой голос, и то он выходил неуверенным, сильно дрожал, отчего отец заметно напрягал челюсть. Но дрожала она вовсе не от страха перед дядькой в халате, а от ненависти. Ненависти к тому что не может рассказать правду и наказать ублюдка, который требовал называть себя отцом. В голове уже на автомате прокручивалась заученная легенда и ждала своего звёздного часа, пока всё внимание было приковано к его позе. Всем своим видом она кричала о колоссальном напряжении, каждый раз как в первый. Глаза без труда улавливали и цеплялись за сильно сжатые челюсти и не менее напряжённые пальцы, впившиеся в бицепсы скрещённых рук. Только эти детали выбивались из общей картины; всё остальное не поддавалось взгляду, хоть тресни. Отец прекрасно умел прятать напряжение и казаться нормальным. В глазах посторонних он был героем, слегка уставшим после патруля, но искренне встревоженным за состояние дочери. Вот только всё это было лишь жалкой наигранной игрой. Фуюми читала её с лёгкостью, как зачитанную до дыр книгу. Воняло фальшью за километр, она лезла отовсюду, даже между паузами в словах. Сама Фуюми давно перестала удивляться этой лжи. Но не переставала удивляться другому: почему остальные не видят ЭТОГО? Почему никто не замечает того, что для неё было очевиднее света в ночном окне? Приглядись хоть кто-то внимательнее и он бы увидел, должны были увидеть, но нет, их это вполне устраивало. А если бы и заметили то что с того? Фуюми не удивилась бы, обнаружив что им попросту плевать, что они продолжают верить в иллюзию героя, потому что так проще. Красивая картинка намного проще, ее так удобно не замечать. Им было проще не задавать лишних вопросов, делать вид будто фальшивая картинка и есть правда. Гораздо проще, чем ссориться со вторым номером рейтинга и лезть в чужую семью, признавая, что мир устроен совсем не так красиво, как показывают по телеку. И это пожалуй бесило Фуюми даже больше, чем сама игра обогревателя. Да бля папашка мог стоять посредине комнаты, набитой под завязку с челюстями сжатыми до скрежета и пальцами, впившимися в предплечья до синяков и никто бы не заметил. Им всем было удобно и выгодно… а ЕЙ ВОВСЕ НЕТ. Хотя, на счастье Фуюми и на добавку к её почти умершей вере в человечность, иногда попадались единицы. Редкие и исключительные смельчаки в своём роде, которые не отводили глаз и не делали вид что всё в порядке. Они осторожно прощупывали почву вопросами и не удовлетворялись первым попавшимся "всё нормально",не кивали поспешно лишь бы замять тему или заткнуться. Фуюми уже забыла каково это когда кому-то есть до неё дело. Когда кто-то готов тратить на НЕЁ время и нервы. Даже становилось неловко от такого пристального взгляда на её руки. Такой врач задерживал взгляд чуть дольше на её царапках, и легенда под его глазами становилась жалкой и ломалась, в них читалось полное понимание что причина не в неловком падении с лестницы, а в человеке который стоит сзади неё и буравит её белоснежный затылок. Фуюми мямлила заученные слова всё тише и неувереннее, сама переставала верить в то что говорила. Под этим тёплым взглядом ложь оголялась до невероятного абсурда. Ну как можно было поверить, что эти отметины всего лишь дело случая, часть какой-то очень хорошо выстроенной и совершенно нереальной ситуации? А потом врач мягко спрашивал, глядя только на Фуюми и в тот миг казалось что они оставались в комнате вдвоём, без черта, притаившегося в углу. Не ища обходных путей, он говорил: - Фуюми, это точно был несчастный случай? Здесь тебя никто не тронет. Очень, ОЧЕНЬ СМЕЛО, настолько что даже лицо папаши перекашивалось от возмущения. УУУУУУ Да ну! Неужели свершилось! Прикинь хоть кто-то заметил трещины и нестыковки в твоей тупой роже. Сейчас всё вскроется, и все узнают правду, и ты вылетишь отсюда прямо на своём огне. И в этот момент в её глазах загорался огонёк. Крохотная искра ещё теплилась где-то в глубине зрачков, настолько маленькая что чудилось будто трепетное пламя спички намного больше и живее. Под этим взглядом влияние отца немного спадало. Не исчезало магическим образом,он по-прежнему дышал в затылок и в любую секунду мог оборвать разговор,но его хватка заметно слабела. Словно чужое понимание растапливало лёд, в который была закована её воля. Фуюми вдруг чувствовала что может впервые за долгое время вздохнуть полной грудью, и тело на мгновение расслабляло свой тугой узел. БЛЯДЬ, ну наконец-то, неужели, неужели сейчас. Но почти сразу после этого они сдувались… это никогда не длилось долго, всего пару секунд, и реальность обрушивалась обратно, стоило отцу сделать шаг к ней. Надежда умирала от одного прикосновения его руки к плечу, казавшейся сейчас особенно тяжёлой. Достаточно было одного жестокого ответа и почти вся протянутая помощь, все осторожные вопросы, в которых было куда больше глубины, чем у обогревателя, разбивались вдребезги об него, его лицо и идеально выверенные ответы, которые работали на всех приёмах без сбоя, сработали и на этом. Да и предъявить им было нечего. В синяках, которые по словам отца и самого ребенка были получены по вполне нормальной причине, не было ничего существенного. Ну да, они были идеально симметричны и прекрасно ложились, прячась под одеждой. Но разве это доказательство? Врач бы не смог объяснить главному, что подозревает героя номер два в бытовом насилии из-за детских глаз. Слишком недостаточно и мало нихрена бы он не доказал, а лишь опозорился, не донёс бы правду до других. Его бы просто не стали слушать, вот и всё. Отец прекрасно понимал это и активно пользовался своим блестящим авторитетом, когда что-то шло не так, прикрывая любые обвинения снисходительным: "Ох, да у неё просто богатое воображение". После этого он всегда немного расслаблялся,авторитет у него был и был непробиваемым. Папаша никогда не повышал голоса на окружающих, только на тех с кем имел постоянный контакт, но казалось что он вот-вот сорвётся на крик. Он говорил с такой интонацией, которая совершенно не вязалась с натянутой улыбкой. И врач само собой отступал. А кто бы не отступил? Фуюми хотелось верить, что отступают они вовсе не из-за трусости, а по совсем иной причине. Но она понимала возможно и из-за страха тоже. Да чего уж там не возможно, а точно. Спорить с её отцом могли бы только заядлые самоубийцы, те кто давно утратил всякий смысл в жизни и в самом существовании, кто разочаровался во всём, где только мог и испытал на себе каждую мыслимую боль, сколько бы её ядовитых разновидностей ни существовало. Только такие,выжженные изнутри дотла рискнули бы продолжить спор, не взирая на высокий риск сгореть прямо в этом кабинете, который стал бы их могилой. Остальные же слепо доверяли папаше потому что система была совсем не на их стороне. Против героя не попрёшь, и его слово весило больше чем синяки и ожоги на теле ребёнка вместе взятые. Дальше они продолжали делать свою изначальную работу, но сидели тихо словно старатель уже выжег им язык, а за ним и всю оставшуюся гордость. Голос становился профессиональным, лишённый той былой теплоты, что звучала минуту назад. Теперь он просто выписывал мази и рекомендовал покой. Огоньки в глазах девочки сначала остывали, а потом гасли. После обработки ран Фуюми молча вставала с кушетки, полностью опустошённая. Тугие бинты белели на руках. Физические следы заклеили и присыпали чем-то холодным, но внутри становилось только хуже: там появлялись новые раны, разрастались старые и из них словно кровь вытекала надежда и остатки сил. Как всегда… спасения не случилось, и она снова промолчала, ни одного слова правды не сорвалось с губ. Да что бы изменилось, серьёзно? Врач уже принял решение засунуть язык куда подальше и включить полнейший игнор. Может… Ну чисто теоретически, проблема в ней? Может стоит перестать молчать и на следующем скором приёме, если верить настроению отца выдать сказать правду? Она повторяла это каждый грёбаный раз, но попытки так и не случались. Слова как всегда болезненно застревали в горле и единственное что выходило наружу, была дрожь от одинаково напряжённого взгляда сверлившего макушку. Ну, суки, ничего… Сегодня у неё будет такая попытка, что никакой врач добрый или такой же холодный, как обогреватель не сможет ей помочь. Настолько чистая, что даже Всемогущий наверняка опоздает, получив единственный провал в своей карьере. Интересно Как это будет выглядеть СТО ПРОЦЕНТОВ ЖАЛКО Интересно, какое будет у него выражение лица когда он узнает его информаторы всего лишь верные псы на коротком поводке, который сдавливает не только горло, но и их язык вместе с полномочиями. Будут судорожно подбирать слова боясь сказать хоть что-то лишнее. Любой неверный звук хоть как-то затрагивающий эту тему и можно вылететь с работы быстрее, чем договоришь фразу. Про семью Старателя вообще запрещено говорить, стоял строжайший запрет под страхом немедленного увольнения. Отец им доходчиво объяснил: кто заикнётся, того не должно быть ни в сфере, ни где-либо поблизости. Отец легко мог внести любого сотрудника во все возможные чёрные списки на несколько районов вперёд. Фуюми чуть склонила голову набок, представляя. Картина вызывала лишь издевательскую улыбку. Даже забавно было вообразить как взрослые мужики, обливаясь холодным потом и заметно дрожа, мямлят и глотают окончания, пытаясь доложить что дочурка всемогущего шефа что-то с собой сделала. С каждым воображаемым кадром её улыбка становилась только шире. Жаль, что она не увидит. Сорвётся ли он с патруля и понесётся в старый район? Прилетит ли в эту богами забытую дыру, куда сто лет не заглядывал? Прервёт ли свой ВАЖНЕЙШИЙ патруль ради неё или что вероятнее забьёт хер, даже не поведя бровью? Махнёт рукой и останется среди своих важных бумажек, делая вид что ничего особенного не случилось. Она почти надеялась на второе Потому что если он не приедет значит она выиграла. Ура, лотерея без проигрыша, как мило. А если приедет… что ж, пусть узрит итог своего воспитания во всей красе, если конечно увидит её за медицинской белой накидкой. Правда увидит он лишь пустую оболочку, а сама Фуюми к тому моменту уйдёт так далеко куда ни одно отцовское оскорбление и проклинание не долетят. Кха кха Кха кха НИЧТОЖЕСТВО! НИЧТОЖЕСТВО! НИЧТОЖЕСТВО! НИЧТОЖЕСТО! УДАР JOIPADVi! НИЧТОЖЕСТВО! ПУУУУУСТОЕ МЕЕЕСТО! МУУУУУУУСОР! ! УДАР! ГРЯЯЯЯЯЯЗНАЯ ШАААААААВКА ОШИБКА! VDSJHBG! JHSDVFCBHDUVF! ```124! !Удар! ТЫ ДАЖЕ СДОХНУУТЬ ПО-ЧЕЛОВЕЧЕСКИ НЕ МОЖЕШЬ! !!!! МРАЗЬ! !!!! Позорище C7ZX [AMF9QU2R! -I91U890! Хуже чем твоя мамаша! ёсосф ъхс фтгфзх хздв фгп фсуезхфв е хлылрц! ДУМ9ЕШЬ, СУ0ЦФД – ЭТО 9ЛЯ ТАК4Х, КАК ТЫ? ЗНА4ИТ, ТЫ 3ЩЕ ТУ9ЕЕ, ЧЕМ Я ПР0Д1ТА3ЛЯЛ. ЭТО Д3Я СИЛЬНЫХ. А ТЫ М1СОР, КОТОРЫЙ Д2ЖЕ УБР4ТЬСЯ ЗА СОБОЙ НЕ В С7СТОЯН6И. СЛ5БАКИ ВР8ДЕ ТЕБЯ ТОЛ1КО НОЮТ, НО Н78КОГДА НЕ РЕ41АЮТСЯ. УДААААААР КхаКха кхакха Фуюми вздрогнула, а сердце подлетело к горлу. Она зажмурилась, прогоняя знакомый, отец сегодня не говорил этого вслух, вообще ничего не сказал перед патрулем, но его слова давно поселились внутри паразитами и просыпались в самый неподходящий момент Она шумно выдохнула, пытаясь унять внезапный кашель и нарастающую дрожь, прижала ладонь к груди и спустя несколько минут вернула себя в реальность. - Э-э-э… Так о чём это я?пробормотала она, с усилием сглотнув тяжёлый комок. Она не отрицала что это наверное было сердце. Взглянув на дорогу уже осмысленнее, продолжила: - Ах да. Тот врач… После обработки ран Фуюми молча вставала с кушетки, полностью опустошённая. Бинты белели на руках. Физические следы заклеили и присыпали чем-то холодным, но внутри становилось только хуже: появлялись новые раны, разрастались старые, из них словно кровь вытекала надежда и остатки сил. Она механически поднималась с кушетки, поправляла рукав, пряча то что и так уже все видели и грустно выходила из кабинета. У двери всегда оборачивалась, бросая на врача последний взгляд. Короткий,но в нём было всё, там хранилась вся недосказанность. И стоял немой вопрос, прозрачный до жути: "Ты ведь понял, да? Ты всё увидел. Увидел и промолчал. Какой же ты гад А врач отвечал ей таким же полностью понимающим взглядом. В его глазах как и у девочки читались слова, которые он возможно скажет напарнице на перерыве, когда будет полностью уверен что старатель исчез, что его запах и висящая в воздухе аура рассеялись когда станет безопасно. Глаза, полные понимания того что происходит в этой семье и что скрыто. Фуюми смотрела без укора, а с каким-то почти угасшим пониманием. Пожалуй, назвать его гадом значило бы солгать самой себе, а врать себе Фуюми разучилась давно. Но при всём при этом она абсолютно не винила их. Всех тех кто отводил взгляд. Винила разве что себя за молчание и папашку само собой за всё остальное. Она прекрасно понимала их трусость и даже ловила себя на мысли что та по-своему простительна. Окажись она сама на их месте, глядя на чужую но за несколько минут ставшую почти родной израненную девчонку, чей отец способен испепелить любого, она бы сделала то же самое. Тоже сделала бы вид что всё в норме, молча заклеила раны пластырем и отпустила обратно в ад, утешившись мыслью что это не её дело. Она понимала, что ей никто не поможет, просто потому что так устроен мир. На этой гнилой планете герои были неприкасаемы, а их дети выступали всего лишь расходным материалом. В таком мире правда не стоила того, чтобы ради неё строить из себя героя, которым врач вовсе не являлся и рисковать карьерой со спокойной жизнью К тому же у него связаны руки. С одной стороны клятва, которую он не зря учил и давал, вперемешку с вовсю играющей совестью и детскими глазами напротив, полными мольбы. С другой система, раздавившая бы его в два счёта, посмей он пойти против героя. Одно заявление и его без объяснений вышвырнут из профессии. Одна жалоба и не видать ему ни работы, ни прежней жизни. Да и скорее всего у него семья такие же мелкие как она сама плюс не закрытая ипотека. Он мог позволить себе быть героем только для них. Ясно понимая это, Фуюми будто в один миг прочитывала его мысли и одаривала безмолвным "я-тебя-понимаю-и-не-сужу" пока врач старательно отводил взгляд, пряча за ним ту же мысль. С такими мыслями она выходила за дверь. Вернее её выталкивали, даже не давали сделать это самой. Отец грубо коснулся её плеча и не церемонясь разворачивал корпус к заранее открытой двери, прекращая этот странный невербальный контакт. Потом раскрытой ладонью толкнул в спину в коридор. Ладонь жёстко ложилась между лопаток и Фуюми едва не спотыкалась о порог, но удерживалась на ногах, сосредоточив внимание перед собой. Уже взявшись за ручку и почти шагнув в коридор, она опустила взгляд туда, где на белом халате поблёскивал аккуратный бейджик. И только сейчас она удосужилась узнать его фамилию, хотя бы попытаться запомнить. Ведь он был из того редкого десятка, что пытались ей помочь, пусть и безуспешно. Аккуратные тёмные буквы выводили имя на глянцевой поверхности, переливаясь на солнце под слоем лака: ХОМУРА ИТО - Мх-х… - выдохнула она себе под нос. - Знакомая фамилия. А ведь реально, что-то смутное вертелось на языке. Но Фуюми отмахнулась почти сразу: наверняка она просто себя накручивает. Скорее всего, это просто название какого-нибудь магазина, мимо которого они проезжали. Было ещё много вариантов, ничуть не хуже: что-то вроде вывески на трассе или чьей-то фамилии из телевизора. Мало ли на свете людей с фамилией Ито. Она пообещала себе запомнить, но выйдя за дверь, бейджик сразу начинал стираться из памяти как она и предсказывала. Сотрётся совсем, стоит только переступить порог дома. Несмотря на все ограничения, наказания и риски, особенно отчаянные ребята которым повезло с комнатой на первом этаже выбирали окно если вообще решались на такое. Учитывая, что их ждало если увидят, разве одна прогулка стоила того? Ха, конечно, стоила. Остальным же приходилось держать язык за зубами. Одно неосторожное слово и можно было получить от старших так, что синяки добавлялись и от их кулаков, а удары до жути похожи на отцовские. Им оставалось лишь мысленно представлять как они вылезают из дома, а то и добираются до центральной дороги откуда видны все дома разом. Оттуда можно было глазеть на нормальную жизнь, а если повезёт даже перекинуться парой слов с недостойными через забор. Или что безумнее завести тайных друзей. Хотя какая там дружба? Она и с одногрупниками которых видит чуть ли не каждый день и ненавидит с самого первого дня не может просто заговорить Столько упущенных возможностей сблизиться и единственное, что в итоге выходило,успешно их профукать Не могла найти подход и общий язык за столько лет. А здесь в лучшем случае раз в месяц так ещё и ночью. И как в таких условиях держать контакт? Пообщались один день, а потом только и остаётся что отмахиваться. "Меня отец не выпускает гулять" звучало бы чаще, чем имя собеседника. На второй такой отмазке тебя кинут, Фуюми знала это по себе и перестанут общаться, выкинут из круга и ты опять останешься один в этом болоте, которое утопило тебя уже по горло. Все так делали и они бы поступили так же, случись им оказаться по ту сторону забора Старшие не горели желанием брать младших с собой. Они тусили только с ровесниками в недосигаемом как говорил отец, опасном городе. Возиться с мелюзгой никто бы не стал, ещё бухие потеряли бы их где-нибудь. Тем более шанс спалиться выше, а получать за двоих старшаки ой как не хотели. После такого даже сил не осталось бы поднять руку и наорать на неуклюжую мелочь. Но сейчас всё это было неважно. Сейчас было непонятно другое: отчего дверь наконец заткнулась? Она лишь плавно вернулась на место и больше не издала ни звука. Ничего от неё, старой не осталось как и от самой Фуюми. Ха… сравнивать себя с дверью. Всё же ты реально тронулась кукухой, да, Тодороки? Но учитывая то, что она хотела собиралась сделать, так оно и было и она этого не отрицала. Лишь подчёркивала своей улыбкой и чувством облегчения: наконец всё это закончится и не будет больше ни-че-го. Полагаю, с самого рождения в ней был заложен лишь один конец. Тот, что никто из семьи Тодороки не смог бы совершить. Ну, конечно, они ведь все мужики… Но сейчас, впервые за много лет, Фуюми почувствовала что-то приятное в груди. Более того, оно не кололо и не болело, а лишь мягко разливалось в груди.