Осколок под ребром

Посвящается тем, кто знает, что любовь не выбирает сторону

***

Гермиона Грейнджер ненавидела глупость. Ненавидела обман. Ненавидела оставаться в неведении. Сейчас же всё это смешалось в один вязкий, тошнотворный ком. Она прекрасно помнила всё до седьмого курса. Маму, папу, первый поход в «Дырявый котёл», леденец с мятным вкусом на платформе 9¾. А вот сама война запоминалась урывками, будто кто-то очень талантливый и безжалостный порылся в её голове, вытягивая серебряными нитями Обливиэйта то, что казалось лишним. Выбирая, что оставить на память, а что выжечь начисто, оставляя после себя лишь звенящую пустоту. Гермиона помнила, как они уничтожали крестражи. Помнила холод палатки. Но внутри, прямо под солнечным сплетением, пульсировала тянущая, перманентная боль, похожая на осколок проклятого стекла. Она не давала сомкнуть глаз по ночам и затуманивала разум днём. Словно кто-то вырвал у неё сердце. И часть души заодно. Главная умница Хогвартса не понимала, в чём дело. А это бесило больше всего. Казалось, что она сходила с ума. Методично, маленькими шагами, но верно. Она уже даже морально настроилась на уютную палату святого мунго, поскольку другого объяснения своим ощущениям, Гермиона найти не смогла.

***

На восьмой год она вернулась назло всем: министерству, предлагавшему тёплое местечко, Рону, который неловко мялся на кухне «Норы», даже Гарри, который смотрел на неё слишком понимающе. Рядом были Джинни, Луна и Невилл. Гарри и Рон навещали почти каждые выходные. Всё было правильно. Почти нормально. Кроме двух вещей. Первое: Драко Малфой, который ранее ненавидел её всеми фибрами души, теперь был… дружелюбен. Сначала Гермиона ждала подвоха, проверяла тыл, но нет. Он молча подкладывал ей на завтрак свежие ягоды, тихо осаживал слизеринцев, когда те слишком громко шипели «грязнокровка», и однажды даже закрыл своим телом от летевшего из ниоткуда проклятия. — Спасибо, Малфой, — процедила она тогда. — Хотя я сама могла поставить щит. — Знаю, Грейнджер, — ответил он с каким-то странным, взрослым смирением в глазах. — Но я обещал. Кому и что он мог обещать? Ответов не находилось. Все это казалось какой-то глупой и очень изощренной шуткой. Второе: Холодная, безупречная леди Нарцисса Малфой, которая раньше смотрела сквозь Гермиону, теперь буквально пожирала её глазами. На церемонии закрытия суда над Люциусом, Нарцисса подошла к ней сама, спросила о здоровье, о головных болях, хотя откуда она могла знать про головные боли? И долго, с тоской сжимала её пальцы своей ледяной рукой. Гермиона не выдержала. Однажды в Хогсмиде она загнала Нарциссу в угол возле чайной «У мадам Паддифут». — Миссис Малфой. Что происходит? — выпалила Гермиона, чувствуя, как осколок под ребром разворачивается острее. — Почему вы смотрите на меня так, будто… Будто я… Даже не знаю что! Нарцисса вздрогнула. Всего на секунду на её лице появилось выражение такой неприкрытой, сырой боли, что Гермиона испугалась. — Мисс Грейнджер. Я обещала кое-кому заботиться о вас. — Кому? Гарри? — голос охрип. Нарцисса медленно покачала головой, поправила мантию и, прежде чем аппарировать, тихо, едва слышно, произнесла: — Она ждёт, мисс Грейнджер. Когда вы вспомните. По-настоящему. И исчезла с тихим хлопком. Сказать, что Гермиона почувствовала себя последней дурой, которую водят за нос ничего не сказать. После того разговора боль усилилась настолько, что по ночам она давилась криком в подушку. Она не понимала. Кто «она»? Кого, Мерлина ради, ждёт леди Малфой? Беллатрикс мертва, все это знают. Молли Уизли убила её, чтобы спасти дочь. Гермиона помнила этот момент. Помнила зелёную вспышку и крик. И от этого воспоминания у неё внутри всё переворачивалось. Но почему? Почему в груди тогда, в Большом зале, ей показалось, что рухнуло что-то большее, чем просто конец войны?

***

Отправной точкой стала Андромеда. Они пили чай на заднем дворе дома Тонксов, Тедди возился в траве, превращая погремушку в живого жука. Гермиона смотрела на ребёнка, который каждые пять минут менял цвет волос и чувствовала, как осколок под ребром пульсирует в такт её сердцу. — Тедди похож на неё, знаешь, — вдруг сказала Андромеда, не глядя на Гермиону. В её голосе не было тепла. Только усталость. Только правда, которую сцеживали каплями. — На кого? Андромеда усмехнулась, криво и жестко. Потянулась к своей чашке, но рука дрогнула. — Когда мы были маленькими, Белла читала заклинания по слогам, пока не выучивала идеально. Она ненавидела делать что-то плохо. Ненавидела, когда кто-то был лучше неё. Но если уж она влюблялась… — Андромеда наконец посмотрела Гермионе в глаза, и те показались Грейнджер страшными, чёрными, древними, полными горя. — Она сгорала заживо. И требовала того же от других. Тишина повисла тяжёлая, как намокшая штора. — Зачем вы говорите? — голос Гермионы сел. Она знала ответ. Знала ещё до того, как вопрос сорвался с губ. Но мозг отказывался верить. — Ты умная девочка, — Андромеда встала, одёрнула мантию. — Самая умная из всех, кого я знаю. Ты уже поняла. Просто боишься спросить и услышать слишком много. Она наклонилась к Гермионе, пахнущая старой магией и мятой. — Ступай к Нарциссе. Она обещала Белле показать тебе правду, когда ты будешь готова. И ушла в дом, оставив Гермиону одну с ползающим по траве Тедди и жуком, который давно уже сбежал.

***

Апрель 1982г. Поместье Малфоев.

Драко Малфой не хотел понимать. Он отказывался. — Ты сошла с ума, — сказал он, глядя на тётю Беллатрикс, которая стояла у камина в его кабинете. Одна. Без мантии. Без масок. С красными от слёз глазами. — Ты действительно сошла с ума, если думаешь, что я буду помогать тебе спасать Грейнджер. — Драко, — голос Беллы был ровным. Слишком ровным. Как у хирурга перед операцией. — Я не прошу тебя любить её. Я не прошу тебя понимать меня. Я прошу тебя сделать всего одну вещь. — Ты хочешь, чтобы я стерёг её в Хогвартсе? Чтобы я делал вид, что мы друзья? — он рассмеялся, и смех вышел истеричным. — Она грязнокровка, тётя. Она наш враг. — Она моя, — Беллатрикс шагнула к нему и Драко впервые в жизни увидел свою тётю такой. Железную, безумную, непробиваемую Беллатрикс умоляющей. — Она моя, Драко. И если Волдеморт узнает… если кто-нибудь узнает… её убьют. Медленно. На моих глазах. Я не переживу этого, я уйду вслед за ней, Драко. Он отвернулся. Не мог на нее смотреть. Ни на слезы, ни на такую глухую боль в глазах родного человека. — Почему ты выбрала её? — спросил он в стену. — Почему не кого-то из наших? Из чистокровных? — Потому что сердцу не прикажешь, мальчик, — голос Беллы дрогнул. — Ты поймёшь, когда вырастешь. — Я НЕ ХОЧУ ПОНИМАТЬ! — Драко развернулся, ударил кулаком по каминной полке. — Ты предаёшь всё, во что я верил! Ты предаёшь нашу семью! Ты предаёшь Лорда! — Лорд умрёт, — Белла сказала это спокойно, будто говорила о погоде. — Я знаю, что он проиграет. Он стал безумен Драко, в нем на осталось ничего оттого Тома, которого я знала. А она выживет. И ты поможешь ей выжить. — А если я откажусь? Беллатрикс медленно подошла к нему, взяла за подбородок, заставила смотреть в глаза. — Ничего страшного для тебя не произойдет. Но если об этой связи кому-то станет известно и она пострадает, я никогда не прощу себя и тебя, я забуду, что ты — мой племянник. Драко, я никого не просила тебя ни о чем. Никогда. Я умоляла тёмного лорда вытащить твоего отца из Азкабана. Я защищала твою мать ценной своей жизни. Я прошу тебя сейчас. В первый и последний раз. Драко смотрел на неё и видел не ту безумную, что кричала Круциатус в Малфой-мэноре. Он видел женщину, у которой вырвали сердце. — Ты правда любишь её? — спросил он тихо. — По-настоящему? Беллатрикс не ответила. Только кивнула. И Драко сломался. Не потому что вдруг понял, не потому что хотел, а потому что помощь нужна была его семье. Его тете, которая в последнее время была счастливее, чем он помнил всю свою жизнь. — Что нужно делать? — спросил он, опуская глаза. — Береги её. Не дай никому проклясть. Сделай так, чтобы она доучилась. Чтобы была жива. Чтобы, когда она вспомнит, у неё был повод не ненавидеть нас всех. Драко молчал долго. Потом выдавил: — Я ненавижу тебя за это, тётя. — Знаю, — Беллатрикс коснулась его щеки холодными пальцами. — Спасибо. Она аппарировала, оставив его одного в кабинете, смотреть на огонь и понимать, что мир перевернулся.

***

Настоящее время. Малфой-мэнор.

Малфой-мэнор встретил Гермиону серым гранитом и молчаливыми домовиками. Гермиона не стала стучать. Двери распахнулись сами. Внутри пахло розами и чем-то горьким, как от старого зелья, которое настаивалось слишком долго. Нарцисса ждала в гостиной. Без Люциуса, без Драко. Одна. В чёрном платье с высоким воротом, она напоминала вдову, которая давно оплакала всех, кого можно. — Ты пришла, — сказала она не спрашивая. — Хватит загадок, — голос Гермионы звенел от напряжения. — Что вы скрываете? Кого я потеряла? Кто вырвал кусок из моей памяти и почему у меня внутри постоянно болит?! Нарцисса медленно поднялась, подошла к старинному шкафу из чёрного дерева, достала хрустальный флакон с серебристой, переливающейся жидкостью. — Ты всё увидишь сама. — Она держала флакон как святыню. — Но предупреждаю, Гермиона. То, что ты вспомнишь, разрушит всё, во что ты верила. О войне. О добре и зле. О себе. — Плевать, — прошептала Грейнджер. — Покажите мне, я устала от тайн! Нарцисса кивнула и жестом пригласила к стоявшему в углу омуту памяти, древнему, каменному, с резными змеями по краям. — Это её омут, — тихо сказала Малфой. — Белла воссоздала его специально для тебя. Чтобы, если ты захочешь вспомнить… ты знала правду. Серебристые нити полились из флакона в каменную чашу, закружились, замерцали. Гермиона заворожённо смотрела, как на поверхности появляются образы. И опустила голову в холодную жидкость.

***

Воспоминание первое. Подземелья Министерства.

Гермиона стояла в углу собственной памяти и смотрела на себя, растрёпанную, перепачканную пылью и кровью, прижатую к стене. Прямо перед ней стояла Беллатрикс Лейстрейндж. Не та безумная, что выкрикивала проклятия в битве. А другая, с длинными, распущенными волосами, без масок, с порезом на скуле. — Ты глупая, грязнокровная девчонка, — хрипела Белла, но в её голосе не было ненависти. Только ужас. — Ты понимаешь, что я должна тебя убить? — Тогда убей, — ответила юная Гермиона из прошлого и в её карих глазах горело что-то, от чего настоящая Гермиона перестала дышать. — Но сначала скажи правду. Ты чувствуешь то же самое? Посмотри мне в глаза и дай ответ, а потом делай что хочешь! Беллатрикс замерла. А потом опустила палочку. — Я прокляну весь мир за тебя, — выдохнула она, хватая Гермиону за лицо дрожащими пальцами. — Ты слышишь, Гермиона? Я предам своего Лорда. Я предам кровь и традиции. Я предам всё, чем жила столько лет. Ради одной тебя. Поцелуй был жёстким, солёным от слёз и крови. Настоящая Гермиона смотрела на это из тени омута и чувствовала, как земля уходит из-под ног.

Воспоминание второе. Малфой-мэнор, глубокая ночь.

Гермиона видит себя, связанную, сидящую на холодном каменном полу. Она ждёт пыток. Ждёт Круциатуса. Ждёт криков. Вместо этого дверь открывается, и входит Беллатрикс. Одна. Без масок. С подносом в руках. — Ешь, — Белла ставит поднос с супом и хлебом перед Гермионой. Голос грубый, но руки дрожат. — Это отрава, — шепчет Гермиона из прошлого. — Если бы я хотела тебя отравить, ты бы уже была мертва, глупая девчонка. — Белла опускается на корточки, развязывает верёвки на её запястьях. Слишком осторожно. Слишком бережно. — Ешь. Ты нужна мне живой. — Зачем? Чтобы твой хозяин пытал меня? — Чтобы я могла смотреть на тебя, — вырывается у Беллы прежде, чем она успевает себя остановить. Они замирают. Гермиона смотрит на неё. Беллатрикс в ответ. А потом Беллатрикс Лейстрейндж, правая рука Тёмного Лорда, убийца и фанатичка, протягивает дрожащую руку и убирает прядь волос с лица грязнокровки. — Твои глаза, — шепчет она, не глядя в глаза, глядя куда-то сквозь. — Они такие большие. Такие карие. Я никогда таких не видела. Настоящая Гермиона, наблюдающая из тени омута, чувствует, как к горлу подступает тошнота. Это не может быть та же женщина. Это не может быть.

Воспоминание третье. Заброшенный дом где-то в Англии.

Беллатрикс в старой заношенной рубашке, без корсета, без палочки под подушкой. Её голова на груди у Гермионы. Волосы разметались по подушке. — Расскажи мне про маггловскую школу, — просит Белла тихо. Голос сонный, уязвимый, таким его никто никогда не слышал. — Зачем тебе? — Хочу понять, как ты стала такой. Гермиона из прошлого смеётся, тихо, нервно. Настоящая Гермиона слышит собственный смех и ёжится. — У нас были разные уроки. Моей любимой была химия. Это наука о веществах. Мы смешивали их и смотрели, как они реагируют. Иногда взрывались. — Как в зельеварении? — Примерно. Только без магии. Просто… наука. Беллатрикс поднимает голову, смотрит на неё с таким восхищением, что настоящая Гермиона едва не падает. — Ты варила зелья без магии? — шепчет Белла. — Ты не перестаёшь меня удивлять, грязнокровка. — Не называй меня так, — беззлобно отвечает Гермиона из прошлого. — А как называть? — Гермиона. Или... умница. Ты иногда так говоришь. Белла замирает. Краснеет. Настоящая Гермиона не верит своим глазам, Беллатрикс Лейстрейндж краснеет, как школьница. — Умница, — повторяет Белла, пробуя слово на вкус. — Да. Ты моя умница. Она целует Гермиону в уголок губ нежно, почти благоговейно. Настоящую Гермиону выворачивает. Она сгибается пополам внутри омута, потому что это неправильно. Это чудовищно неправильно, видеть безумную убийцу нежной и любящей. Видеть, как та целует её прошлую версию так, будто та самое ценное во вселенной. Её тошнит. Её реально тошнит. Но она не может отвести глаз.

Воспоминание четвёртое. Спальня Беллатрикс в поместье Блэков, глубокая ночь.

Белла не спит. Она сидит на краю кровати и смотрит на спящую Гермиону. Настоящая Гермиона видит это со стороны, как Белла водит пальцем по воздуху, очерчивая контуры её лица. Не прикасаясь. Будто боится разбудить. Будто боится, что это сон. — Я знаю, что ты проснёшься и возненавидишь меня, — шепчет Белла в тишину. — Когда узнаешь, кого я убила сегодня. Ты посмотришь на меня и увидишь только монстра. Она замолкает на минуту. Может, на час. Настоящая Гермиона не может отсчитать время, она заворожена. — Но сейчас, — продолжает Белла, — сейчас ты спишь и не знаешь. Сейчас ты просто лежишь рядом. И я могу притворяться, что я достойна тебя. Она наконец касается, кончиками пальцев щеки спящей Гермионы. Скользит по скуле, по губам. Слёзы текут по её лицу, но она не вытирает их. — Я никогда не была хорошим человеком, — шепчет она. — Даже до Азкабана. Но ради тебя... ради тебя я попробую. Она наклоняется и целует Гермиону в лоб. Долго. С той нежностью, которую настоящая Гермиона никогда не получала ни от кого. Та спящая Гермиона улыбается и двигается ближе к источнику тепла. — Ты мой свет, — шепчет Белла в её волосы. — Ты единственное, ради чего я просыпаюсь. Моя девочка, моя умница, я люблю тебя, я так тебя люблю. Омут пульсирует, но не гаснет, образы сменяются. Беллатрикс кормит Гермиону с ложки, когда у той сломана рука. Белла читает ей вслух «Гордость и предубеждение». Учит её родовым чарам Блэков, прижимаясь спиной к её спине, чтобы чувствовать дыхание. Беллатрикс ночами плачет в подушку, потому что знает — это скоро кончится.

Воспоминание пятое. Маленькая гостиница на окраине Лондона.

Дождь за окном барабанил слишком громко. Гермиона из прошлого сидит на подоконнике с чашкой чая, Белла стоит у неё за спиной, обнимая за плечи. — Я никогда никого не любила, — говорит Белла вдруг. Голос глухой, будто признаётся в преступлении. — Я не умею. Я убиваю. Я причиняю боль. Это всё, чему меня научили. — А меня научили читать и считать, — тихо отвечает Гермиона. — И что? Мы учимся новому каждый день. Белла замирает. Потом разворачивает Гермиону к себе, берёт её лицо в ладони. Смотрит в глаза так, будто там вся вселенная. — Я люблю тебя, — шепчет. — Впервые в жизни. Я люблю тебя. Я люблю тебя, умница моя. Я люблю тебя так, что мне страшно дышать. Гермиона из прошлого плачет. Белла вытирает её слёзы большими пальцами. — Не бойся, — шепчет Гермиона. — Я тоже тебя люблю. Они целуются, и в этом поцелуе всё. Война, смерть, безумие, надежда. Настоящая Гермиона падает на колени внутри омута. Её выворачивает на пустой каменный пол. Потому что это слишком. Потому что Беллатрикс Лейстрейндж, чудовище, убийца, фанатичка, говорит «люблю» так, будто это святое причастие. И Гермиона верит ей.

Воспоминание шестое. Подземелье Малфой-мэнора.

Гермиона без сознания лежит на каменном полу. Над ней склонились три сестры Блэк. Нарцисса держит палочку, готовясь к Обливиэйту. Андромеда зажимает рот рукой, чтобы не закричать. А Беллатрикс сидит на корточках, гладит спящую Гермиону по щеке. И плачет. Молча. Беззвучно. — Я люблю тебя, — шепчет она. — Поэтому прощай. Потом поворачивается к Нарциссе: — Стирай всё. Мои прикосновения. Мои слова. Мои поцелуи. Оставь только боль. Пусть тоскует. Пусть злится. Но живая. Она наклоняется, целует Гермиону в губы, в последний раз и выпрямляется. — Идёмте. Мне нужно найти двойника. Омут памяти погас. Гермиона вынырнула из каменной чаши с криком. Она упала на колени, её вырвало прямо на мраморный пол Малфой-мэнора. Руки тряслись. Всё тело тряслось. Она хватала ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, потому что внутри неё столкнулись два совершенно несовместимых образа. Безумная пожирательница смерти. И женщина, которая краснеет называя Гермиону «умница». Убийца стольких людей. И та, кто читает Джейн Остин вполголоса. Правая рука Волдеморта. И та, кто шепчет «люблю» со слезами на глазах. — Ложь, — прохрипела она, поднимая на Нарциссу мокрые от слёз глаза. — Этого не может быть. Я не могла. Тольк не с ней. С Беллатрикс Лейстрейндж. С убийцей. С сумасшедшей... — Ты её такой и считала вначале, — спокойно ответила Нарцисса. — А она ради тебя стала другой. — ГДЕ ОНА?! — Гермиона вскочила, выхватывая палочку. Её лицо исказилось яростью. — Где эта чёртова… эта... где она?! — Палочку вниз и без фокусов, мисс Грейнджер. — Нарцисса даже не вздрогнула. — Она на острове. Я дам координаты. Но сначала послушай. — Я не хочу слушать! Она стёрла мне память! Она решила за меня! — Она спасала тебе жизнь! — голос Нарциссы впервые сорвался на крик. Ледяная леди Малфой треснула. — Ты представляешь, что с тобой сделали бы после победы, узнай кто-нибудь про вашу связь? Тебя сожрали бы заживо. И свои, и чужие. Белла приняла единственно верное решение. Да, оно чудовищно. Да, оно разбило её сердце. Но ты жива! Ты свободна! А она… она каждый день сидит у окна и смотрит на море, надеясь, что ты когда-нибудь вспомнишь и простишь. Гермиона замерла с поднятой палочкой. — Я не прощу, — выдавила она. — Никогда. — Это ты ей скажешь. Лично. Нарцисса протянула клочок пергамента с координатами. Гермиона смотрела на него так, будто там был приговор со смертной казнью. Потом взяла. Спрятала в карман мантии. — Если это ловушка, — прошептала она, — я вернусь и сотру к чёртовой матери весь ваш род. Я уничтожу всех, ясно? — Не сомневаюсь, — Нарцисса почти улыбнулась. — Ты её женщина. Такие не сдаются.

***

Греческий остров встретил Гермиону солёным ветром и запахом олеандров. Белый домик с синими ставнями стоял на скале, откуда открывалось бесконечное море. На веранде, в плетёном кресле, спиной к Гермионе, сидела женщина с длинными чёрными волосами. Она не обернулась. — Долго ты, — сказала Беллатрикс низким, хриплым голосом. — Я думала, ты придёшь раньше. Гермиона сделала шаг. Второй. Её палочка дрожала в руке. Осколок под ребром пульсировал так, что темнело в глазах. Но теперь она знала, что это за осколок. Это была не боль. Это была Белла. Вживлённая в её душу так глубоко, что даже Обливиэйт не смог выжечь её полностью. — Повернись, — приказала она, и голос её сорвался. — Повернись, чудовище. Беллатрикс медленно встала и обернулась. Она изменилась. Без шрамов, без безумия в глазах. Просто уставшая красивая женщина с сединой в висках и синими кругами под глазами. Она похудела. Она выглядела так, будто не спала год. — Здравствуй, умница, — сказала она тихо. Гермиона ударила её. Не заклинанием — кулаком. Прямо в скулу. Белла пошатнулась, но не упала, даже не подняла руку для защиты. — Как ты посмела?! — закричала Гермиона и слёзы хлынули градом. — Как ты посмела стереть себя?! Решить за меня, хочу я помнить или нет?! Она ударила снова, на этот раз в плечо. Белла приняла удар молча. Стояла и смотрела на неё этими чёрными, бездонными глазами, в которых не было ни злобы, ни защиты, только боль и что-то ещё. Любовь. Та самая, от которой она сгорала заживо. — Ты забрала у меня год! Ты заставила меня страдать, не понимая почему! Я ходила в церковь и плакала по призраку, которого не знала! — голос ломался, крик переходил в хрип. — Я думала, что схожу с ума! Третий удар пришёлся в грудь. Белла пошатнулась, схватила Гермиону за запястья, но не сильно, просто чтобы остановить. — Закончила? — спросила она. — Нет! — взвыла Гермиона. — Я ненавижу тебя! Я ненавижу тебя за то, что ты заставила меня чувствовать! За то, что я смотрела в омут и мне хотелось тебя обнять, хотя я должна была тебя проклинать! Ты сделала из меня слабачку! — Ты никогда не была слабачкой, — тихо сказала Белла. — ЗАТКНИСЬ! — Гермиона попыталась вырвать руки, но Белла держала крепко. — Не смей говорить мне… не смей… Она всхлипнула. Раз. Второй. А потом рыдание вырвалось из неё такое сильное, что согнуло пополам. Она упала вперёд, прямо на Беллу, вцепилась в её льняную рубашку мёртвой хваткой и забилась в истерике. — Зачем... зачем ты так... — Тсс, — Белла прижала её к себе, обхватила руками, уткнулась лицом в кудри. Она гладила её по спине, по голове, целовала в макушку, без страсти. Только нежность. Та самая нежность, от которой Гермиону тошнило в омуте. — Тсс, моя умница. Я здесь. Я всё время была здесь. Только ждала. Гермиона рыдала в её грудь, колотила кулаками, кусала губы, чтобы не закричать снова, но не отталкивала. Не могла. Потому что осколок под ребром наконец перестал рвать плоть. Он встал на место. Сросся с ней. Стал частью её. — Я никогда тебя не прощу, — прошептала Гермиона в её плечо, уже почти спокойно. И это была правда. — Знаю, — ответила Белла, поглаживая её по затылку. — Жить с этим я как-нибудь научусь. Лишь бы ты была рядом. Они стояли так на веранде, над бесконечным морем и ветер трепал их волосы, смешивая чёрные и каштановые пряди. Гермиона не помнила, как они оказались внутри. Белла вела её за руку осторожно, будто боялась, что Гермиона исчезнет, если отпустить. В маленькой гостиной пахло лавандой и старым деревом. Горел камин, хотя на греческом острове не было нужды в тепле. Она, видимо, топила его для уюта. Для иллюзии дома. — Садись, — Белла указала на диван у окна. — Я принесу воды. Или чаю. Или… — Прекрати, — голос Гермионы всё ещё был хриплым от слёз. — Прекрати притворяться, что всё нормально. Белла замерла. Потом медленно опустилась на корточки перед диваном, укладывая руки чуть выше колен, глядя снизу вверх на Гермиону. В её глазах не было ни защиты, ни оправданий. — А что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила она тихо. — Встала на колени? Я встану. Попросила прощения? Я буду просить всю жизнь. Сказала, что мне жаль? Мне жаль. Не за то, что я стёрла память, а за то, что я вообще позволила себе полюбить тебя. Зная, чем это кончится. — Ты не имела права решать за меня, — выдохнула Гермиона. — Я знаю. — Ты забрала у меня год. — Знаю. — Я ходила в церковь и плакала, сама не зная по кому. Я думала, что схожу с ума. — Знаю, — голос Беллы дрогнул. — Цисси и Драко рассказывали. Они присылали мне отчёты. Где ты была, с кем, что ела, как спала. Драко писал, что ты плохо и спишь и часто не ешь. Гермиона посмотрела на неё. На женщину, которая сидела на корточках у её ног, с красными глазами и дрожащими губами. На ту, кто убивал. Кто пытала. Кто была правой рукой самого страшного тёмного волшебника столетия. И та кто купил маггловскую книгу, потому что Гермиона любила Джейн Остин. — Ты чудовище, — сказала Гермиона. — Да, — кивнула Белла. — Ты убивала невинных. — Да. — Ты заслуживаешь Азкабана. — Наверное. — Но ты читала мне вслух, когда у меня болела голова. И убирала волосы с лица. И называла «умница». Белла молчала. Гермиона протянула руку и коснулась её щеки. Белла вздрогнула, но не отстранилась. Щека была мокрой. Гермиона не знала, от её собственных слёз или от Беллиных. — Я не знаю, что с этим делать, — прошептала Гермиона. — Я должна тебя ненавидеть. Я хочу тебя ненавидеть. Но внутри… внутри у меня всё болит, когда я не рядом с тобой. Это началось сразу после того, как ты стёрла память. Я думала, это проклятие. А это была ты. — Я, — эхом отозвалась Белла. — Как это возможно? — голос Гермионы сорвался на шёпот. — Как я могла полюбить тебя? Ту, кто… — Я не знаю, — Белла взяла её руку и прижалась к ладони щекой. — Я задавала себе этот вопрос каждый день. Как ты, такая светлая, такая умная, такая чистая, могла посмотреть на меня и не отшатнуться? Как ты вообще меня заметила? — Ты ударила меня Круциатусом в Министерстве, — вдруг сказала Гермиона. Белла замерла. — Я помню это, — продолжила Гермиона. — Ощущение осталось. Но потом… потом ты пришла в подземелье с супом. Ты развязала мне верёвки. Ты убрала волосы с лица. И я… я не поняла, что произошло. Но что-то сломалось во мне. Или собралось. Я не знаю. Она замолчала. Камин потрескивал. Где-то за окном шумело море. — Что теперь? — спросила Белла. — Я не знаю, — честно ответила Гермиона. — Я не могу тебя простить. Не сейчас. Может, никогда. — Я принимаю это. — Но я не могу и уйти. Потому что внутри меня дыра в форме тебя. И я пыталась её чем-то забить, учебой, друзьями, церковью, но она не закрывается. Белла сглотнула. — Так что я останусь, — сказала Гермиона и голос её окреп. — На время. Не знаю, на какое. Но я не уйду сегодня. И, возможно, не завтра. И, возможно, никогда. Белла медленно кивнула. Потом всё же встала, села рядом на диван, не прикасаясь. Оставила пространство между ними, как вопрос, на который Гермиона должна ответить сама. — Ты можешь злиться, — сказала Белла. — Можешь кричать. Можешь проклинать меня. Делай что хочешь. Только не уходи сразу. Я не выдержу ещё одного прощания. Гермиона посмотрела на неё долгим взглядом. В карих глазах плескалась буря: гнев, боль, любовь, непонимание. Но под всем этим усталость. Год борьбы с призраком, которого она не помнила. Год тоски по женщине, чьё имя она боялась произнести. Она сделала выбор. Протянула руку и сжала пальцы Беллы. — Расскажи мне, — сказала она. — Всё. Как мы познакомились на самом деле. Не только то, что в омуте. А всё. Я хочу знать, кого я любила. Белла выдохнула, так, будто не дышала последние десять минут. — Это долгая история, — прошептала она. — У нас есть время, — ответила Гермиона. — Мы никуда не спешим. Они сидели на диване, держась за руки и за окном тихо шумело греческое море. Война закончилась. Беллатрикс Лейстрейндж умерла для всего мира. Но здесь, на этом острове, начиналась совсем другая жизнь. Не прощённая. Не лёгкая. Но их.

***

Шесть месяцев спустя. Хогсмид.

Драко сидел в кафе и не верил своим глазам. Гермиона Грейнджер, его школьная заклятая враг, сидела напротив него с чашкой кофе и улыбалась. Спокойно. Искренне. — Ты в порядке? — спросил он осторожно. — Да, — она отставила чашку. — Спасибо, Малфой. За всё. — Не благодари, — буркнул он. — Я сделал это не ради тебя. — Знаю. Ради неё. Имя не произнесли. Не нужно было. Драко посмотрел на её левую руку, там, под майкой, угадывались очертания новых чёрных рун. Не Метки. Что-то другое. Старое. Блэковское. — Она научила тебя родовой магии? — спросил он хрипло. — Она учит меня многому, — Гермиона улыбнулась краешком губ. — Мир не чёрно-белый, Драко. Твоя тётя тому лучшее доказательство. Он хотел возразить. Не смог. Потому что помнил её лицо в тот вечер в кабинете: мокрое от слёз, умоляющее, живое. — Она счастлива? — спросил он тихо, глядя в свою чашку. Гермиона помолчала. Потом кивнула. — Учится. По-настоящему. Не просто выживать. Она перечитывает мои старые учебники. Спрашивает про маггловскую физику. Вчера полдня спорила со мной о квантовой запутанности, хотя ничего в ней не понимает. — Ты издеваешься? — Драко приподнял бровь. — Ни капли. Сказала, что это похоже на магию связи душ, только магглы не знают, как это назвать. — Гермиона усмехнулась. — Она изменилась. — Ты изменила её, — поправил Драко. Гермиона покачала головой. — Нет. Она сама решила измениться. Я просто была рядом. Она встала, кинула на стол пару галлеонов. — Береги её, — сказал Драко вдогонку. — Она… она не умеет беречь себя. — Знаю, — Гермиона обернулась на пороге. В её карих глазах горел тот самый свет, который Драко видел однажды, в воспоминаниях Беллы, в омуте. — Именно поэтому я теперь делаю это за двоих. Она аппарировала, оставив Драко одного с остывшим кофе и странным чувством, похожим на надежду. Возможно, его чокнутая тётя была не так уж безумна. Возможно, любовь и правда спасает даже тех, кто давно сдался.