until it's gone, i can never find peace

«я не против,

чтобы об этом узнали все.

я бы отдал всю свою жизнь,

чтобы быть таким.»

Рейтинги у последней передачи заоблачные, и это становится заглавной темой сегодняшнего еженедельного собрания. Итан зачитывает монотонным голосом последнюю информацию с каких-то листов, торопится, как на пожар, и трясущимися руками старается ухватиться за уголок помятой бумажки, чтобы перелистнуть. Он уверен, что никто его не слушает уже как минут двадцать, а может, никто его не слушал в принципе. Неуважение здесь в первом пункте при приёме на работу. Ведь есть дело и поважнее каких-то рейтингов. Итан сглатывает скопившуюся слюну, кое-как косит глаза от пестрящих букв, чтобы проверить обстановку. Головы у всех максимально опущены; кто-то, кажется, дрожит и еле держится, чтобы не зарыдать. Обычная среда, если так подумать, когда хоть кто-то был здесь счастлив, батрача сверхурочно даже без банального «спасибо»? Итан не помнит: это же ад. Какое вообще «спасибо»?.. Отсюда бы выйти с целой головой и без потери конечностей. Сегодня, как называют это между собой обычные грешники, вынужденные влачить своё жалкое существование в медиа-империи, «сезон охоты» — когда любой неровный вздох или лишний шаг могут оказаться последними. Охотник тут один, не два, как потом поняли все, но для этого понадобилось кого-то сожрать. И когда сезон охоты выпадает на блядское собрание — это хуже вдвойне, потому что… Итан быстро кидает взгляд в конец стола, туда, где стоит Вокс, как коршун над полудохлой добычей, и сразу же опускает напуганные глаза вниз, только заметив разметавшуюся бордовую шерсть с вкраплениями грязно-бежевого и чёрного. Писк застывает где-то внутри, холодит горло и падает мёртвым грузом к пустому желудку. Блять. Сезон охоты — это когда течка Аластора, чьё имя отдаётся морозными вкраплениями по разгорячённой коже, совпадает с ебучим еженедельным собранием, а он слишком бесстыж, чтобы его это хоть как-то заботило. Его не волнуют другие демоны, не волнует занятость Вокса, как и не волнует место, в котором ему приспичит быть оттраханным до звёзд в глазах. Он очень хорошо знает, что муж ему никогда не откажет. С дрожащих губ слетает громкий, сорванный стон, и Итан обрубается на полуслове, нервно сглатывая. Аластор дёргает копытами, лежащими на плечах альфы, вынуждая того склониться над распростёртым телом чуточку сильнее. Кутается заплаканной мордашкой в плечо, на которое накинут тёплый, тёмно-синий пиджак, и моргает слипшимися ресницами. Сама невинность, если бы Итан не знал, что в начале течки он сожрал килограмм восемь мяса какого-то грешника и закусил протухшей олениной на десерт: он самолично оформлял заказ по приказу альфы. Городу каннибалов надо было ставить памятник не королевской семье, а Воксу, который, не думая, выдаивает кредитку ради желаний радио-демона. Уиттман кидает тяжёлый взгляд на стол, облепленный работниками, цокает и возвращает всё своё внимание омеге. — Что не так? — Быстрее, — шепчет Аластор, и мягкий хвост чуть поднимается, легонько щекочет член Вокса, который уже и так на половине в нём, мокрый и слегка набухший у основания. — Ты такой медленный, — слетает с его губ очередной каприз. — Что, собрание важнее меня?.. Работники забывают, как дышать. Два месяца назад Вокс снёс одному импу, поинтересовавшемуся, когда будет их очередь, голову, а потом приказал кинуть его на закуску своей акуле, а сейчас Аластор говорит такое. Альфе обычно плевать, что низкосортная падаль говорит о нём, но, когда дело касается его мужа в постыдной нужде, он не разбирается, кого отправлять на ранний обед своему питомцу. Уиттман закатывает глаза, на экране помехами искрит недовольный оскал. Он осторожно обхватывает острыми когтями мягкие щёки омеги, вынуждая того надменно взглянуть на себя. — Что за капризы? — выгибает он тёмную, пиксельную бровь, и Аластор бодается легонько, пытаясь сбросить наглую лапу со своего лица. — Важнее тебя? Я мог бы отослать такую требовательную сучку, как ты, восвояси ждать меня в спальне, а вместо этого позволяю выдоить из меня уже второй узел. Глаза вниз! — рявкает он, и демоны вздрагивают, ещё сильнее опуская глаза в стол. Кто-то вскрикивает от неожиданности. — Клянусь, вы выйдете отсюда, блять, слепыми, если хоть кто-то решит, что имеет право видеть моё вот в таком виде! Итан чувствует, как у него по виску катится капля пота. Огромная металлическая акула останавливается в пуленепробиваемом бассейне позади, внимательно смотрит и облизывается толстым языком, что-то булькая на своём языке. Бета знает, что она снова ждёт, что бы пожевать перед и без того плотным ужином. От неё за версту несёт жаждой крови и добычи: возможно, поэтому она так невыносимо привязана не только к Винсенту, но и к его пассии. — Итан, — рычит Вокс, — я не слышу, блять, заключения твоего ебучего отчёта. Продолжай! И демон-угорь продолжает, нервно поправляя очки. Поднимает трясущимися руками листы так, чтобы вообще больше ничего не видеть, кроме букв. В голову приходит неожиданное желание самостоятельно себе глаза выколоть, лишь бы не позволять делать это боссу. Он же садист, не хуже своего омеги, который сейчас больше напоминает оленёнка без мамы, нуждающемся в тепле. Аластор снова хнычет, скидывая когтистую ладонь. — Ну удели же мне внимание, — капризно тянет он, снова кутается в пиджак Вокса, которым тот любезно укрыл его ещё в начале собрания, и шевелит непослушными ушами. Уиттман мягко касается тёплой раковины, ласкает редкую шёрстку внутри и улыбается, когда омега издаёт почти кошачий звук от таких почесушек. — В-винни!.. — острые, ярко-красный когти с противным скрежетом вспарывают металлический стол, и Уиттман разочарованно вздыхает; каждый раз, блять, заканчивается одним и тем же. Он обхватывает трясущиеся ноги омеги, легонько мажет остриём собственных когтей по пушистым коленкам и с громким рыком, заглушая напуганный трёп Итана, толкается в тёплого мужа до конца, вынуждая того даже проехаться немного вперёд по столу. Рядом вздрагивает работник, сильнее вжимаясь в угол. Вокс кидает на него дикий взгляд со спиралевидным глазом, трещит злобно помехами, но демон-медуза только дрожит, пряча лицо в желейных ладонях, чтобы точно ничего не видеть. Медиа-демон с рычанием возвращает всё своё внимание супругу, позволяя уложить мягкие пальцы на углы собственный экран. — Быстрее! — хнычет он, облизывая искрящийся, достаточно тёплый от перегрева монитор. Вокс с глупой улыбкой ловит его язык, чуть прикусывая и ударяя лёгким разрядом тока. Аластор только сильнее содрогается и сучит пушистым хвостиком уже себя по бёдрам. — Ох, как я тебя ненавижу, Вокс! Бесполезная кобелина! — рявкает он, задыхаясь, и демоны вокруг потеют сильнее: Аластор не скупится на оскорбления собственного альфы, даже когда рядом подчинённые, подрывает его неоспоримый авторитет, и ему невыносимо плевать на это. — Даже единственную вещь, для которой ты создан, сделать не можешь! Да лучше бы я… Ругательства тонут в сорванном стоне, переходящим в отчаянный плач. Стол дрожит, лампы мигают, трещат от перенапряжения, которое исходит от Вокса статическим потоком. Он хватает омегу за копну вьющихся прядей, притягивает к себе его капризный, грязный рот и рычит, выбивая из демона мольбы. — Лучше бы ты что? — вытрахивает из него последние ругательства Винсент, и Аластор ноет, как маленький ребёнок, которому не дали карамельный рожок, хотя обещали уже три дня. — Развёлся бы? Пошёл бы по рукам? О, не говори, — кусает он его за подбородок, и Лафлёр всхлипывает. — Да ты и не можешь. Глупая, текущая сучка. — Да… да… — жалкий плач разносится по всему помещению, и Вокс, как дикое животное, сжимает омеге легонько горло, вытаскивая из мокрого мужа хрипы и ноющие стоны. Он уже даже не обращает внимание, что Итан замолчал и сел, уткнувшись в свои бумаги, перечитывая одну и ту же строчку несколько раз. Уиттман выбивает из радио-демона дальше звуки на всех частотах, даже радиопомехи, из-за чего вся техника в помещении фонит и натужно плачет, угрожая вот-вот растрескаться. Стол ломается дальше под трясущимися когтями. Свободная рука опускается вниз, обхватывает пушистую прелесть, сразу массируя толстое, чёрно-бордовое основание. Хвост моментально бьётся об когтистую ладонь Вокса в просящей нужде, и альфа ухмыляется: животная часть омеги никогда не на стороне своего хозяина. Она никогда не обманывает, что Воксу только на руку: он читает его настроение по хвосту и ушам. Аластор на грани и в восторге. И всё это только в плюс альфе. Он хороший муж. — Бесстыжая дрянь, которой плевать на всё, кроме собственного удовольствия, — дёргает он его мягко за густые пряди, и Лафлёр послушно открывает мокрый рот, позволяя толкнуться туда языком. Вокс хрипит из собственного динамика, слишком занятый поцелуем. — Как же низко пал великий радио-демон, который думает только своей зудящей заднице. И все это видят, абсолютно все, — он удлиняет язык и пропихивает его в сжимающееся от спазмов горло, вынуждая задыхаться и плакать сильнее. — Нравится внимание? Нравится, когда тебя слышат? Когда над тобой доминируют, как над бестолковой вещью? Ох, Аластор… Но омега уже словно не здесь. Он сжимает трясущимися ногами экран Вокса по обе стороны, чувствуя кольнувшую боль в копчике, когда теле-демон складывает его чуть ли не вдвое, трахая до сорванных от наслаждения стонов. Отрывает израненные когти от стола, чтобы обхватить потрепанные уголки монитора Уиттмана и притянуть сильнее к себе: ему его так чертовски мало. Всегда невероятно не хватает от него ласки и нежности, особенно когда его тупая голова занята только своей чёртовой, бесконечной работой. Аластор не понимает, когда у него намокает живот: шерсть моментально слипается, когда Вокс принимается размазывать жемчужную сперму над пупком и под грудью. Довольно урчит в рот мужу: это четвёртый оргазм за одно только собрание. Аластор, как самый послушный омега, кончил без рук. Ну что за умница… Винсент отрывается от желанного, растраханного языком рта и облизывает собственный экран, с удовольствием отмечая, что его радио-демон совсем поплыл. Глаза слепо смотрят в монитор, зрачки поглотили красную радужку полностью. Маленькая, глупая… нет. Его омега в нужде. Искренней и нежной. Вокс спускает его затёкшие ноги себе за спину и, обняв, усаживается в кресло вместе со своим сокровищем. Аластор издаёт нежный писк, обнимает мужа крепче и утыкается мокрой мордашкой ему в плечо, сразу же находя зубами горячую жилку. Вокс шикает. — Вот так, расслабься, оленёнок, — он продолжает медленно его заполнять собой: без узла омега не угомонится. — Я всё сделаю, — он щурится, кидает тяжёлый взгляд на подчинённых вокруг, но те молчат, уткнувшись в стол. — Пошли вон, считаю до двух. Один… Переговорная пустеет в ту же секунду. Аластор трогательно всхлипывает ему в шею, слизывает кровь со своих губ и притирается виском к уголку его экрана. Его уши нежно трепещут, опускаясь к волосам, чтобы слиться в цветовой гамме вместе с оставшимися кудрями на голове. Само очарование. — Т-ты… — Я? — Пожалуйста, — шёпотом тянет он, но Вокс и без слов знает, что нужно его прекрасному омеге в течке. — В-винсент… у-умоляю… Вокс целует его в лоб. — Не надо, это лишнее. Хвост дёргается, шерсть на нём пушится, как у дикой белки, когда Вокс в несколько грубых толчков догоняет собственное удовольствие и позволяет толстому узлу осесть внутри мокрой дырки, сцепляя их на час минимум. Аластор задыхается на нём, дышит тяжело, как загнанный в ловушку олень, которым он сейчас и является, сжимая внутри горячий узел. Уиттман шипит, любовно сжимая ягодицы, вцепляясь в нежную, кремовую шёрстку дрожащими когтями. Лафлёр закусывает губу, чтобы не застонать вновь: горло и так уже сорвано по полной. Вокс мысленно даёт себе пометку чуть позже подогреть Аластору вина, чтобы смочить горло. После сна, разумеется, когда омега придёт более-менее в себя и начнёт думать своей очаровательной, ушастой головой, а не местом под хвостом. Альфа с удовольствием поглаживает плюшевую прелесть. — Когда-нибудь я подвяжу тут синий бант с нашим логотипом, — мечтательно выдаёт он, целуя Аластор в ладонь. Находит на безымянном коготке дорогое кольцо и прикусывает его акульими зубами, — и подарю себе на Грехждество. Что скажешь, Ал? Омега сонно прикрывает глаза, цепляется свободной рукой за ворот пиджака, укутывая себя плотнее, и сладко зевает ему в шею. Словно готовится к спячке, хотя Вокс достаточно прочитал об оленях, — они так не делают. — У вас есть… ленты с логотипом?.. — У нас есть всё. — И зачем же? — интересуется омега на грани сна. Вокс гладит его по спине. — Делаете подарки работникам? — Нет, конечно. Себе. Аластор затихает, притеревшись к тёплому месту на плече. Мокрые ресницы трепещут, морок течки осторожно спадает, чтобы изнеможённый омега смог поспать хотя бы часа два-три, перед тем как снова пуститься в эту гонку за собственным удовольствием. Насколько же ему плохо, если он плюёт на собственный комфорт, как сегодня, Вокс даже примерно догадаться не может. Гоны у него проходят спокойнее. Он размеренно гладит радио-демона по спине, оставив хвост в покое. Обручальное кольцо блестит на собственном пальце в мигающем свете сломанной лампы. Вокс хмурится и выключает всё освещение, оставляя только нежно-голубой свет приборной панели у стены, чтобы Аластор смог выспаться получше. Скоро он снова будет нуждаться в нём. И Вокс не сможет отказать ни при каких обстоятельствах.