Ride or Die

Будильник звонит в 7:00. Сону открывает глаза за секунду до сигнала — тело привыкло. Он лежит на спине, глядя на белый потолок, и считает до десяти. Раз. Два. Три. Вдох. Выдох. Можно было бы полежать ещё. Мечты приходят именно в эти секунды — когда сон уже отступил, но реальность ещё не навалилась всей тяжестью. В эти секунды он может представить, что живёт другой жизнью. Но будильник всё равно звонит. Он садится на кровати, проводит рукой по спутанным чёрным волосам — они вьются после сна, падают на глаза. Надо будет уложить. Отец не переносит небрежности. Комната Сону — это музей того, кем он должен быть. Стены выкрашены в нейтральный бежевый. Ни плакатов, ни постеров, ни фотографий друзей. Только письменный стол из светлого дерева — на нём ноутбук, органайзер для ручек (каждая на своём месте), стопка конспектов в идеальных папках. И книги. Много книг — классика корейской литературы, стихи, эссе. Те, которые положено читать сыну профессора и писателя. На тумбочке — семейное фото в серебряной рамке. Сону, мама, отец. Они на фоне моря, все в белых рубашках, улыбаются одинаковыми улыбками. Сону ненавидит это фото. Потому что на нём он улыбается так же фальшиво, как и живёт. Он встаёт, заправляет постель (углы простыни должны смотреть строго вниз, мама проверяет иногда). Идёт в ванную. Зеркало встречает его лицом, которое он знает наизусть и которое никогда не выбирал. Лисья мордашка — так дразнила его Чорин в школе, и это было сказано с любовью. Удлинённый разрез глаз, острые скулы, припухлые щёки, которые делают его младше на пару лет. Чёткие губы — их иногда сравнивают с лепестками, хотя сам Сону не видит сходства. Он мог бы быть красивым. Некоторые говорят, что он красивый. Но когда Сону смотрит в зеркало, он видит только маску — ту, которую надел в детстве и так и не снял. Он умывается холодной водой (мама говорит, это бодрит). Чистит зубы ровно две минуты. Приводит волосы в порядок — немного средства для укладки, чтобы чёлка не лезла в глаза, но не слишком много, чтобы не выглядело «напускным». Мамины слова: «Естественность — главное достоинство мужчины». Сону сжимает зубы, но кивает в пустоту. Естественность. Он бы показал ей, что такое его настоящая естественность. Но не сейчас. Не сегодня. Может быть никогда. Сону открывает шкаф. Серые, чёрные, синие рубашки — классического кроя, без рисунков. Брюки — только тёмные, только прямые. Джинсы есть — но они не в обтяжку, без дырок, без потёртостей. Пара свитеров крупной вязки на зиму — подарок мамы, потому что «ты мёрзнешь, сынок». Ничего яркого. Ничего, что привлекало бы внимание. Ничего, за что можно было бы зацепиться взглядом и сказать: «О, смотрите, какой интересный». Сону выбирает белую рубашку — сегодня первая пара по истории корейской литературы, преподаватель любит, когда студенты выглядят «уважительно». И чёрные брюки. Всё отглажено — за этим следит домработница, но мама всё равно проверяет. Он одевается перед зеркалом и чувствует, как ткань облегает тело, как воротник давит на шею. «Свободная одежда» — это не про него. Он никогда не говорил родителям, что хотел бы носить приталенные вещи. Что иногда рассматривает в интернете кожаные куртки и узкие джинсы. Что завидует однокурсникам, которые могут позволить себе яркие худи, необычные аксессуары, кеды с принтами. Что втайне он мечтает о шёлковой рубашке цвета бордо — той, которая подчеркнула бы его талию и ключицы. Сону смотрит на своё отражение. Идеальный студент. Идеальный сын. Противно. Но он улыбается — той улыбкой, которую отрепетировал за годы. Подходит к тумбочке, надевает мамино кольцо (золотое, с крошечным камнем — символ семейных ценностей), щёлкает на запястье смарт-часы. Лицо — без косметики. Ни тонального крема, чтобы скрыть синяки под глазами. Ни карандаша для бровей. Ни бальзама для губ. «Ты парень», — звучит в голове мамин голос. — «Натуральная красота — лучшая». Сону думает о своей косметичке, спрятанной под кроватью. О палетке вишнёвых теней, которую он купил тайком в прошлом месяце. О том, как иногда ночью, когда дом засыпает, он достаёт её, проводит пальцем по пигменту и закрывает глаза. В такие моменты он чувствует себя… живым. Кухня в доме Ким — это идеальная чистота, белые столешницы, запах свежего кофе. Мама уже сидит за столом с планшетом — проверяет университетские отчёты. Отец читает бумажную газету (принципиально не пользуется приложениями). — Доброе утро, — говорит Сону, садясь на своё место. — Сын, ты выглядишь уставшим, — мама поднимает глаза. — Ложись раньше. — Я лёг рано спать. — Твои круги под глазами говорят об обратном. Сону не спорит. Он ест рис, суп, немного овощей. Всё безвкусно — или ему просто всё надоело. — Сегодня у нас встреча с попечительским советом, — говорит отец, не отрываясь от газеты. — Не позорь семью. — Я никогда не позорю, — тихо отвечает Сону. — Знаю. Поэтому ты наш сын. Это должно звучать как похвала. Сону чувствует это как приговор. Когда он выходит из дома, солнце уже высоко. Автобусная остановка в двух минутах ходьбы. Он садится, достаёт наушники — и впускает в уши музыку, которую никогда не включит при родителях. Рок. Громкий, злой, живой. Он закрывает глаза и представляет, как выходит на сцену. Как на нём не рубашка, а чёрная футболка с черепом. Как его глаза подведены, а ногти выкрашены в вишнёвый. Как он поёт — нет, орёт — о том, что его душит эта правильная жизнь. Автобус останавливается на нужной остановке. Сону открывает глаза, выключает музыку и становится снова хорошим сыном. По дороге к университету он проходил мимо доски объявлений. И снова задержал взгляд — на секунду, не больше. Афиша клуба «Гнилой подвал». Выступает группа. Чьё-то лицо. Сону быстро отворачивается и ускоряет шаг. Не сейчас. Не сегодня. Но внутри что-то ёкает. Пульс на смарт-часах: 92. День прошёл как обычно — пары, помощь однокурсникам (он никогда не отказывает), обед в столовой, снова пары. Он улыбался, кивал, писал конспекты. Был идеальным. Домой вернулся в восемь. Ужин с родителями — те же вопросы («как учёба», «что задали», «ты говорил с профессором о своей курсовой?»). Те же ответы («хорошо», «всё делаю», «поговорю на следующей неделе»). Он помыл посуду, пожелал спокойной ночи и закрылся в своей комнате. И вот теперь — тишина. Сону смотрит на дверь. Не войдут? Не войдут. Мама уже спит, отец читает в кабинете. У него есть час. Два максимум. Он опускается на колени, засовывает руку под кровать и достаёт косметичку. Чёрная, непроглядывающая. Внутри — сокровища. Палетка теней с шиммером. Две кисти — синтетика, мягкая, как пух. Тональный крем, который идеально подходит к его оттенку кожи (он подбирал три недели). Подводка — жидкая, с тонкой кисточкой. И бальзам для губ. Тот, которой он ещё никого не использовал. Хотя очень хотел, он бы сделал его губы блестящими, визуально больше и красивее. Но это только в мечтах. Самое безумное в этой правильной жизни Сону — то, о чём никто из родителей не знает. Он умеет делать макияж. Не просто «накрасить губы» — а создавать лица. Вечерние стрелки, которые летят к вискам как крылья. Смоки айс с идеальной растушёвкой. Скулы, которые становятся острее после его контуринга. Брови, которые обретают идеальную форму под его кистью. Всё началось случайно — два года назад Чорин попросила помочь перед свиданием, и Сону, сам не зная почему, сказал: «Давай я попробую». Она согласилась на спор. Результат оказался настолько хорош, что она потребовала реванш на следующий день — уже осознанно. С тех пор Чорин стала его тайной рекламой. «Сону, ты должен делать это профессионально». «Сону, это преступление — держать такой талант под кроватью». «Сону, ну пожалуйста, у меня первое свидание, без тебя я как варёная курица». Он никогда не берёт деньги. Только просит не говорить родителям. Клиенты (пока только девчонки с курса, но сарафанное радио работает) приходят к нему после пар — в кафе рядом с универом, где есть туалетная комната с хорошим светом. Или он приходит домой к кому-то из подруг, чтобы сотворить красоту. Он приносит свою чёрную косметичку (никому не даёт в неё заглядывать — это святое) и творит. — Глаза сделай больше, у меня от природы маленькие. — Скулы, Сону, я хочу скулы как у модели! — Красную помаду? Не боишься? Он не боится. Он знает, что делает. Однажды Чорин (которая теперь его главный агент по распространению слухов) выложила в сторис фото его работы — без подписи, просто глаза с идеальной стрелкой. Ей написали десять незнакомых девушек: «Где делала? Кто мастер?» Сону чуть не задохнулся от страха. — Удали, — сказал он. — Не удалю, — сказала она. — Ты слишком хорош, чтобы прятаться. Он настоял на удалении. Но внутри всё равно было тепло. Иногда, по ночам, когда дом затихает, Сону достаёт свою косметичку, садится на кровать и тренируется. На листе бумаги. На собственной руке — вдоль вены, выводя линии подводкой. Он мечтает когда-нибудь накрасить кого-то по-настоящему важного. Того, кому это будет не просто «сделай красиво», а… что-то большее. Пока он не знает, кто это будет. Но в последнее время, когда он закрывает глаза и представляет лицо, перед ним возникают большие карие глаза, обведённые чёрной подводкой. Как у того парня с афиши. Сону прогоняет эту мысль, убирает косметичку под кровать и ложится спать. Но образ остаётся. В телефоне — новое сообщение от Чорин. «Сону, ты в пятницу идёшь с нами. Я не принимаю отказы. Ты слишком долго сидишь в своей клетке» Он долго смотрит на экран. Потом пишет: «Хорошо» Пульс: 96. Сону выключает свет и закрывает глаза. Завтра повторится тот же день. Но послезавтра — пятница. Он ещё не знает, что этот вечер изменит всё.

🔥

Солнце бьёт прямо в лицо — шторы в студии Хисына давно требуют замены, но ему лень. Он щурится, переворачивается на спину и понимает, что абсолютно голый. Простыня сбилась где-то на уровне таза. В комнате пахнет вчерашним табаком, засохшим пивом и ещё чем-то сладковатым — может, духами девчонки, которая была здесь? А может, просто гелем для душа. Хисын медленно открывает глаза — большие, карие, с остатками вчерашней подводки, которая теперь размазалась до висков. Солнечный свет падает на его лицо — узкое, почти смазливое, с острыми скулами и пухлыми губами, которые девчонки называют «созданными для поцелуев». И на волосы. Они — его гордость и проклятие одновременно. Блонд. Не натуральный, конечно — своя тёмная база давно отросла бы, если бы он не подкрашивал корни каждые три недели. Холодный, пепельный оттенок, который идёт его смазливому лицу просто безумно. Длинные — до подбородка, если выпрямить, но он никогда не выпрямляет. Сейчас они спутаны после сна, торчат в разные стороны, часть слиплась от того, что он не высушил их после душа. «Абы как» — его техника укладки. Хисын проводит рукой по волосам, взбивает их ещё сильнее, и они падают на лоб, почти закрывая глаза. Никакой укладки, никакого фена — только пальцы и безразличие. Он знает, что красивый. Смазливое лицо иногда работает против него — слишком уж приторно, слишком «мальчик с обложки», если причесаться и смыть подводку. Но с растрёпанным блондом, чёрной подводкой и вечной полуулыбкой он выглядит именно так, как хочет: опасным, немного пьяным, но чертовски притягательным. Голова тяжёлая. Во рту — пустыня Сахара. Он поворачивает голову влево. Пусто. Вправо. Пусто. Выдыхает с облегчением. Значит, он напился не до такой степени, чтобы притащить кого-то домой. Или притащил, но вовремя выгнал. Или они сами ушли, поняв, что с ним каши не сваришь. Неважно. Главное — ничьего тела рядом, ничьих соплей, ничьих «милый, можно я останусь?». Он садится на кровати, простыня сползает. Тело красивое — он это знает. Широкие плечи, узкие бёдра, татуировка на ребре (череп с розой — глупость, которую сделал в девятнадцать и ни разу не пожалел). Длинные пальцы с облезшим чёрным лаком — надо бы перекрасить, да всё руки не доходят. — Бля, — выдыхает он в пустоту. Вчера был концерт. Вчера он напился. Вчера кто-то лез к нему с поцелуями — кажется, высокая брюнетка с красной помадой. Или парень в кожаной куртке? Он не помнит. Помнит только, что оттолкнул их обоих и сказал: «Не сегодня». Потому что случайный перепих — это скучно. Потому что после таких ночей кто-то обязательно начинает бегать за ним, писать в директ, клясться в любви, хотя знать его не знает. «Ты такой красивый», «Ты такой талантливый», «Я никогда не встречала никого подобного». Хисын передёргивает плечами, даже вспоминать противно. Им всем плевать, что у меня внутри. Им нужна картинка. Он встаёт с кровати — идёт в ванную, даже не думая прикрываться. В этой студии он один, и это его главное правило: никого на постоянной основе. Никаких «жить вместе», никаких «ты мой парень». Потому что сколько раз он пробовал — всё заканчивалось одинаково: его партнёры влюблялись не в него, а в рокера Ли Хисына. В того, кто на сцене. В картинку. А того, кто просыпается с головной болью, боится, что музыка — это тупик, и иногда плачет под старые записи Nirvana — никто не хотел узнать. Он себя не на помойке нашёл в конце концов. Хисын возвращается из душа, на ходу вытирая волосы полотенцем. Комната встречает его привычным хаосом. Зона «рок-звезда»: Кровать не застелена — простыня комом, одеяло на полу. На подушке — следы от вчерашней подводки (забыл смыть, дурак). В углу, возле небольшого черного диванчика — барабанная установка Сонхуна (тот оставляет её здесь после репетиций, и Хисын иногда по пьяни колотит по тарелкам). В другом углу — его девочки. Три гитары: чёрная «детка» с наклейкой черепа, акустическая «Ласточка» (подарок отца), и старая развалюха, которую он не выбрасывает из сентиментальности. На кресле — гора одежды: вчерашняя футболка (потная, пахнет табаком), джинсы, которые он снял прямо на ходу, кеды, забытые под стулом. В шкафу — ураган. Вещи висят кое-как, некоторые лежат на дверцах, носки давно перепутались, и Хисын уже три недели не может найти вторую любимую футболку. Зона «взрослый человек»: Кухонный уголок — идеальный. Посуда вымыта и расставлена по местам (кастрюли — в нижний ящик, тарелки — по размеру). Столешница блестит — он протёр её вчера перед концертом, потому что не может готовить в грязи. В холодильнике — запас яиц, овощей, соусов, и ещё... лапша быстрого приготовления (да он хранит её в холодильнике и что вы ему сделаете?), пельмени (домашние, мамины) и три банки пива. Фастфуда много — потому что лень готовить для одного. А иногда и на это лень — заказывает доставку. — Я отлично готовлю, — говорит Хисын вслух своей гитаре. — Просто для себя — западло. Кто заслужил? Никто. Он усмехается своей же шутке и идёт к тумбочке у кровати. Там — бардак другого рода. Флаконы лака для ногтей: чёрный, вишнёвый, тёмно-синий (последний он купил под настроение и ни разу не открыл). Рядом — жидкость для снятия, ватные диски, пилочка (заляпанная чёрным). Пепельница, полная окурков. Зажигалка. Пустая банка из-под колы. И телефон — с десятью пропущенными от Чонсона и одним сообщением: «ты где? проспал? первая пара через 20 минут, у декана Ким литр ненависти к тебе не высох». Хисын смотрит на время и выдыхает. — Да пошли вы все. Но идёт одеваться. Он выбирает чистые джинсы (рваные на коленях — самые удобные), чёрную футболку с разорванным воротом (показывает ключицы и кусочек тату). Сверху — клетчатая рубашка, не застёгнутая, просто накинуть. Чокер — обязательно. Серёжки — серебряные колечки, одно в мочке и на хряще, и одно в другом ухе. Волосы после душа всё ещё влажные — он не стал их сушить. Просто взбил пальцами, взлохматил так, что блондинистые пряди торчат в разные стороны. Часть падает на глаза — и пусть. Чёлка и так закрывает пол-лица, добавляя ему той самой «рок-звездной» таинственности. Зеркала в комнате нет — оно разбилось месяц назад (случайно, когда он пьяный задел локтем). Поэтому Хисын красится на ощупь, используя маленькое зеркальце от пудры (которой никогда не пользовался). Подводка — чёрная, жидкая. Он ведёт линию по верхнему веку, получается кривовато, но в этом весь шарм. Немного размазывает пальцем для эффекта «только со сцены». Блондинистые волосы падают на лицо, мешая, но Хисын просто отбрасывает их назад — и они снова лезут в глаза. «Надо бы заколоть», — мелькает мысль. Он игнорирует её. Ногти: чёрный лак, но уже облезший. Надо перекрасить. Забивает. Берёт с тумбочки вишнёвый — просто держит в руке, смотрит на него секунду и ставит обратно. Не сегодня. Машина Хисына — старенький Hyundai, который помнит лучшие времена. Внутри пахнет табаком и кофе. На пассажирском сиденье — гитара (чёрная, «детка», она всегда с ним, даже на парах). На заднем — пустые банки и пара нотных тетрадей. Он выезжает через десять минут после того, как началась первая пара. Пробки. Конечно, пробки. — Твою мать, — выдыхает он, глядя на бесконечный ряд машин. — Твою мать, твою мать, твою… Нога бьёт по педали газа и тут же жмёт на тормоз. Бессмысленно. Он включает музыку на полную — старый рок, чтобы заглушить раздражение. Барабаны бьют по ушам, гитара ревёт, и Хисын чувствует, как напряжение чуть отпускает. В универ он влетает через сорок минут после начала пары. Коридор. Тишина — все на парах. Хисын идёт быстрым шагом, кеды почти не издают звука. На плече — рюкзак. В зубах — незажжённая сигарета (просто привычка). Подводка уже немного потекла от духоты. Блондинистые волосы лезут в глаза — он сдувает их с лица и тут же забывает. И на полпути к аудитории он сталкивается с ней. Профессор Ким. Декан факультета. — Ли Хисын, — её голос режет воздух, как лезвие. Он замирает, медленно поворачивается. Она стоит, сложив руки на груди. Идеальная укладка, дорогой костюм, взгляд — как лазер. В нём ненависть. Чистая, концентрированная, которую она не может выплеснуть на него в полную силу, потому что формально он ничего не нарушил. Ну, почти. — Вы опоздали. На сорок минут. — Попал в пробку, профессор Ким, — голос спокойный, почти ленивый. Он даже улыбается — нагловато, но без вызова. — Это не отменит моего желания учиться. Она сжимает челюсть. Ей хочется придраться. К его рваным джинсам? Нет формально. К подводке? Ни в одном правиле не написано, что мужчинам нельзя красить глаза. — Вы каждый раз выглядите так, будто идёте на концерт, а не на лекцию. — А вы каждый раз выглядите так, будто идёте на казнь, — отвечает Хисын. — Но это же не значит, что я имею право делать замечания? В её глазах вспыхивает ярость. Он проходит мимо, не дожидаясь ответа. Чувствует её взгляд в спину. И в этот момент видит его. Того парня. С чёрными волосами, которые падают на глаза. В идеально белой рубашке. С тонкими пальцами и лисьими глазами. Ким Сону стоит у двери аудитории, сжимая в руках стопку книг, и смотрит на Хисына во все глаза. Краснеет мгновенно — от шеи до кончиков ушей. Хисын останавливается на секунду. Смотрит на него сверху вниз (рост позволяет). — Привет, ботаник. Не подскажешь, куда тут идти, чтобы не попадаться на глаза твоей маме? Сону открывает рот — и не может выдавить ни звука. А Хисын усмехается, поправляет рюкзак на плече и уходит в аудиторию, оставляя за собой шлейф табака и дешёвого парфюма. Сону смотрит ему вслед. Пульс на смарт-часах: 110.

🔥

Это случилось в среду, через пару дней после того, как Хисын спросил у Сону «куда спрятаться от твоей мамы?». Сону, Чорин и Чонвон стояли у входа в университет — обсуждали, где пообедать. Чорин хотела суши, Чонвон — пиццу, Сону было всё равно, он просто радовался, что пары кончились и можно выдохнуть. А потом — визг шин. Резкий, пронзительный, заставляющий обернуться всех, кто был на парковке. Сону повернулся на звук и увидел, как старенький тёмный Hyundai залетает на стоянку, лихо разворачивается и паркуется между двумя машинами — кое-как, почти впритык, наплевав на разметку. — Охренеть, — выдохнул Чонвон. — Ещё немного, и он бы въехал в столб. — Это Хисын, — сказала Чорин, и в её голосе не было удивления. — Только он так паркуется. Сону смотрел не отрываясь. Дверь машины открылась, и из неё вышел тот самый парень. Блондинистые волосы растрёпаны так, будто он только что встал (или только что вылез из машины после бешеной езды). Чёрная футболка с факом, сверху кожаная куртка, драные джинсы, кеды с потёками краски. Хисын закрыл дверь, подошёл к передней пассажирской, достал оттуда рюкзак — старый, потрёпанный, с нашивками рок-групп. А потом… Потом он наклонился к открытой двери, заглянул внутрь, где на сиденье лежала гитара, и поцеловал её. Нежно, почти интимно. Губами коснулся грифа, что-то прошептал — Сону не расслышал, но догадался: «Скоро вернусь». И захлопнул дверь. — Он… поцеловал гитару? — Чонвон моргнул. — Это его «детка», — Чорин пожала плечами. — Он её обожает. Сону молчал. Он смотрел, как Хисын закидывает рюкзак на плечо, поправляет чокер на шее и идёт в их сторону. Прямо на них. Ветер трепал его блондинистые волосы, солнце светило в спину, отбрасывая длинную тень. По пути он кивал знакомым, улыбался девчонкам, которые смотрели на него как на рок-звезду. Одна что-то крикнула: «Хисын, на выходных концерт?» Он усмехнулся, бросил через плечо: «Придёшь — узнаешь». И прошёл мимо них. Сону замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Когда Хисын поравнялся с ними, их взгляды встретились на долю секунды. Хисын посмотрел на него — мельком, без интереса, просто заметил знакомое лицо («сын декана, ботаник»). Кивнул — не ему конкретно, а всем троим — и ушёл в сторону корпуса, перекинув рюкзак на другое плечо. Чорин вздохнула. — Какой же он… — начала она, но не закончила. — Что? — спросил Чонвон. — Свободный, — сказала Чорин. — Он делает что хочет, одевается как хочет, ему плевать на мнение других. Хотела бы я так. Сону стоял, глядя ему вслед. Внутри шумело, будто ветер, который только что пронёсся мимо, ещё не стих. «Я знаю, кто ты, Ли Хисын», — подумал Сону. Он знал. Прекрасно знал. Знал, как мама ненавидит этого парня. Как она уже четыре года пытается его исключить — и всё без толку. Потому что Хисын, при всей своей раздолбайской внешности и взрывном характере, учился не плохо. Долгов почти не имел. Он просто жил так, как хотел, — и это бесило маму больше всего. Мама, которая всю жизнь была «правильной». Которая растила «правильного сына». Которая не понимала, как можно позволить себе выглядеть как Хисын, ходить с подводкой и чёрным лаком, материться в коридорах и не бояться последствий. «Она его ненавидит, — думал Сону. — Потому что он свободный. А она не может его наказать, потому что он учится хорошо и из хорошей семьи. Просто родители живут в Тэгу и не лезут в его жизнь. И мама этого не понимает. Как можно позволить сыну так выглядеть? Как можно не контролировать его?» Но Хисын был живой. Настоящий. И это притягивало Сону сильнее, чем он готов был себе признаться. Сону всё ещё смотрел вслед Хисыну, пока тот не скрылся за дверью. Он думал о том, как тот поцеловал гитару. Как улыбался девчонкам — легко, ни к кому не привязываясь. Как его волосы развевались на ветру. «Хотел бы я попасть в его мир, — подумал Сону. — Хотя бы на день. Узнать, каково это — быть свободным, как он. Ничего не бояться. Не прятаться». — Сону, ты идёшь? — Чорин потянула его за рукав. — Да, идём, — ответил он, но взгляд всё ещё был устремлён туда, где исчез Хисын. Внутри что-то шевельнулось. Маленькое, несмелое, но настойчивое. Мечта.

🔥

В столовой в четверг Сону сидит за столиком у окна — его любимое место. Здесь свет мягче, и можно полчаса побыть в тени, не привлекая внимания. Перед ним поднос: рис, курица, немного овощей, чай. Всё как всегда. Правильно. Безвкусно. Напротив — Чорин и Чонвон. Чорин сегодня особенно яркая — губы в вишнёвой помаде (он сам подбирал оттенок на прошлой неделе), стрелки острые, как лезвие. Сону поймал себя на мысли, что гордится своей работой. Чонвон рядом — вечно лохматый, вечно смеющийся, в слишком большой худи. Их коленки под столом соприкасаются чаще, чем нужно для друзей. Сону замечает это уже в третий раз. Переводит взгляд с их ног на лица. Чорин краснеет, Чонвон делает вид, что смотрит в телефон. Он ничего не говорит. Не его дело. Но улыбается в кружку с чаем — впервые за сегодня. — Сону, ты чего лыбишься? — Чонвон подозрительно щурится. — Просто чай вкусный. — Чай не может быть настолько вкусным, — фыркает Чорин и пихает его ногой под столом. — Ты странный сегодня. — Я всегда странный. — Спорить не буду. Они болтают о пустяках — о предстоящем семинаре по драматургии, о том, что профессор опять не принял работу у Чонвона, о том, что Чорин нужно срочно перекрасить волосы, потому что корни отросли на полсантиметра и это катастрофа. О том, что через четыре месяца они закончат год, потом сессия и долгожданные каникулы. Сону слушает вполуха, кивает, иногда вставляет что-то умное. Он привык быть «тем, кто всегда поможет». Но внутри — пустота. Обычная дневная пустота, которая заполняется только ночью, когда он достаёт косметичку. И тут дверь в столовую открывается с грохотом. Все взгляды мгновенно переключились на вход. Потому что войти тихо «Crazy Dog» не умели принципиально. Это был не просто приход — это было явление. Вторжение. Маленькое шоу, которое они устраивали каждый раз, даже если никто не смотрел. Первым влетел Чонсон — ритм-гитара, вечный двигатель, улыбка до ушей. Руки разбросаны в стороны, будто он обнимает весь мир, голова запрокинута, он что-то кричит Сонхуну через плечо и смеётся. Он никогда не ходил — он всегда нёсся, даже если просто шёл за кофе. Следом — Сонхун. Полная противоположность. Спокойный, как скала, руки в карманах чёрной куртки, взгляд равнодушный, будто его окружают не люди, а декорации. Он не улыбался, не здоровался — просто шёл, и от него исходила такая уверенность, что студенты сами расступались перед ним. Замыкал Ники. Капюшон на голове, лица не видно, но походка — плавная, кошачья, бесшумная. Пальцы уже летали по экрану телефона, хотя он только что вошёл. Он ни на кого не смотрел — и в этом была его сила. И в центре этой процессии, в самом её сердце — Хисын. Сону выдохнул. Он даже не заметил, что задержал дыхание. Хисын шёл не как все. Он не нёсся как Чонсон и не плыл как Сонхун. Он просто существовал — и этого было достаточно, чтобы все взгляды приковались к нему. Сегодня на нём была белая футболка с ярким зелёным кроликом — глупый, смешной принт, который на любом другом выглядел бы по-детски. Но на Хисыне он смотрелся дерзко, как вызов. Поверх футболки — чёрная кожаная куртка, расстёгнутая, болтающаяся на плечах. Джинсы — потёртые, с массивным ремнём, на котором висела тяжёлая цепь, звякающая при каждом шаге. Кеды — те самые, с потёками краски, которые он носил уже сто лет и не собирался менять. И гитара в чёрном чехле за спиной — как продолжение его тела. Но главное — лицо. Волосы — тот самый блонд, растрёпанный, лезущий в глаза. Хисын сдувал их с лица и небрежно заправлял за ухо — бесполезно, через секунду они снова падали на лоб. Подводка свежая — чёрная, идеально ровная, так красиво подчёркивающая и без того большие карие глаза, что Сону казалось, будто он смотрит в два тёплых омута. Ресницы — длинные, почти женские, но в сочетании с этой наглой улыбкой они смотрелись мужественно. Ногти сегодня — вишнёвые. Сону замечает это сразу. И чувствует, как сердце пропускает удар. Хисын шёл по столовой, и всё замирало. Девчонки переставали жевать. Парни поднимали головы. Даже преподаватель, который сидел за дальним столиком, покосился на него и покачал головой. Но Хисыну было плевать. Он усмехнулся, кивнул Чонсону на свободный столик и, не глядя по сторонам, двинулся к центру зала. — О боже, — выдыхает Чорин, отставляя ложку. — Он сегодня особенно… — Не то слово, — хмыкает Чонвон, но смотрит не на Хисына, а на Чонён. Сону молчит. Он смотрит на Хисына. Как всегда — украдкой, краем глаза, делая вид, что рассматривает меню на стене. Но сегодня ему кажется — или это просто игра света? — что Хисын выглядит иначе. Уставшим. Под глазами тени (и не только от подводки), плечи чуть опущены. Улыбка есть — наглая, ленивая, — но она не доходит до глаз. Сону замечает это. И сам не знает, почему. «Crazy Dog» занимает столик в центре зала — самый большой, самый видный. Чонсон сразу куда-то убегает, Сонхун плюхается на стул, закидывает ногу на ногу и достаёт телефон. Ники садится в угол, спиной к стене, и снимает капюшон — лицо усталое, бледное, но красивое, с кольцом в брови. Хисын падает на стул, словно у него нет костей. Разваливается. Одна нога на соседнем стуле, вторая вытянута под столом. Откидывается на спинку, запрокидывает голову, закрывает глаза на секунду — и снова открывает. Смотрит в потолок, на людей, в никуда. Потом вдруг орёт — громко, на всю столовую: — ЧОНСОН! Все вздрагивают. Студенты оборачиваются. Кто-то смеётся. Чонсон уже бежит обратно — с подносом, полным еды. — Чего орёшь, идиот? Я же взял! — А я не вижу пива, — Хисын щурится, и в его голосе — наигранная обида. — Тут столовая, а не клуб! — возмущается Чонсон, ставя поднос на стол. — Значит, плохая столовая. Чонсон закатывает глаза, но улыбается. Ставит перед Хисыном тарелку с рисом, супом, овощами и… пару кусков жареного цыплёнка. Хисын смотрит на еду с подозрением, берёт палочки, тыкает в рис, но есть не начинает. — Скучно, — объявляет он громко. — Чонсон, развлекай. — Сам себя развлекай, я жрать хочу. Чонсон садится рядом с Сонхуном и тут же начинает уплетать лапшу с такой скоростью, будто не ел три дня. Хисын вздыхает — театрально, на всю столовую. Берёт телефон, начинает листать ленту, подперев щёку рукой. Блондинистые волосы падают на лицо — он их не убирает. Сону не может перестать смотреть. Он знает, что это глупо. Что Хисын — из другого мира. Что сын декана и рокер-старшекурсник не имеют ничего общего. Что его мать ненавидит этого человека. Но он смотрит на его пальцы — длинные, с вишнёвым лаком, как он крутит телефон в руке, как проводит по экрану, как подносит ко рту, когда зевает, прикрываясь ладонью. Смотрит на его шею — тонкую, с чокером, с маленькой родинкой на лбу. Смотрит на его профиль — острый нос, пухлые губы, ресницы, которые кажутся нереально длинными, когда он опускает глаза. — Сону, ты меня вообще слушаешь? — голос Чорин возвращает его на землю. — А? Да. Прости. Задумался. — О чём? — О… семинаре. Чорин прослеживает его взгляд. Улыбается понимающе. Ничего не говорит — но Сону чувствует, как она делает мысленную пометку. За столиком «Crazy Dog» происходит небольшое оживление — Чонсон что-то шепчет Хисыну, тот лениво поворачивает голову и… на секунду его взгляд скользит по залу. И останавливается на столике у окна. Сону замирает. Хисын смотрит прямо на него. Не на Чорин. Не на Чонвона. На него. Без улыбки. Без насмешки. Просто — изучает. Одна секунда. Две. Три. Потом Хисын отводит глаза — медленно, спокойно. Берёт телефон, снова начинает листать ленту, будто ничего не произошло. Сону выдыхает. Он даже не заметил, что не дышал. — …Он на тебя смотрел, — тихо говорит Чорин. — Нет, — слишком быстро отвечает Сону. — Просто зал осматривал. — Он смотрел прямо на тебя. — Тебе показалось. Чорин открывает рот, чтобы что-то сказать, но Чонвон пихает её локтем и качает головой. Она замолкает. Но Сону уже не может есть. Он сидит, сжимая палочки, смотрит в тарелку и чувствует на себе чужое внимание. Даже когда Хисын уже отвернулся. За столиком в центре «Crazy Dog» готовятся уходить. Хисын встаёт первым — небрежно, закидывает на плечо гитару (кто вообще берёт гитару в столовую? он берёт), кивает своим и направляется к выходу. Проходит мимо столика Сону. Медленно. Спокойно. Кеды почти не шаркают по полу. Сону смотрит вниз — в свою тарелку, в чай, куда угодно, только не на него. Но в последний момент, когда Хисын поравнялся с ним, Сону поднимает глаза. Их взгляды встречаются снова. Хисын не улыбается. Не подмигивает. Ничего. Он просто смотрит на Сону — как на загадку, которую не может разгадать. А потом выдыхает — еле слышно, одними губами — и выходит в коридор. Чонсон несётся за ним. Сонхун и Ники замыкают шествие. Дверь закрывается. В столовой становится тише — но не намного. Сону сжимает кружку с чаем так, что костяшки белеют. «Ты даже не представляешь, — подумал он. — Как сильно я хочу быть таким, как ты». — Сону, ты как варёный рак, — замечает Чонвон. — Просто жарко, — говорит Сону. За окном весна. Но он действительно горит.

🔥

Вечер пятницы Сону ждал с ужасом и трепетом всю неделю. Чорин сказала: «Мы идём в “Гнилой подвал”. Я не принимаю отказов». Чонвон добавил: «Ты слишком долго сидишь дома, ботаник. Пора развеяться». Сону не сказал ни да, ни нет. Он просто молчал, когда они обсуждали детали. А внутри всё кипело. Он давно мечтал посмотреть на концерт «Crazy Dog» живьём. С тех самых пор, как впервые увидел афишу в университетском коридоре. С тех пор, как случайно наткнулся на запись их выступления в ютубе и переслушивал её раз десять, пряча телефон под подушкой, чтобы родители не услышали рык гитар и тот самый голос — шикарный, низкий, который мог и зарычать, и спеть нежно. Но страх был сильнее мечты. Что скажут родители? «Ты ходишь в какие-то притоны?» «С кем ты связался?» «Ты позоришь фамилию Ким». А если увидят? А если кто-то из знакомых заметит? Сону прокручивал в голове сотни «а если» — и каждый раз откладывал решение. Но сегодня Чорин была непреклонна. — Сону, ты идёшь. Я уже купила билеты. Если ты не придёшь, я приду за тобой. С родителями на разговор. Он знал, что она не шутит. Оставалось одно: соврать. За ужином Сону сидел прямой, как струна. Мама поставила перед ним тарелку с тушёными овощами и рисом. Отец, как всегда, читал газету. — Мама, — начал Сону, чувствуя, как пересыхает в горле. — Я сегодня пойду к Чорин. Мы будем готовиться к семинару по современной литературе. Он старался говорить ровно, спокойно. Как будто это обычное дело. Мама подняла бровь. — К Чорин? — Да. Она просила помочь с эссе. У неё не очень хорошо выходит с анализом. Это было правдой — наполовину. Чорин действительно нужна была помощь. Но не сегодня. Мама посмотрела на него долгим взглядом. Сону знал этот взгляд — она сканировала его на предмет лжи. Он выдержал. Улыбнулся самой отрепетированной улыбкой. — Хорошо, — кивнула мама. — Только не задерживайся. И передай Чорин, что она может приходить к нам в любое время. Хорошая девушка. — Конечно, — сказал Сону, чувствуя, как внутри всё сжимается от стыда. Отец отложил газету и посмотрел на сына поверх очков. — Чорин из хорошей семьи, — заметил он. — Не то что некоторые твои однокурсники. Сону знал, кого он имеет в виду. «Некоторые» — это Ли Хисын и его компания. Отец никогда не говорил о них прямо, но презрение читалось в каждом взгляде. — Я пойду переоденусь, — сказал Сону, поднимаясь из-за стола. В своей комнате он открыл шкаф и замер. Что надевают в клуб? Он понятия не имел. В его гардеробе не было ни рваных джинсов, ни футболок с черепами, ни кожаных курток. Только рубашки. Только брюки. Только то, что «прилично». Он перебрал вешалки и наконец достал чёрную рубашку — из тех, что носил на семейные ужины и похороны. И чёрные джинсы — единственные, которые не были «слишком правильными». Без дырок, без потёртостей, но хотя бы не такие, как в первый день учёбы. Он оделся перед зеркалом. Чёрная рубашка, застёгнутая на все пуговицы. Чёрные джинсы. Чёрные кеды (тоже единственные, «неформальные», купленные тайком в прошлом году). Смотрелся он… как человек, который идёт на панихиду, а не на рок-концерт. — Ну и чёрт с ним, — сказал он своему отражению. — Хотя бы не выделяюсь цветом. Он посмотрел на тумбочку, где лежала косметичка. На секунду представил, как наносит себе тени, как красит губы блеском. Сердце ёкнуло. «Нет. Слишком рискованно. Мама заметит». Он оставил лицо чистым. И вышел из дома, чувствуя себя самозванцем.

🔥

«Гнилой подвал» находился в подвале старого здания на окраине. Сону никогда здесь не был, и когда они спустились по лестнице в полумрак, пропитанный запахом пота, дешёвого алкоголя и сладкого дыма, он почувствовал, как его внутренний «правильный мальчик» паникует. Вокруг — люди в коже и кожезаменителе, в рваных футболках и ярких нашивках. Девчонки с ирокезами. Парни с подведёнными глазами. Кто-то уже пьяно кричал у барной стойки. Чорин тянула его за руку в угол — они заняли столик у дальней стены. Чонвон уже сидел там с двумя стаканами пива. — Сону! — заорал он, размахивая руками. — Долетел наконец! Сону сел на шаткий стул, положил руки на стол и понял, что они дрожат. — Ты как на экзамене, — заметила Чорин, наклоняясь к нему. — Расслабься. Мы здесь, чтобы кайфануть. — Я расслаблен, — соврал Сону. Чонвон посмотрел на него, прищурился, потом перевёл взгляд на его рубашку. Закатал глаза. — Ты серьёзно? — он отставил пиво. — Ты пришёл на рок-концерт в траурной рубашке? — А что не так? — Сону посмотрел на себя. — Застёгнут на все пуговицы! Ты чё, ботан в клетке? Чонвон подался вперёд, быстрым движением расстегнул две верхние пуговицы на рубашке Сону. Тот охнул, дёрнулся, но было поздно. Ворот распахнулся, открывая ключицы и ложбинку на шее. — Вот так, — сказал Чонвон, садясь на место. — Не благодари. Сону покраснел до корней волос. Попытался застегнуться обратно — но Чорин шлёпнула его по рукам. — Не смей. Выглядишь нормально. — Я выгляжу как… — Как человек, у которого есть шанс кому-то понравиться, — перебила Чорин и кивнула в сторону сцены. — Смотри, сейчас начнётся. Свет начал гаснуть. Гримёрка «Гнилого подвала» — это подсобка с ободранными стенами, продавленным диваном, вонючим ковром и одним тусклым зеркалом в трещинах. Хисын знает это место наизусть — они играют здесь раз в месяц уже три года. Он сидит на подлокотнике дивана, сжимая в пальцах дымящуюся сигарету. Нервно затягивается — раз, второй, третий. Дым заполняет лёгкие, но не успокаивает. Сегодня что-то не так. Он уже пять лет выступает. Пять лет, чёрт возьми. Он должен был привыкнуть. Но перед каждым концертом внутри всё равно заводится этот чёртов моторчик страха. А вдруг голос сорвётся? А вдруг струна лопнет? А вдруг никому не понравится? А вдруг я вообще ни на что не гожусь? Хисын никогда не показывает этого ребятам. Он — лицо группы, он — тот, кто орёт в микрофон, матерится со сцены и пьёт пиво прямо из горла. Он должен быть уверенным. Должен вести их за собой. Но сейчас, глядя на своё отражение в треснутом зеркале, он видит испуганного парня с размазанной подводкой и блондинистыми волосами, которые лезут в глаза. — Хисын, — голос Чонсона вырывает его из мыслей. — Брось уже. Хисын не реагирует. Делает новую затяжку. Чонсон подходит, молча выхватывает сигарету из его пальцев, сам затягивается — раз, и тушит о край пепельницы. — Хватит, — говорит он спокойно, но твёрдо. — Лёгкие гробить будешь после концерта. И не ссы, всё пройдёт как обычно. — А если нет? — Хисын смотрит на него исподлобья. Карие глаза блестят в полумраке. — Если нет — значит, зажжём так, что они никогда не забудут, — Чонсон улыбается своей вечной дурацкой улыбкой и хлопает Хисына по плечу. — Ты лучший вокалист в этом городе. Даже не спорь. Хисын фыркает, но внутри становится чуть теплее. Ники сидит на диване, уткнувшись в телефон. Пальцы летают по экрану, лицо спокойное, как у даосского монаха. Хисын иногда завидует его способности вообще не париться. Сонхун стоит у стены, в руках — барабанные палочки. Он выстукивает по воздуху какой-то ритм — бесшумно, но Хисын слышит его внутренним ухом. Тяжёлый, мощный, как сердцебиение. — Сонхун, прекрати, у меня уже голова пульсирует в такт, — ворчит Хисын. — Значит, настраиваю тебя на нужную волну, — невозмутимо отвечает Сонхун, не прекращая. Хисын встаёт, подходит к зеркалу. Смотрит на себя в упор. Блондинистые волосы растрёпаны, падают на лицо. Подводка размазалась на правом глазу — он проводит пальцем, поправляя линию. «Крылья» должны быть острыми. Сегодня он хочет выглядеть опасным. Он смотрит в свои глаза — большие, карие, с крошечными золотыми искрами. Глаза, в которые, как он знает, многие влюбляются. Но никто не видит того, что внутри. Кроме него самого. — Хорош, — говорит он своему отражению. Голос звучит твёрже, чем он себя чувствует. — Ты справишься. Он берёт с тумбочки банку пива, отхлёбывает — горько, холодно, помогает. Ставит банку, облизывает губы. Вишнёвый лак на ногтях блестит под тусклой лампочкой. — Всё, — говорит он, поворачиваясь к ребятам. — Пора. Чонсон ухмыляется. Сонхун кивает. Ники убирает телефон. Они выходят из гримёрки и идут к сцене — четыре человека, которые умеют превращать страх в энергию. Свет гаснет полностью. Сону сидит за столиком, сжимая стакан с газировкой, и чувствует, как сердце ухает в пятки. Толпа вокруг начинает скандировать, топать, свистеть. Потом вспыхивают софиты — красные, агрессивные. На сцене появляются они. Сонхун садится за барабаны — и тут же выдаёт дробь, от которой, кажется, дрожат стены. Чонсон проверяет гитару, Ники касается клавиш — и звук наполняет пространство. И в центр выходит Хисын. Чёрная футболка, рукава сорваны. Чокер на шее. Гитара на плече — его «детка», чёрная, с потёртым грифом. Волосы растрёпаны так, что блондинистые пряди торчат во все стороны. Подводка острая, как бритва. Он подходит к микрофону, обхватывает его обеими руками — и скалится. — Добрый вечер, «Гнилой», — голос низкий, бархатистый, с вызовом. Сону никогда не слышал такого живьём — только в записях, через дешёвые наушники. Но вживую это было… шикарно. Густой, чистый тембр, который мог в любой момент сорваться в рык — и сорвался. — Вы готовы к тому, что я сегодня порву этот зал? Толпа орёт. Сону не может оторвать взгляд. Хисын бьёт по струнам — и мир перестаёт существовать. Он пел — нет, он жил каждой нотой. В припевах голос набирал мощь, становился жёстким, почти агрессивным — настоящий рокерский рык, от которого мурашки шли по коже. А в коротких проигрышах, когда гитара замолкала на секунду, Хисын вдруг выдавал такие чистые, почти нежные ноты, что у Сону перехватывало дыхание. Как он это делает? — думал Сону, не в силах оторвать взгляд. Как можно рычать и тут же петь так… красиво? Это был не просто голос. Это был инструмент, которым Хисын владел как бог. Он изгибался у микрофона, как струна под ветром. Закрывал глаза на высоких нотах — и открывал, и в них — боль, ярость, что-то такое родное, что у Сону перехватывало дыхание. Текст песни — о том, что он не такой, каким его хотят видеть. О том, что он устал от масок. О том, что внутри — пустота, которую не залить пивом и не заглушить музыкой. Сону слушает и чувствует, как по коже бегут мурашки. Это не просто рок. Это крик души. Это Хисын — настоящий, без защиты, без брони. Он не срывался — он контролировал каждую ноту, даже когда казалось, что вот-вот сорвётся. Низкие, грудные вибрации сменялись чистыми, почти прозрачными верхами. Хисын играл своим голосом, как гитарой — и это было гипнотически. Между куплетами он матерился — и в этом мате слышалась не злость, а отчаяние. — Я СКАЗАЛ, НЕ ЛЕЗЬТЕ КО МНЕ В ДУШУ! Сону роняет стакан. Газировка разливается по столу, но он не замечает. Он сидит с открытым ртом, ловя каждую ноту, каждое движение, каждый взгляд. Чорин смотрит на него и улыбается. Чонвон пихает её локтем — мол, смотри, как наш ботаник поплыл. А Сону уже не здесь. Он там, на сцене, рядом с Хисыном. Песня заканчивается. Хисын отрывается от микрофона, тяжело дышит. Пот стекает по вискам, размазывая подводку. Он смотрит в зал — рассеянно, невидяще. И вдруг его взгляд падает на дальний столик. На парня с распахнутой чёрной рубашкой, открытыми ключицами и приоткрытым ртом. На парня, который смотрит на него так, будто увидел чудо. Хисын замирает на секунду. Это он. Тот самый ботаник. Сын декана. Который всегда прячет глаза. А сейчас — смотрит. Не отрываясь. Хисын усмехается — нагло, вызывающе — и подмигивает. Прямо в толпу. Но Сону клянётся — это подмигивание было для него. — О боже, — шепчет Чорин. — Я знаю, — шепчет в ответ Сону. — У него невероятный голос. — Я не про голос, — говорит Чорин, и Сону не понимает, о чём она. А сердце стучит так, что заглушает гитары. Пульс на смарт-часах: 145. Концерт отгремел. Гитары замолкли, барабаны стихли, и «Гнилой подвал» постепенно наполнялся гулом голосов — люди обсуждали выступление, заказывали ещё выпивку, медленно растекались по выходу. Сону всё ещё сидел за столиком, глядя на опустевшую сцену. В ушах всё ещё звучал тот голос — низкий, бархатистый, который мог рычать и тут же петь нежно. Перед глазами — растрёпанный блонд, чёрные стрелки и подмигивание, от которого до сих пор горели щёки. Чорин и Чонвон уже поднялись. — Сону, ты идёшь? — позвала Чорин, накидывая куртку. — Да, сейчас… — он встал, провёл рукой по волосам, чувствуя, как ладонь вспотела. И тут его взгляд упал на пол. Прямо у ног, под столиком, что-то блеснуло в луже пролитой газировки. Сону наклонился, поднял предмет и замер. Медиатор. Чёрный, с потёртым серебряным рисунком — кажется, череп. Лёгкий, тёплый от того, что его держали в руках всего несколько минут назад. Сону перевернул его. На обратной стороне — царапины от струн и крошечная буква «H», выцарапанная ножом. «H» — Хисын. — Сону, ты чего? — Чонвон обернулся. — Я… — Сону сжал медиатор в кулаке, чувствуя, как край впивается в ладонь. — Я догоню. Я быстро. Чорин открыла рот, чтобы спросить, но Чонвон потянул её за рукав. — Идём, идём. Он большой мальчик. Они ушли, а Сону остался стоять посреди полупустого зала, сжимая чужой медиатор. Сердце колотилось где-то в горле. Надо вернуть. Это его вещь. Гитара без медиатора — не гитара. Он почти бегом направился к коридору, где за кулисами была гримёрка. Каждый шаг давался с трудом — ноги ватные, ладони мокрые, в голове шумит. А что я скажу? А если он меня прогонит? А если там кто-то ещё? Сону остановился у двери. Из-за неё доносились голоса. — …давай, мы на баре, я закажу пиво, — голос Чонсона, весёлый, расслабленный. — Только долго не сиди, а то я всё выпью без тебя. — Иди уже, — ленивый голос Сонхуна. — Мы с Ники его от бара не отгоним. Дверь распахнулась, и Сону чуть не столкнулся с Чонсоном. Тот на секунду замер, посмотрел на парня перед собой — чёрная рубашка, распахнутый ворот, перепуганные лисьи глаза. Узнал? Скорее всего — но ничего не сказал. Только улыбнулся — коротко, одними уголками губ — и прошёл мимо. Сонхун и Ники вышли следом. Сонхун бросил на Сону равнодушный взгляд и сразу отвернулся. Ники вообще не поднял головы — он снова уткнулся в телефон, пальцы летали по экрану. Они ушли. Сону остался один перед дверью. Он переминался с ноги на ногу, комкая в кармане джинсов медиатор. Сердце стучало так, что казалось, его слышно в соседнем квартале. Стучи. Стучи, трус. Он поднял руку и постучал — тихо, почти неслышно. — Войдите, — донёсся изнутри усталый голос. Сону толкнул дверь и вошёл. Гримёрка была маленькой, душной, с одним тусклым зеркалом, продавленным диваном и запахом табака, пива и пота. На стенах — старые плакаты рок-групп, на полу — окурки и пустые банки. Хисын сидел на диване. Он снял гитару — она стояла рядом, прислонённая к стенке. Футболка промокла от пота, блондинистые волосы слиплись на висках. Подводка размазалась почти до скул — от неё остались только намёки на стрелки. Он смотрел в пол. Не на дверь, не на вошедшего — просто в одну точку, уставшими, пустыми глазами. В руке он всё ещё сжимал банку пива, но уже пустую, смятую. — Извините, — голос Сону прозвучал тонко, почти жалко. — Вы потеряли… я нашёл ваш… Он протянул руку. На ладони лежал чёрный медиатор с черепом. Хисын поднял голову. И замер. Карие глаза — большие, оленьи, с остатками размазанной подводки — уставились на Сону. В них читалось удивление. Настоящее, неподдельное. Он явно не ожидал увидеть здесь его. Сын декана. Ботаник в чёрной рубашке. Тот самый, кто сидел с открытым ртом в дальнем углу зала. Тот, кто смотрел так, будто Хисын был не просто рокером, а чем-то большим. Пауза затянулась. Сону чувствовал, как кровь приливает к щекам, как под ложечкой сосёт от страха. Всё, сейчас выгонит. Скажет «убирайся, ботаник» и захлопнет дверь. Но Хисын вдруг улыбнулся. Не так, как на сцене — вызывающе, нагло. А мягко, почти удивлённо. — А, ботаник Ким, — протянул он, отставляя пустую банку на пол. Голос — низкий, чуть хриплый после концерта, но всё тот же шикарный тембр. — А мама знает, что ты в таких местах гуляешь? Сону охнул. Лицо мгновенно побледнело — от страха, от стыда, от того, что этот человек знает его мать. Он попятился на шаг, вжал голову в плечи и готов был провалиться сквозь землю. Всё. Сейчас позвонит маме. Сейчас расскажет отцу. Хисын заметил его реакцию — и усмехнулся уже мягче. — Я же шучу, — сказал он, поднимая руку в примиряющем жесте. На пальцах — облезший чёрный лак, на безымянном — серебряное кольцо. — Не бойся, я ничего не скажу твоей маме. Хотя она терпеть меня не может, ты в курсе? Сону не мог выдавить ни звука. Только кивнул — быстро, несколько раз, как болванчик. Хисын хмыкнул. Откинулся на спинку дивана, закинул руку на спинку, и блондинистые волосы упали на лицо. — Как тебя зовут, кстати? — спросил он, будто спрашивал, который час. Спокойно, лениво, без напора. — К… Ким Сону, — выдавил Сону. Голос сел. Он кашлянул и повторил чуть громче: — Ким Сону. Хисын медленно повторил имя, растягивая гласные: — Ким Со-ну… Будто пробовал на вкус. Будто запоминал. Сону стоял ни жив ни мёртв. — Ну что ж, Ким Сону, — Хисын наклонил голову, разглядывая его так, будто видел впервые. Не сына декана. Не ботаника. Просто человека, который пришёл вернуть ему медиатор. — Медиатор оставь себе. На память о самом классном фанате сегодня. Сону моргнул. — Самом кла… — он не понял. — Я видел тебя, — сказал Хисын, и в его голосе вдруг пропала вся ирония. Он смотрел прямо в глаза Сону — оленьи в лисьи. — Ты сидел с открытым ртом, уронил стакан, смотрел на меня так, будто я… не знаю. Будто я делал что-то важное. Таких мало. Сону забыл, как дышать. — Приходи ещё на мой концерт, — добавил Хисын, и в его голосе промелькнуло что-то… просящее? — Хорошо, Ким Сону? Сону быстро закивал. Раз, другой, третий. Слишком быстро, слишком усердно. — Д-да. Да. Спасибо. Я приду. Обязательно. Он сунул медиатор в карман джинсов — глубоко, чтобы не выпал — и вылетел из гримёрки, даже не попрощавшись. На бегу он слышал, как за спиной тихо рассмеялись. Но смех был не злым. А Хисын… Остался сидеть на диване. Смотрел на дверь, за которой только что скрылся этот странный парень с лисьими глазами и чёрной рубашкой, расстёгнутой на две пуговицы. Он не знал, почему улыбается. Пять минут назад он сидел здесь, выжатый как лимон, и думал: «Зачем всё это? Кому нужна моя музыка? Кому нужен я сам?» А потом пришёл этот ботаник. С медиатором. С красными щеками. Со взглядом, в котором не было ни капли фальши. «Ты был самым классным фанатом сегодня». Хисын повторил про себя эти слова и удивился — ведь он сказал их без привычной усмешки. Серьёзно. Он провёл рукой по волосам — блондинистые пряди лезли в глаза. Поднял банку, понял, что она пуста, и отставил в сторону. — Ким Сону, — снова произнёс он вслух, одними губами. И улыбнулся — уже в пустоту, сам себе. Почему-то стало легче.