Ride or Die

Сону вернулся домой за полночь. Он не помнил, как простился с Чорин и Чонвоном. Кажется, они что-то спрашивали — «Сону, ты в порядке?», «Что случилось?», «Ты весь красный». Он пробормотал что-то про усталость, про то, что хочет спать, и почти побежал к автобусной остановке. В автобусе он сидел у окна, прижимая ладонь к карману джинсов. Там, глубоко внутри, лежал медиатор. Чёрный. С черепом. С царапинами от струн и буквой «H». Пальцы гладили его через ткань. Сону боялся достать — вдруг выпадет, вдруг потеряет, вдруг это был сон. Дома было тихо. Родители спали. Он на цыпочках прошёл в свою комнату, закрыл дверь, заперся на ключ — хотя никогда не запирался, потому что «нечего прятать». Он сел на кровать, снял кеды, положил их ровно — и тут же отодвинул ногой. Пусть стоят криво. Сегодня ему можно. Потом достал медиатор. Поднёс к глазам, повертел. Свет ночника отражался от потёртого пластика. Буква «H» была выцарапана неровно — видимо, в спешке, ножом или ключом. Сону прижал медиатор к губам. Холодный. Но ему казалось, что он всё ещё хранит тепло чужих пальцев. Он лёг на спину, положил медиатор на грудь — прямо на сердце — и уставился в потолок. Вспоминать было больно и сладко. Концерт... Красный свет софитов. Гитара, которая рычала, как живая. И голос — божественный, шикарный, глубокий, который заполнил всё пространство внутри Сону, не оставив места для страха. Как Хисын изгибался у микрофона, закрывал глаза, когда брал высокие ноты — и открывал, и в них горело что-то такое родное, что у Сону перехватывало дыхание. Как он матерился между куплетами — не для понта, а потому что внутри было слишком много всего, что нельзя выразить иначе. Как смотрел в зал — рассеянно, невидяще, и вдруг его взгляд упал на дальний столик. На него. Сону поклялся — он смотрел именно на него. Гримёрка. Душная, пропахшая табаком комната. Хисын на диване — без гитары, без микрофона, без брони. Уставший. С размазанной подводкой и мокрыми волосами. Он смотрел в пол, и Сону впервые увидел в нём не рок-звезду, а просто человека. Очень одинокого человека. «А мама знает, что ты в таких местах гуляешь?» — спросил он тогда. С насмешкой. Но Сону почему-то показалось, что на самом деле он хотел спросить другое. «Ты тоже здесь прячешься? Ты тоже боишься?» А потом: «Ты был самым классным фанатом сегодня». Не «ты был самым красивым». Не «ты мне понравился». Просто — «ты смотрел на меня как на что-то важное». Сону перевернулся на бок, сжал медиатор в кулаке и закрыл глаза. Внутри что-то трепетало. Непонятное. Страшное. Сладкое. Он заснул только под утро — и снилось ему море, почему-то море и блондинистые волосы на ветру.

🔥🔥🔥

Хисын вышел из гримёрки и направился к бару, где его уже ждали. Чонсон разливал пиво по стаканам, Сонхун сидел с каменным лицом, потягивая что-то покрепче, Ники листал телефон. Обычный вечер после концерта — шум, смех, разговоры ни о чём. — Ну что, рок-звезда, — Чонсон протянул ему полный стакан, — отмучился? Как голос? — Нормально, — Хисын взял пиво, сделал большой глоток. Горько, холодно, помогает. Он сел на барный стул, закинул ногу на ногу и попытался расслабиться. Мимо то и дело проходили девчонки, бросали взгляды, улыбались. Кто-то даже подошёл — высокая брюнетка в кожанке, с яркой красной помадой. — Хисын, ты сегодня был великолепен, — она наклонилась так, чтобы он видел вырез. — Может, продолжим вечер вдвоём? Он посмотрел на неё — красивые волосы, красивое тело, красивая улыбка. Всё как всегда. — Извини, не сегодня, — сказал он, мягко, но твёрдо. Она надула губы, пожала плечами и ушла. Через минуту подкатил парень — худой, в обтягивающей футболке, с подведёнными глазами. — Хисын, я твой фанат, может, пообщаемся? — он положил руку ему на плечо. Хисын аккуратно снял чужую ладонь. — В другой раз, ладно? Парень обиделся, но ушёл. Чонсон наблюдал за этим с усмешкой. — Ты чего сегодня? — спросил он, отхлебывая пиво. — Обычно ты хотя бы целоваться с кем-то уходишь. А сегодня — монах. Случилось что? Хисын промолчал. Случилось. В голове всё ещё стоял этот образ. Парень с чёрными волосами, падающими на глаза. В чёрной рубашке, расстёгнутой на две пуговицы — открытые ключицы, тонкая шея. Лисьи глаза, которые смотрели на него так, будто… будто они видели насквозь. «Ты сидел с открытым ртом, уронил стакан, смотрел на меня так, будто я делаю что-то важное». Хисын повторил про себя свои же слова и удивился — ведь он сказал правду. Не льстил, не пытался понравиться. Просто сказал, как есть. Этот ботаник — сын декана, мамочкин сынок, «правильный мальчик» — смотрел на него не как на картинку. Не как на «рокера с красивой мордашкой». А как на живого человека. Которому больно. Который одинок. Который боится, что его музыка ничего не стоит. Хисын допил пиво и поставил стакан на стойку. — Чонсон, поехали домой. Я устал. Чонсон удивлённо поднял бровь, но спорить не стал. Дома, лёжа на незастеленной кровати, Хисын смотрел в потолок и думал. «Ким Сону» — представился он в гримёрке. Сону. Красивое имя. Мягкое. Хисын закрыл глаза и увидел его лицо — испуганное, краснеющее, с приоткрытыми губами. И то, как он сжимал медиатор в кармане, будто это было сокровище. «Приходи ещё на мой концерт, Ким Сону». Он улыбнулся в темноте и заснул с этой мыслью.

🫠🫠🫠

Понедельник начался как всегда. Будильник в 7:00. Умывание. Идеально заправленная постель. Рубашка — белая, брюки — чёрные, лицо — без косметики. Завтрак с родителями. — Как прошёл вечер у Чорин? — спросила мама, наливая кофе. — Хорошо, — ответил Сону, глядя в тарелку. — Мы подготовили эссе. Он врал легко, как дышал. И сам этого пугался. В автобусе он нажал плейлист «Rock» в наушниках — то, что раньше слушал только ночью, под одеялом, боясь, что родители услышат. Теперь он сидел у окна, смотрел на серый утренний Сеул и слушал музыку, которую он любит. Похожий на голос Хисына. Низкий. Бархатистый. Который мог зарычать и тут же спеть нежно. «Приходи ещё на мой концерт, Ким Сону». Он выключил музыку и вышел на своей остановке. Университет встретил его привычным шумом. Студенты спешили на пары, кто-то пил кофе на крыльце, кто-то курил за углом. Сону шёл по коридору, сжимая в руках конспекты, и чувствовал, что сегодня всё иначе. Он искал взглядом. В столовой, где они с Чорин и Чонвоном заняли свой обычный столик, он смотрел на вход. Ждал, когда откроется дверь и войдут они — с шумом, гамом, со своим рокерским «похуизмом». — Сону, ты чего вертишь головой? — спросила Чорин, жуя рис. — Так, — ответил он. — Ищу… — Кого? — Чонвон прищурился. — Никого. Просто… показалось. Чорин и Чонвон переглянулись. Они ничего не сказали, но Сону чувствовал, что они знают. Или догадываются. В коридоре между парами он специально замедлял шаг, проходя мимо аудиторий старшекурсников. Заглядывал в полуоткрытые двери, рассматривал лица. Хисын на четвёртом курсе. Его группа занималась на третьем этаже, в крыле искусств. Сону поднялся туда под предлогом «хотел посмотреть расписание концертов на доске объявлений». Доска висела прямо у аудитории, где обычно проходили лекции у музыкантов. Сону стоял, делая вид, что читает афишу, а сам косился на дверь. Сердце стучало. Дверь открылась — но вышел не Хисын, а какой-то незнакомый парень с ноутбуком. Сону выдохнул. Непонятно — с облегчением или с разочарованием. Он спустился на первый этаж и почти столкнулся с Чонсоном. Ритм-гитара «Crazy Dog» шёл навстречу — в наушниках, жующий на ходу сэндвич. Увидел Сону, на секунду замер — и улыбнулся той же короткой улыбкой, что тогда в клубе. — Привет, ботаник, — сказал он. — Потерял кого? Сону открыл рот, но ничего не ответил. Только покраснел. Чонсон хмыкнул и пошёл дальше, оставив Сону стоять посреди коридора с горящими щеками. В среду он наконец увидел его. Хисын сидел на подоконнике в конце коридора — на том самом месте, где обычно курил в окно (формально нельзя, но кто ему запретит?). На нём была чёрная футболка с черепом, рваные джинсы и те же кеды с потёками краски. Волосы — растрёпанный блонд, лезут в глаза. Ногти — снова вишнёвые. Он смотрел в телефон и не замечал никого вокруг. Сону остановился в двадцати шагах, прижав конспекты к груди. Он смотрел на профиль Хисына — аккуратный, чуть вздёрнутый на кончике нос, пухлые губы, ресницы, которые отбрасывали тень на скулы. На его пальцы — длинные, с вишнёвым лаком, которые держали телефон. Чокер на шее. Хисын поднял голову. Их взгляды встретились. Сону замер, не в силах отвести глаза. Внутри всё оборвалось — и тут же вспыхнуло. Хисын смотрел на него несколько секунд. Без улыбки, без насмешки. Просто — узнавал. Потом уголок его губ чуть приподнялся. Он кивнул — один раз, едва заметно — и снова уткнулся в телефон. Сону развернулся и почти побежал к лестнице. На лестничной клетке он прислонился к стене, прижал ладонь к груди и почувствовал, как сердце колотится где-то в горле. — Что со мной происходит? — прошептал он в пустоту. Ответа не было. Но внутри, где-то глубоко, та трещина, что появилась в ту ночь, стала чуть шире.

🎸🎸🎸

Конец марта выдался на удивление тёплым. В Сеул пришло настоящее весеннее тепло — +15, солнце светило так ярко, что хотелось зажмуриться и ни о чём не думать. Сону, Чорин и Чонвон сидели на траве возле университета, на небольшом газоне за корпусом искусств. Вокруг, тоже на пледах и куртках, валялись другие студенты — кто-то читал, кто-то дремал, кто-то играл в карты. — Хорошо, — выдохнул Сону, откидываясь назад и подставляя лицо солнцу. — Вот бы так всегда. — Всегда не бывает, — философски заметил Чонвон. — Но иногда случается. Он сидел рядом с Чорин, их пальцы были переплетены, лежали на траве между ними — но Сону этого не видел. Он закрыл глаза, медленно развернул любимый батончик «Марс» и надкусил. Какая разница, кто с кем держится за руки? У него был шоколад, солнце и редкое чувство спокойствия. Чорин и Чонвон тихо переговаривались о чём-то своём — кажется, о предстоящем экзамене по истории корейской музыки. Сону не вслушивался. Он просто наслаждался тем, что не надо никуда спешить, никого бояться, ничего доказывать. — Вкусно? — спросила Чорин. — Очень, — пробормотал Сону, не открывая глаз. Он медленно жевал, вытянул ноги, запрокинул голову ещё выше. Ветерок шевелил чёрные волосы, солнце грело веки. Если бы не гул города за спиной, можно было подумать, что он где-то в раю. Он не слышал шагов. Никто не слышал. А потом чьи-то пальцы — уверенные, наглые — выхватили батончик из его руки. Сону аж подпрыгнул. Глаза распахнулись, сердце ухнуло в пятки. Он дёрнулся, огляделся — и замер. Прямо над ним стоял Хисын. Блондинистые волосы растрёпаны, на лице — наглая, довольная улыбка. В пальцах он держал надкушенный «Марс» и, не спрашивая, откусил следующий кусок. Чорин охнула. Чонвон вытаращился. А Хисын как ни в чём не бывало жевал, смотрел на Сону сверху вниз и улыбался. Рядом стояли Ники (как всегда, уткнувшись в телефон) и Чонсон, который сложил руки на груди и наблюдал за происходящим с видом «я ничего не знаю, я просто мимо проходил». — Это… это моё! — выдавил Сону. Голос сел куда-то в подростковый дискант. — Было твоим, — поправил Хисын, прожевал и облизнул губы. — А теперь — наше. — Ты… вы… — Я — Ли Хисын. На всякий случай, чтобы ты не забыл. Он смотрел прямо в глаза Сону. Его карие, большие, с чёрной подводкой — искрятся смехом. Дразнит. Проверяет. Сону покраснел. Покраснел так, что, кажется, даже уши загорелись. — Верни! — потребовал он, но получилось жалко. — Поздно, — Хисын откусил ещё кусок, демонстративно медленно. — Вкусный, кстати. Я люблю Марс. Ники поднял голову от телефона, посмотрел на Хисына, потом на Сону. Сказал: — Ты ребёнок, Хисын. — А ты завидуешь, — отмахнулся Хисын. Чонсон потянул Ники за рукав: — Пошли, пока нас с ними не связали. Хисын, догоняй. — Иду, — Хисын сунул остатки батончика в рот, прожевал, облизал пальцы. Потом снова посмотрел на Сону — долго, внимательно. Сону сжался под этим взглядом. Чувствовал себя мышкой, которую кот поймал и теперь играет. — Спасибо за угощение, Ким Сону, — сказал Хисын. И подмигнул. Точно так же, как тогда на концерте. Один глаз, уголок губ приподнят. Сону забыл, как дышать. Хисын развернулся и пошёл к университету — лениво, вразвалочку, кеды шаркают по асфальту. Чонсон и Ники уже ждали его у входа. Чорин выдохнула: — Он… он украл твой батончик. — Я заметил, — прошептал Сону. — И съел его. Твой любимый. — Я что слепой? — И подмигнул. Сону ничего не ответил. Он смотрел вслед Хисыну, пока тот не скрылся за дверью. В груди билось что-то огромное, тёплое, почти болезненное. Чонвон посмотрел на него, потом на дверь, потом снова на Сону. — Сону, — сказал он. — Ты в порядке? — Нет, — ответил Сону, не отрывая взгляда от того места, где исчез Хисын. — Кажется, нет. Чорин и Чонвон переглянулись. Они уже всё поняли. Сону, наконец, перевёл взгляд на свои пустые пальцы. Батончика не было. Вместо него — чужое внимание, от которого голова шла кругом. — Он вернул мне долг? — спросил Сону. — Что? — не понял Чонвон. — Концерт. Медиатор. Подмигивание. А теперь — батончик. — Сону говорил будто сам с собой. — Мы теперь квиты? — Сону, ты бредишь, — мягко сказала Чорин. — Наверное, — согласился Сону. Он опустил голову, пряча улыбку. Внутри всё пело. Хисын запомнил его имя. И теперь дразнит. Это было началом. Вечером Сону закрылся в комнате, достал косметичку — и вдруг понял, что ему не хочется краситься. Ему хочется рисовать. Он достал планшет, открыл графический редактор и начал водить стилусом по экрану. Сначала ничего не получалось. Линии ломались, пропорции плыли. Он стирал, начинал заново — и снова стирал. А потом просто закрыл глаза, вспомнил тот вечер в гримёрке — и нарисовал. Глаза. Большие, карие, с чёрной подводкой. В них — усталость и одиночество, которые Сону разглядел тогда, в полумраке. Он провёл пальцем по экрану, добавляя тени, блики. Ресницы — длинные, почти женские. Взгляд — уставший, но живой. Спустя час на экране был портрет. Не идеальный, но живой. Хисын — без грима, без гитары, без позы. Просто уставший парень с красивыми глазами. Сону посмотрел на рисунок и почувствовал, как к горлу подступает комок. Он сохранил файл в папку под названием «Мечты». Ту самую, куда складывал эскизы макияжа, стрелки, схемы контуринга. И добавил новый подраздел. Без названия. Но он знал, что там. Там — Ли Хисын.

🫟🫟🫟

Понедельник. Вторник. Среда. Хисын прожил эти дни как на автомате. Утром — душ, растрёпанный блонд, свежая подводка (кривоватая, но он уже привык), облезший лак на ногтях — перекрасить бы, да лень. Джинсы рваные, какая нибудь классная футболка, гитара на плече — и в универ. Пары. Лекции, на которых он не слушает профессоров, а пишет тексты новых песен на полях конспектов. Перекус в столовой — вечно голодный Чонсон тащит его за собой. И взгляды. Десятки взглядов каждый день — девчонки снимают его на телефон, парни завидуют, преподаватели морщатся. Хисын привык. Он уже не замечал этого. Кроме одного взгляда. В среду он сидел на подоконнике в конце коридора — его любимое место, где можно курить в окно и думать о своём. И вдруг почувствовал, что на него смотрят. Он поднял голову. В двадцати шагах стоял Сону. В белой рубашке, с конспектами, прижатыми к груди. Лисьи глаза смотрели прямо на него — растерянно, испуганно, но не отводя взгляда. Хисын замер. Сердце сделало кульбит — он почувствовал это физически. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом Хисын кивнул — просто так, не думая — и уткнулся в телефон, делая вид, что читает. Когда он снова поднял голову, Сону уже не было. Хисын выдохнул. И понял, что улыбается. Понедельник. Вторник. Среда. Хисын прожил эти дни как на автомате. Утром — душ, растрёпанный блонд, свежая подводка (кривоватая, но он уже привык), облезший лак на ногтях — перекрасить бы, да лень. Джинсы рваные, какая-нибудь классная футболка (сегодня — белая с черепом, которую он любил за то, что она сидела идеально), гитара на плече — и в универ. Пары. Лекции, на которых он не слушает профессоров, а пишет тексты новых песен на полях конспектов. Перекус в столовой — вечно голодный Чонсон тащит его за собой. И взгляды. Десятки взглядов каждый день — девчонки снимают его на телефон, парни завидуют, преподаватели морщатся. Хисын привык. Он уже не замечал этого. Кроме одного взгляда. В среду он сидел на подоконнике в конце коридора — его любимое место, где можно курить в окно и думать о своём. И вдруг почувствовал, что на него смотрят. Он поднял голову. В двадцати шагах стоял Сону. В белой рубашке, с конспектами, прижатыми к груди. Лисьи глаза смотрели прямо на него — растерянно, испуганно, но не отводя взгляда. Хисын замер. Сердце сделало кульбит — он почувствовал это физически. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом Хисын кивнул — просто так, не думая — и уткнулся в телефон, делая вид, что читает. Когда он снова поднял голову, Сону уже не было. Хисын выдохнул. И понял, что улыбается. В пятницу он приехал как всегда в универ. Припарковался чётко, почти. Чуть не сбил Ники, который как всегда стоял в телефоне. — Смотри, куда прёшь, — буркнул Хисын, даже не глядя на него. — А ты смотри, куда едешь, — ответил Ники, не поднимая головы. Хисын хмыкнул, закинул рюкзак на плечо и пошёл к корпусу. Настроение было хорошее — он даже не знал почему. Может, солнце. Может, потому что пятница. Может, потому что вчера он написал хороший рифф. — Чонсон, ты где? — крикнул он в телефон, оглядываясь. В этот момент он заметил их. Компания на траве — человек пять, кто-то читал, кто-то болтал. Чорин и Чонвон сидели рядом, держались за руки, но Хисын даже не посмотрел на них. Его взгляд упёрся в парня, который лежал на траве с закрытыми глазами, подставив лицо солнцу. Сону. Хисын остановился. На секунду его движения замедлились, как будто он забыл, куда шёл. Чёрные волосы разметались по траве, лицо расслабленное, губы чуть приоткрыты. Он жевал батончик — медленно, вдумчиво, как будто это было самое важное занятие в жизни. Солнце падало на его веки, отбрасывая длинные тени от ресниц. Хисын не понял, как залип. — Хисын! — Чонсон подошёл сзади, хлопнул по плечу. — Ты где? — Там, — Хисын кивнул в сторону Сону, не отрывая взгляда. — А, ботаник твой, — усмехнулся Чонсон. — Чего, нравится? — Заткнись, — беззлобно ответил Хисын. И пошёл вперёд. Он сам не знал, что делает. Ноги сами несли его к тому месту, где лежал Сону. Почему-то захотелось нарушить его покой. Зацепить. Сделать так, чтобы этот ботаник открыл глаза и посмотрел на него. Хисын подошёл почти бесшумно — кеды почти не издавали звука. Смотрел сверху вниз на расслабленное лицо, на пухлые губы, жующие батончик. И его пальцы сами потянулись. Он выхватил «Марс» у Сону из руки. — Ай! — Сону подскочил, глаза распахнулись. — Что за… И замер, увидев Хисына. Чорин и Чонвон тоже замерли. А Хисын уже откусил кусок батончика и жевал, глядя на Сону с наглой улыбкой. — Привет, ботаник, — сказал он, прожевав. — Сладким балуешься? Сону смотрел на него, открыв рот. Краска заливала щёки. — Это… это моё! — выдавил он. — Было твоим, — поправил Хисын. — А теперь — наше. Ники, стоящий рядом, оторвал взгляд от телефона и посмотрел на Хисына. — Ты ребёнок, — сказал он. — А ты завидуешь, — отмахнулся Хисын. Чонсон, который уже подошёл, потянул Ники за рукав: — Пошли, пока нас с ними не связали. Хисын, догоняй. Хисын кивнул, доел батончик, облизал пальцы. Потом снова посмотрел на Сону — того уже можно было красить в красный цвет, он пылал. — Спасибо за угощение, Ким Сону, — сказал Хисын. И подмигнул. Развернулся, пошёл к корпусу. На ходу вытер губы, чувствуя вкус шоколада. «Сладкий, — подумал он. — И батончик сладкий, и он сам». Хисын улыбнулся и присвистнул. Весь день он думал о том, как Сону открыл глаза и посмотрел на него. Испуганно. Растерянно. И в то же время — с интересом. «Мне это нравится, — понял Хисын. — Мне чертовски нравится смотреть на него». В тот же вечер позвонила мама. — Сын, как дела? — голос тёплый, но в нём всегда слышится эта нотка беспокойства. Или разочарования. — Нормально, мам, — Хисын сидел на кухне, в идеально чистой зоне своего хаоса, и помешивал курицу на сковороде — готовил, чтобы отвлечься. — Ты занимаешься? Не запустил учёбу? — Занимаюсь, мам. — А группа? Как ваши выступления? Хисын знал, что дальше будет. — Мам, я не хочу… — Я просто переживаю, сын, — мягко, но настойчиво. — Музыка — это прекрасно, но что дальше? Группы распадаются, а диплом остаётся. Твой отец… — она запнулась. — Твой отец считает, что это пустая трата времени. Хисын сжал ложку так, что побелели костяшки. — Я не просил его мнения. — Он желает тебе добра. — Он желает, чтобы я был кем-то другим, — голос Хисына стал глухим. — Как и ты. Повисла тишина. — Я не это хотела сказать, — мама вздохнула. — Ладно. Позвони отцу. Он скучает. — Позвоню, — соврал Хисын. Он положил трубку, выключил плиту и уставился в стену. Пустая трата времени. Ничего не сможете. Ты ничего не добьёшься. Он слышал это столько раз, что слова потеряли остроту. Но боль осталась. Глухая, ноющая, которая просыпалась каждый раз, когда он оставался один. Хисын взял телефон, открыл фотографии — и наткнулся на старое видео с концерта. Он нажал «воспроизвести» и смотрел на себя со стороны. Вот он на сцене. Орёт в микрофон, матерится, улыбается нагло. Толпа орёт в ответ. «Трата времени», — эхом звучал мамин голос. А потом Хисын вспомнил другой взгляд. Не толпы. Не пьяных девчонок. Не случайных знакомых, которые хотели от него только тело. Тот парень. Ким Сону. Который сидел с открытым ртом и смотрел так, будто Хисын был чем-то важным. — Вот чёрт, — прошептал Хисын в пустоту. Почему он думает о нём? Спустя пару дней после украденного батончика Хисын сидел дома в своей студии. Диван был завален ноутбуком, гитарой и пультом от телевизора. В гостях были Чонсон и Ники — обычный вечер воскресенья, который они часто проводили вместе: Чонсон приносил пельмени (свои, домашние, мама заморозила), Ники приносил себя и свой телефон, а Хисын просто был. — Ну что, включим фильм? — спросил Чонсон, жуя пельмень прямо над тарелкой. — Погоди, — отмахнулся Хисын. Он сидел с ноутбуком на коленях, пальцы зависли над клавиатурой. Лицо — сосредоточенное, даже немного напряжённое. Чонсон подсел ближе, заглянул через плечо. — Что ты там делаешь? В порносайтах завис? — Иди ты, — беззлобно ответил Хисын. — Я человека ищу. — Какого? Хисын не ответил. Он открыл Инстаграм, вбил в поиск: «Ким Сону». Ничего. Попробовал «Сону Ким» — та же ерунда. «Сону» — тысяча аккаунтов, но ни одного с лисьими глазами и чёрными волосами. — Чёрт, — выдохнул он. Ники поднял голову от телефона. Он всегда молчал, но в этот раз его глаза сощурились — то ли с интересом, то ли с лёгким презрением. — Кого ты ищешь? — Сын декана, — сказал Чонсон за Хисына. — Тот ботаник, который на концерт приходил. Помнишь? — А, — Ники кивнул. — Лисёнок. — Не называй его так, — резко сказал Хисын и сам удивился своей реакции. Чонсон и Ники переглянулись. Чонсон отправил в рот ещё один пельмень, прожевал и спросил: — Он тебе нравится, что ли? — Я просто хочу узнать его получше, — Хисын откинулся на спинку дивана, уставившись в потолок. — Он интересный. — Чем? — Ники, казалось, действительно хотел понять. — Не знаю. Он на меня смотрит иначе. Не как на картинку. А как на… человека, что ли. И потом, он красит девчонок. Делает им макияж. Это же… необычно для сына профессора. Чонсон присвистнул. — Ого. Хисын, ты запал. Я тебя таким давно не видел. — Не говори ерунды, — буркнул Хисын, но щёки чуть порозовели. Ники убрал телефон, посмотрел на Хисына в упор. — Тогда найди его номер. Зачем тебе соцсети? Он же сын декана. У него всё закрыто наверняка. — Легко сказать «найди», — Хисын вздохнул. — У кого спрашивать? Чонсон развёл руками. — А ты вспомни. Он же с кем-то тусуется. С той девчонкой с яркими стрелками… и с парнем, который всегда рядом. Хисын задумался. Чорин? Нет, с ней он не знаком. А вот тот парень… как его? Чонвон. Точно. Весёлый, всегда смеётся, ходит в слишком больших худи. Чонвон. Он улыбнулся — медленно, предвкушающе. — Кажется, я знаю, у кого спросить, — сказал Хисын. — У кого? — хором спросили Чонсон и Ники. — У друга Сону. Чонвона. Я видел их вместе в столовой. Если он не сдаст номер — я не Хисын. Чонсон одобрительно кивнул: — Вот это наш метод. А теперь выключай ноутбук и давай жрать пельмени, пока не остыли. Ники снова уткнулся в телефон, но уголки его губ чуть приподнялись — почти улыбка. Хисын закрыл ноутбук, отодвинул его на край стола и взял тарелку с пельменями. «Ким Сону, — подумал он, жуя. — Скоро я тебя найду». Он улыбнулся в тарелку и поймал на себе взгляд Ники. — Чего? — Ничего, — ответил Ники. — Просто ты глупо выглядишь, когда влюблён. — Я не влюблён! — Ага. Конечно. Хисын запустил в него пельменем. Ники поймал — на лету, не глядя — и отправил в рот. Чонсон заржал. — Ладно, — сказал Хисын, махнув рукой. — Давайте уже включайте фильм. Но мысли его были далеко. Там, где лисьи глаза и идеально белая рубашка. К следующему дню Хисын уже знал, чего хочет. Не романа. Не секса. Не «отношений» с большой буквы. Просто — узнать. Поговорить. Посмотреть в эти лисьи глаза не со сцены и не через коридор, а по-настоящему. Он бы не был Ли Хисыном, если бы не умел нарушать правила. В понедельник после пар он выследил Чонвона. Тот шёл по коридору с рюкзаком за плечом, разговаривал с какой-то девчонкой и смеялся. Хисын плавно перекрыл ему путь, нависнув сверху — рост позволял. Чонвон замер. Девчонка испуганно пискнула и ретировалась. — Ч-ч-что? — Чонвон уставился на Хисына, как кролик на удава. Хисын улыбнулся. Своей лучшей, наглой, обезоруживающей улыбкой. — Привет. Ты друг того ботаника, да? Ким Сону? Чонвон побледнел. Потом покраснел. Потом снова побледнел. — А зачем он тебе? — голос дрожал, но Чонвон старался держаться. — Обидеть хочешь? Он хороший парень, он не… — Нет, — перебил Хисын, закатывая глаза. — Не хочу обидеть. Он сделал паузу, подбирая слова. — Хочу подружиться. Да, я умею. Чонвон смотрел на него с таким выражением, будто Хисын только что заявил, что он инопланетянин. — Ты… подружиться? С Сону? — А что, я не похож на человека, который умеет дружить? — Хисын скрестил руки на груди. — Ну… — Чонвон открыл рот, закрыл, снова открыл. — Ты похож на человека, который умеет… ну… другие вещи. Хисын рассмеялся — искренне, от души. — Ладно, — он положил руку на плечо Чонвона — тот вздрогнул, но не отшатнулся. — Давай договоримся. Я не буду делать ничего, что ему не понравится. Я просто хочу поболтать. Узнать, что он за человек. Ты же хочешь, чтобы у твоего друга было больше общения, да? Не всё же ему с вами, ботаниками, тусить. Чонвон прищурился. — Следишь за ним, что ли? — Замечаю, — поправил Хисын. — Есть разница. Долгая пауза. Чонвон вздохнул и полез в карман за телефоном. — Если ты его обидишь, я… я не знаю что, но я найду способ, — сказал он, протягивая Хисыну номер. — Он хороший. Он не заслужил, чтобы с ним играли. Хисын взял телефон, вбил номер в свой. Потом посмотрел Чонвону прямо в глаза — серьёзно, без привычной насмешки. — Я и не собираюсь играть. Он развернулся и ушёл, оставив Чонвона стоять в коридоре с открытым ртом. Дома Хисын долго сидел на диване, сжимая телефон в руке. Номер Сону горел на экране. Написать? Не написать? Он — Ли Хисын. Он никогда не сомневался, никогда не переживал, никогда не боялся написать первым. С ним самим знакомились, ему писали, за ним бегали. Но сейчас он чувствовал странную робость. «Привет, это Хисын, помнишь меня?» — слишком пафосно. «Как дела, ботаник?» — слишком нагло. «Я хочу тебя узнать» — слишком откровенно. Он отложил телефон, встал, прошёлся по комнате. Гитара в углу смотрела на него укоризненно. Барабанная установка Сонхуна молчала. На кухне было чисто, на тумбочке — флаконы лака для ногтей и пепельница с окурками. Хисын сел обратно, взял телефон и написал — просто, без выебонов: «Привет. Это Ли Хисын. С того концерта. Помнишь меня?» Пальцы зависли над экраном. Он нажал «отправить». И замер. Сердце стучало как сумасшедшее. «Ты чего, как девчонка», — одёрнул он себя. Но не успокоился. Через минуту — ответ. «Добрый вечер. Да. Я помню. Вы потеряли медиатор.» Хисын улыбнулся. «Я не потерял. Я тебе подарил. Не благодари.» Пауза. Три точки. Сону печатает. «Я не выбросил. Он у меня.» Хисын смотрел на экран и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. «Значит, я не зря старался.» Он хотел написать что-то ещё, но передумал. Не сейчас. Не всё сразу. Он отложил телефон, лёг на кровать и закрыл глаза. Перед внутренним взором снова возникло лицо — лисьи глаза, чёрные волосы, ключицы под расстёгнутой рубашкой. «Он у меня», — написал Сону. Про медиатор. Но Хисын почему-то прочитал это иначе. Он улыбнулся в темноте. Нарушать правила было приятно. Особенно когда правила эти придумала мать Сону.

🎸🎸🎸

Сообщение от Хисына пришло в пятницу, в 8:47 утра. Сону сидел на первой паре — семинар по корейской литературе, профессор Чон что-то вещал о символизме в поэзии Ли Санджу. Сону делал вид, что слушает, но мысли были далеко. Внутри всё ещё жило вчерашнее: «Привет. Это Ли Хисын. Того концерта. Помнишь меня?» Телефон завибрировал. Сону бросил взгляд на экран — и чуть не выронил ручку. «Доброе утро, Ким Сону. Ты уже проснулся или спишь на лекции?» Сону покраснел. Покраснел так сильно, что сидящая рядом Чорин обернулась. — Ты в порядке? — шепнула она. — Да, — он прижал телефон к груди, будто пряча улику. — Просто… сообщение. — От кого? — Ни от кого. Чорин прищурилась, но Сону уже смотрел в экран, не в силах скрыть улыбку. Он написал: «Доброе утро. Я не сплю. Просто стараюсь делать вид, что мне интересна корейская поэзия.» Ответ пришёл через минуту. «А тебе не интересна?» «Не особо.» «Умный мальчик. Я тоже на первой паре делаю вид, что мне интересно. Но на самом деле пишу текст новой песни.» Сону представил Хисына — растрёпанный блонд, чёрная подводка, вишнёвый или черный лак на ногтях, гитара на плече, хотя сейчас он без неё, наверное. Сидит на последней парте, прячет телефон за учебником и строчит что-то, что потом превратится в рык и нежность. «О чём песня?» «О ботанике, который ходит на рок-концерты.» Сону замер. Сердце пропустило удар. «Вы шутите?» «Я никогда не шучу насчёт музыки. Но пока не покажу. Не готово.» Чорин наклонилась к нему через плечо. — Ты всё время улыбаешься, — сказала она шёпотом. — Это странно. Ты вообще никогда не улыбаешься на лекциях. — У меня просто… хорошее настроение, — ответил Сону, не отрывая глаз от телефона. Чорин переглянулась с Чонвоном, который сидел через проход и тоже заметил странное оживление друга. Они оба знали — что-то происходит. Но пока молчали. Сону дописал: «Я жду, когда будет готово. Вы обещали?» «Я обещал. Ким Сону, с тобой даже переписываться интересно. Не то что с этими… — Хисын на секунду замолк, а потом прислал: — Ладно, профессор смотрит. Пиши вечером.» Сону спрятал телефон в карман и уставился в конспект, не видя ни строчки. Рука, лежащая на столе, слегка дрожала. К следующему понедельнику переписка стала привычкой. Сону просыпался и первым делом проверял телефон. Хисын часто писал первым — «доброе утро, ботаник», «ты уже встал или дрыхнешь?», «какой сегодня цвет твоей рубашки?» «Белая.» «Скукота. Надень голубую завтра.» «Зачем?» «Хочу посмотреть, как ты в ней выглядишь. В универе. Мы же всё равно пересечёмся.» Сону покраснел и не нашёлся с ответом. На парах он теперь то и дело доставал телефон — короткие сообщения, эмодзи, смешные картинки, которые Хисын находил в интернете. Смешные картинки! Ли Хисын, рокер-оторва, присылал Сону мемы с котиками. Чорин офигевала. — Ты серьёзно? — спросила она в среду, когда Сону в третий раз за полчаса проверил экран. — Ты, который никогда не доставал телефон на лекциях, теперь приклеен к нему? — Я просто отвечаю, — Сону спрятал телефон в стол. — Кому?! — Другу, — сказал он, чувствуя, что «друг» — это слишком громко. И слишком мало. Чорин наклонилась и попыталась заглянуть в его телефон, когда тот снова завибрировал. Сону молниеносно схватил его, прижал к груди и отодвинулся. — Не лезь. — Ого! — Чорин откинулась на спинку стула с видом оскорблённого достоинства. — Сону, у тебя кто-то появился? Девушка? Парень? — Никто у меня не появился, — голос дрогнул. — Мы просто… общаемся. Чонвон, сидящий рядом, хмыкнул: — Судя по тому, как ты краснеешь, это не «просто общаемся». Сону не ответил. Он посмотрел на экран: «Чего пишешь? На парах скучно. У вас кто ведёт?» «Профессор Кан. Старый, скучный.» «У нас тоже старый, скучный. Но сегодня я пришёл с гитарой. Хочу на последней паре сыграть новый рифф.» Сону улыбнулся, представив, как Хисын сидит на задней парте, перебирает струны под столом, и никто не замечает, потому что все спят. «А если услышат?» «Пусть слушают. Я не стеснительный, ты знаешь.» Сону фыркнул. Чорин обернулась. — Ты смеёшься? — спросила она. — Ты вообще когда-нибудь смеялся на лекциях? — Со мной разговаривает смешной человек, — ответил Сону, снова уткнувшись в телефон. Чорин посмотрела на Чонвона. Тот развёл руками — мол, я ничего не знаю. Но Чорин уже строила планы, как выведать имя таинственного собеседника. В четверг случилось то, что Сону ждал и боялся одновременно. Он сидел в столовой со своим обычным подносом — рис, суп, овощи. Чорин и Чонвон болтали о чём-то своём, но Сону их не слушал. Он писал Хисыну: «Ты сегодня в столовой?» Ответ пришёл через секунду: «Я всегда в столовой. Где ты сидишь?» Сону поднял голову и увидел их. «Crazy Dog» ворвались в столовую с привычным шумом — Чонсон что-то громко обсуждал с Ники, Сонхун шёл за ними как тень. А Хисын… Хисын сегодня был в чёрной футболке с черепом, волосы ещё более растрёпанные, чем обычно — будто он только что встал с кровати. Ногти — чёрные. Подводка свежая. Он заметил Сону сразу. Их взгляды встретились через весь зал. Сону почувствовал, как сердце ухнуло в пятки. Он хотел опустить глаза, но не смог. Хисын улыбнулся — уголком губ, чуть нагловато, но без вызова. И кивнул. Потом развернулся и повёл своих к столику в центре зала. Телефон завибрировал: «Ты в белой рубашке. Я говорил про голубую.» «Я не успел постирать. Извините.» «Ладно, прощаю. Но в следующий раз — голубая. Идёт?» Сону улыбнулся в телефон. — Ты опять! — Чорин шлёпнула его по руке. — С кем ты переписываешься? Я хочу знать! — Ни с кем, — Сону поднял голову и случайно встретился взглядом с Хисыном — тот смотрел на него в упор, не скрываясь. Чорин проследила за его взглядом. И обомлела. — Нет, — прошептала она. — Нет, Сону, только не говори, что это… — Ничего не говорю, — быстро сказал Сону, уткнувшись в телефон. Но Чорин уже всё поняла. — Ли Хисын? — голос её был шёпотом, но в нём читался шок. — Тот самый Ли Хисын? Рокер? Которого твоя мать ненавидит? — Тише! — Сону испуганно оглянулся. — Ты с ним переписываешься?! — Чорин схватила его за руку. — С тех пор как он подарил тебе медиатор? — Откуда ты знаешь про медиатор?! — Ну мы же не слепые. Ты носишь его с собой в кармане. Сону прикусил губу. Она была права. Медиатор лежал в кармане брюк — всегда, с той самой ночи. За столиком «Crazy Dog» Чонсон что-то сказал Хисыну и кивнул в их сторону. Хисын усмехнулся, поднёс телефон к лицу — и написал: «Твоя подруга на меня смотрит так, будто я сейчас украду её кошелёк.» Сону прочитал и засмеялся — громче, чем следовало. Чорин и Чонвон переглянулись. — Он точно спятил, — сказал Чонвон. — Или влюбился, — поправила Чорин. — Что, впрочем, одно и то же. Сону не слышал. Он смотрел на экран и улыбался. Хисын за соседним столиком тоже улыбался в телефон. Чонсон пнул его под столом: — Хватит лыбиться, идиот. — Сам ты идиот, — ответил Хисын, не поднимая глаз. И продолжил писать. «Ты красиво улыбаешься, Ким Сону. Я заметил.» Сону покраснел до кончиков ушей и спрятал телефон в карман. Но улыбка не сходила с его лица. Он сидел в столовой, полной людей, и чувствовал себя так, будто они с Хисыном были вдвоём. В пятницу вечером, когда Сону уже лёг в кровать, телефон засветился. «Сону, ты спишь?» «Нет. А ты?» «Тоже нет. Не могу уснуть. Думаю о всяком.» Сону замер. Хисын — рокер, оторва, который всем говорит «пошёл на хер», — не спит и думает. О чём? «О чём думаешь?» Долгая пауза. Три точки появлялись и исчезали несколько раз. Хисын явно колебался. Потом написал: «Скажи, Сону. Ты на моём концерте… почему ты смотрел так, будто я… ну, будто я не просто какой-то рокер?» Сону прижал телефон к груди. Сердце колотилось. «Потому что ты не просто какой-то рокер. Я вижу, что внутри тебя что-то есть. Что-то настоящее.» Ответ пришёл не сразу. «Никто так не говорил раньше.» «Значит, никто не смотрел внимательно.» Снова пауза. Потом: «Сону, можно спрошу? Ты… ты когда-нибудь чувствовал, что все хотят от тебя одного — картинку? Что никому нет дела до того, что у тебя внутри?» Сону закусил губу. Он знал это чувство. Знал слишком хорошо. «Каждый день.» «И как ты с этим живёшь?» «Прячусь. Притворяюсь. Жду, когда что-то изменится.» «А если не изменится?» «Тогда я изменю сам. Когда-нибудь.» Хисын написал: «Ты сильный, Сону. Сильнее, чем я думал.» «Я не сильный. Я просто… устал притворяться.» «Тогда не притворяйся. Со мной.» Сону долго смотрел на экран. В горле стоял комок. «Хорошо. Не буду.» Хисын прислал смайлик — сердечко. Маленькое, почти незаметное. Но Сону его увидел. «Спокойной ночи, Сону.» «Спокойной ночи, Хисын.» Сону положил телефон на тумбочку, повернулся на бок и уставился в стену. Сердце всё ещё колотилось. Он не знал, что это было. Дружба? Что-то большее? Но знал одно: он больше не один. Теперь есть человек перед которым не нужно притворяться правильным...

🫠🫠🫠

Это был обычный вторник. Столовая гудела, как всегда — звон посуды, гул голосов, запах риса и супа. Сону сидел за своим привычным столиком с Чорин и Чонвоном, медленно жевал рис и слушал, как Чорин жаловалась на профессора по истории искусств. — Он сказал, что моя работа «поверхностная»! — возмущалась она. — Я три ночи не спала! — А ты покажи ему свои стрелки, — посоветовал Чонвон. — Он сразу поймёт, что ты человек глубокий. — Иди ты, — фыркнула Чорин, но улыбнулась. Сону слушал их вполуха. Он то и дело поглядывал на столик в центре зала, где сидела «Crazy Dog». Хисын сегодня был в ударе — громко смеялся над чем-то, что сказал Чонсон, матерился сквозь смех, пил кофе из большой кружки. На нём была чёрная футболка с черепом, волосы ещё более растрёпанные, чем обычно. А потом он обернулся и посмотрел прямо на Сону. Подмигнул. Сону покраснел, уткнулся в тарелку, пряча улыбку. Сердце пропустило удар. — Что ты там увидел? — спросила Чорин, проследив за его взглядом. — Ничего, — соврал Сону, но щёки его горели. — Ты снова краснеешь, — заметил Чонвон. — Это уже хроническое? — Просто жарко, — ответил Сону, но никто ему не поверил. Они продолжили обсуждать учёбу, но Сону краем глаза всё ещё следил за столиком «Crazy Dog». Хисын уже повернулся обратно к друзьям, смеялся над чем-то вместе с Чонсоном, хлопал его по плечу. Прошло несколько минут. Сону почти успокоился, снова погрузился в разговор с Чорин, когда почувствовал, что кто-то остановился рядом. Он поднял голову. Прямо перед ним стоял Хисын. Один. Без гитары, без друзей. Рюкзак болтался на одном плече, на лице — та самая наглая улыбка, от которой у Сону всё внутри переворачивалось. — Привет, ботаник, — сказал Хисын. Сону не успел ничего ответить. Хисын схватил свой рюкзак за дно и резко перевернул его. На стол посыпались батончики «Марс». Много. Штук двадцать, не меньше. Они скатывались по столу, стукались о тарелки, падали на пол. Один даже приземлился в суп Чорин. — Ой! — Чорин отпрянула. Сону смотрел на груду шоколадок на столе, потом на Хисына, снова на шоколадки. Рот открылся, но ни звука не вылетело. — Что… — выдавил он. — Возвращаю должок, — Хисын пожал плечами с видом «что тут такого». — Ты мне тогда батончик дал — я его съел. Теперь — вот. С процентами. Он подмигнул — ещё раз, и в этот раз это было так нагло, так по-хисынски, что Сону почувствовал, как внутри взрывается что-то тёплое и огромное. — У тебя… у тебя там их двадцать! — наконец выдавил Сону. — Ну, я же говорю — с процентами, — Хисын закинул рюкзак на плечо и уже собрался уходить, но на секунду остановился, наклонился к Сону и сказал почти шёпотом, чтобы слышал только он: — Сладкого тебе не хватает, Ким Сону. Я это заметил. И ушёл. Свистел что-то весёлое, руки в карманах, кеды шаркают по полу. Вся столовая смотрела на него. И на Сону. Чорин смотрела на гору батончиков на столе. Чонвон смотрел на них с широко открытыми глазами. — Он… он что? — спросил Чонвон. — Ты ему батончик дал, а он тебе двадцать вернул? — Ну да, — ответил Сону, всё ещё глядя на шоколадки. — Зачем? — Чорин вытащила батончик из своего супа. Сону поднял голову и посмотрел в сторону двери, где только что скрылся Хисын. — Наверное, чтобы я не забывал, что он у меня должник, — сказал он и улыбнулся. На столе лежало двадцать «Марсов». Сону взял один, развернул, надкусил. Шоколад таял на языке, сладкий, тягучий. Но не он был самым сладким сейчас. — Сону, — сказала Чорин. — Он явно в тебя втюрился. — Нет, — покачал головой Сону, но улыбка не сходила с его лица. — Мы просто общаемся. — Ага. «Просто общаемся», — передразнила Чорин. — Он тебе двадцать батончиков принёс! Кто так «просто общается»? Сону ничего не ответил. Он смотрел на груду шоколада, вспоминал подмигивание и этот шёпот: «Сладкого тебе не хватает». Он был сладким. Самым сладким на свете. Позже была обычная перемена между парами. Сону стоял в коридоре с Чорин, обсуждая очередное задание. В руках у него был конспект, на губах — лёгкая улыбка. В конце коридора, у выхода на улицу, стоял Хисын. Он прислонился к стене, закинул ногу на ногу и курил — нагло, не скрываясь, хотя курить в здании было запрещено. Рядом с ним стоял Чонсон, что-то рассказывал и размахивал руками. Хисын слушал вполуха, выпуская дым в потолок. И тут в конце коридора показалась она. Декан Ким. Мать Сону. Она шла по коридору с планшетом в руках, в идеальном костюме, с идеальной укладкой, и взгляд её был направлен прямо на Хисына. Хисын заметил её за секунду до того, как она его увидела. Глаза его расширились, он резко выкинул сигарету за спину — она упала на пол, и он затоптал её носком кеда. — Чонсон, беги, — прошипел он. — Что? — не понял тот. — Беги, говорю! Хисын рванул с места. Он бежал по коридору, расталкивая студентов локтями, перепрыгивая через чьи-то сумки, лавируя между группами. — ЛИ ХИСЫН! — разнёсся по коридору голос декана. — СТОЯТЬ! Я ВИДЕЛА, КАК ТЫ КУРИЛ! Хисын не останавливался. — Я ТЕБЯ ИСКЛЮЧУ! — кричала она, пытаясь догнать его на каблуках. — КЛЯНУСЬ, Я ТЕБЯ ИСКЛЮЧУ! Хисын обернулся на бегу, улыбаясь во весь рот: — Вы уже четыре года обещаете! А мне ещё год остался — и всё! Он летел по коридору, и Сону вдруг понял, что Хисын бежит прямо на них. На него. Они встретились взглядами за секунду до того, как Хисын пронёсся мимо. Сону замер, не в силах пошевелиться. А Хисын, пробегая мимо, подмигнул ему — нагло, весело, с той самой искрой, от которой у Сону теперь перехватывало дыхание. И пронёсся дальше. — АХ ТЫ НАГЛЕЦ! — неслось ему вслед. Сону стоял, глядя ему вслед, с открытым ртом. Рядом Чорин тихо смеялась. — Ну ты видел? — спросила она. — Видел, — выдохнул Сону. — Твой Хисын — это что-то. Сону улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Он не мой, — сказал он, но голос его дрогнул. Чорин закатила глаза. — Ага. Конечно. Сону посмотрел в конец коридора, где скрылся Хисын. В ушах всё ещё звучал его смех и крик мамы. Он достал телефон и написал: «Ты только что пробежал мимо меня. И подмигнул.» Ответ пришёл через минуту: «Конечно. Я специально. Ты красивый, я не мог просто пробежать мимо, даже если убегал от твоей мамы.» Сону покраснел и спрятал телефон. Этот день стал ещё одним напоминанием, что его жизнь разделилась на «до» и «после». И «после» было намного веселее.

🫶🫶🫶

В субботу вечером случилось то, чего Сону не ожидал. Он сидел в своей комнате, листал конспекты (на самом деле — смотрел на медиатор, который лежал на столе), когда телефон зазвонил. Не сообщение — звонок. На экране горело: «Ли Хисын». Сону чуть не уронил телефон. Сердце ухнуло в пятки. Он принял вызов дрожащими пальцами. — Алло? — голос сел. — Сону? — голос Хисына в динамике звучал иначе — ниже, ближе, теплее. — Ты дома? — Д-да. А ты? — На крыше. У себя в студии. Смотрю на звёзды. Точнее, на одну звезду. Самую яркую. Сону не понял, шутит он или нет. — Зачем ты позвонил? — Надоело писать, — сказал Хисын. — Хочу слышать твой голос. У Сону перехватило дыхание. — Мой голос… обычный. — Нет, — ответил Хисын. — Необычный. Ты говоришь тихо, как будто боишься, что тебя услышат. А я хочу, чтобы ты говорил громче. Чтобы я слышал тебя даже сквозь шум. Сону молчал, не зная, что ответить. — Сону, — позвал Хисын. — Ты там? — Я здесь. — Я хочу тебя увидеть. Не в универе, где все смотрят. А просто… вдвоём. Погулять. Ты не против? — Я… — Сону посмотрел на дверь. За ней — родители, их правила, его клетка. — Я не знаю, смогу ли. — Сможешь, если захочешь, — сказал Хисын. — Подумай. Я подожду. Он не сказал «пока» или «до завтра». Просто положил трубку. Сону долго сидел, глядя на потухший экран. Потом достал из шкафа чёрную рубашку — ту самую, что была на концерте. Посмотрел на себя в зеркало. Впервые он подумал: «А что, если попробовать?»