Сон наяву

А что если бы Нил Джостен или же Натаниэль Виснински пошёл по стопам собственного отца Натана? Не пошёл бы в Экси? Не узнал бы того, что скрывает от него, нам известная, его судьба? ...Что, если бы Натаниэль... был мясником? В последнее время Эндрю Миньярду даже под психотропными веществами спалось ой как не сладко. Каждый раз он просыпался то ли от малейшего шороха, то ли от того, что ему снилось... А снился ему ребёнок... действительно ребёнок, неуклюжий, ярко рыжий, но, до боли в груди, пугающий. Пустой взгляд, мало движений, ему не были интересны во снах Эндрю милые игрушки, машинки, яркая одежда. Он играл с... топором мясника, расчленяя уже каких-то от времени сдохших птичек, собачек, котиков. После такого ребёнка в своих снах Эндрю не хотел спать, лишь думать: почему ребёнок в его сне... такой? Но вот... медикаменты и пыль достигли своего предела и повалили в сон белокурого. Приснилась та же площадка, но на ней ни души, ближайшие дома старые и заколоченные, погода хмурая и неприятная душевно, будто в каком-то ужасе. Гробовая тишина, что стояла в ушах наглухо, пронзилась громкими воплями, которые со временем начали стихать. Миньярд по воле собственного сна двинулся на этот единственный звук во всей округе. Ноги Эндрю привели его к ветхому дому, в который он благополучно зашёл. Деревянный пол противно скрипнул под ногами в глухой атмосфере неприятного дома. На самом деле не зная, куда идёт, Миньярд забрёл в подвал. Там был мрак, но от входа рассеялся блёклый свет, показывая свежую кровь на противно шуршащей плёнке. По принципам сна у Эндрю оказался с собой фонарик, который он включил и обнаружил полуживое тело, что от света начало хрипеть просьбы о пощаде. На это послышались спускающиеся шаги. Белобрысого затянул кто-то во тьму и закрыл рот. Он направил свет фонарика в сторону человека, что его держит. Стало видно шрамированное лицо, холодные голубые глаза и рыжие кудри парня, что сразу выключил фонарик. — Чш... хочешь жить — не двигайся. Тут зашёл мужчина. Свет обримил тёмный цвет волос, что отливал в рыжину, но лица видно не было. Его тяжёлый голос разнёсся по подвалу, заставив заложницу пискнуть: — Я думал, ты уже сдохла. По последующему шуршанию плёнки было понятно, что мужчина прошёл идеально к измученной. Резкий звук железа, что разрезал воздух, предсмертный хрип и отдаляющиеся шаги с подвала. Эндрю ощутил, что его отпустили, и он развернулся лицом к телу, что его держало. Включил фонарик и вгляделся в до боли знакомое лицо, в котором Миньярд узнал того рыжего ребёнка. Но и доли секунды не прошло, как тот буркнул «ещё встретимся» и вырубил белобрысого. Эндрю проснулся с холодным потом на лбу, от чего светлый волос прилип к коже. Он до сих пор ощущал вкус железа у себя на языке от запаха крови, что был во сне. Но присутствовала сладость, что исходила от того рыжего парня — не дешёвого ириса с примесью холодной гвоздики. От этой смеси запахов, что вообразил себе Эндрю во сне, хотелось блевать. Миньярд соскочил со второго яруса кровати и пошёл в ванную, где холодной водой пытался привести себя в чувства. А после — обычный ритуал. Сходить в душ, закинуть что-нибудь «пожрать» и с полнейшей скукой идти на занятия, после которых была тренировка, на которой придётся опять смотреть, как Кевин Дэй скоро лишится своих голосовых связок — это ж надо столько орать. Да в принципе, облокачиваясь на ворота, белобрысый засыпал под эти оры и просыпался от крика Ваймака. Сегодня вечер пришёл быстрее, чем раньше, и Эндрю даже и не вспомнил про новый сон. Он с монстрами собирался в Калифорнию. Снова бар у красотки, снова сигареты и, резко мелькнувшая, рыжая кудрявая макушка, за которой сразу же ринулся Миньярд. Кевин и Ники буквально не успели опомниться, как проблемная светлая макушка пропала из вида. Эндрю, следуя за рыжими волосами, оказался на улице. Но никого рыжего он не увидел. Хоть и стоило обернуться, как чёрная фигура в капюшоне и снуде облокотилась об стену. Человек поднял голову, и Миньярд тут же узнал глаза из сна, а потом тот же голос: — Говорил же, что встретимся. От него шёл шлейф ирисок и гвоздики — и вправду, скорее духи были цветочными, ведь в тот момент Натаниэль в рот закидывал ириску. — Ты... это не может быть реальным. Похоже, я переборщил. Эндрю до последнего не воспринимал рыжего как реальность, поэтому он влетел в бар обратно и вернулся к монстрам. Как только парни его увидели, они переглянулись. — Эндрю, что это за парень сзади? Сзади стоял Нат, словно не в духе. — Я пошёл, — буркнула рыжая макушка, и после Эндрю почувствовал, как ему в карман штанов что-то положили. От этого действия Эндрю замер на секунду, а после с замахом развернулся, чтобы хорошенько припечатать свой кулак в это лицо, что посмело так сделать. Но сзади оказалось ровным счётом никого. — Дрю, рассказывай, кто это был и как вы познакомились? — заваливал Ники вопросами Миньярда. Тот в ответ сидел молча и даже от сигарет отказался, заказал мороженое, но и к нему он не притронулся. Посиделки в баре уже сходили на нет, и поэтому монстры приняли решение возвращаться в Пальметто. Уже по приезде Миньярд завалился бы спать, но перед этим стоило закинуть вещи в грязное бельё. Чтобы ничего лишнего не постирать, Эндрю вывернул карманы, где нашёл записку: «Встретимся в твоих снах», которую он просто смял в комочек и выкинул. Такое белобрысому было не по вкусу, поэтому, попытавшись выкинуть из головы содержимое листочка, он погрузился в сон. Сон пришёл не сразу — будто кто-то не хотел его впускать, держал за порогом сознания. Но своё сделало, и Эндрю провалился. Тот же подвал. Тот же запах железа и сырости, от которого сводило скулы. Но сейчас плёнка на полу была чистой, а вместо полуживого тела в центре стоял деревянный стул. На стуле — тот самый мужчина. Тёмные волосы с рыжим отливом, тяжёлая фигура, лицо, которое Эндрю так и не разглядел в прошлый раз. — Садись, — раздался за спиной голос Натаниэля. Холодный, спокойный, без намёка на ту напряжённую тишину из бара. Эндрю не сел. Он развернулся лицом к рыжему, уперев руки в карманы. — Ты нереален. И это начинает бесить. — Я более реален, чем ты думаешь, — Натаниэль сделал шаг вперёд, и свет неровно лёг на его шрамы, делая лицо похожим на старую, многократно перешитую карту. — Ты ведь чувствуешь меня, да? Ирис. Гвоздика. Кровь под ногтями. — Блевать тянет, — равнодушно ответил Эндрю. — Значит, чувствуешь. Мужчина на стуле дёрнулся — то ли хотел что-то сказать, то ли просто застонать. Натаниэль даже не взглянул в его сторону. Он смотрел только на Эндрю, и в его глазах не было ни угрозы, ни просьбы. Только усталая, пустая покорность. — Ты думал, я просто кошмар? — тихо спросил Натаниэль. — Результат передозировки? Жаль разочаровывать. Он медленно обошёл Эндрю и встал позади, вплотную. Эндрю не дрогнул, но кончики пальцев в карманах сжались в кулаки. — Это не я выбрал, — сказал Натаниэль почти шёпотом. Голос дрогнул — впервые за всё время. — Это он выбрал за меня. С самого детства. Пока другие дети играли в машинки, меня учили держать нож. Не игрушечный. Он поднял руку с зажатым тесаком, но не занёс. Просто смотрел на собственные пальцы, сжимающие рукоять, будто они были чужими. — Топор мясника вместо погремушки. Расчленённые птички вместо мягких игрушек. Знаешь, каково это — в пять лет понимать, что ты не человек, а инструмент? Инструмент своего отца. — Мне насрать, — сказал Эндрю, но голос сел на последнем слоге. — Врёшь. Иначе давно бы проснулся. Натаниэль разжал пальцы, и тесак с глухим стуком упал на плёнку. Эндрю впервые увидел его ладони — покрытые старыми шрамами, пересекающими линии судьбы так часто, что их уже не разобрать. — Я не хотел быть мясником, — рыжий поднял глаза, и в них на секунду мелькнуло что-то живое, болезненное, совсем не похожее на ту пустоту, что Эндрю видел раньше. — Но когда твой отец решает за тебя, у тебя нет выбора. Ты либо делаешь, что он велит. Либо сам становишься очередным куском на этой плёнке. Он присел на корточки, поднял тесак и вдруг протянул его Эндрю рукоятью вперёд. — Возьми. — Зачем? — Чтобы понять. Это не игрушка. Это не веселье. Это клеймо. Я ношу его, потому что он выжег его на мне. Каждую ночь. Каждый раз, когда звал в подвал. Каждый раз, когда говорил: «Сынок, пора работать». Эндрю не взял тесак. Но и не отступил. — Ты можешь уйти, — сказал он. — От него. От всего. — Поздно, — Натаниэль покачал головой, и рыжие кудри упали на шрамированное лицо. — Мясником не перестают быть по желанию. Это навсегда. Как твои таблетки. Как твоя тяга к пыли. Мы оба знаем — от себя не сбежишь. Он поднялся и теперь смотрел на Эндрю сверху вниз, но в его позе не было превосходства. Только тяжесть, которую он тащил с собой годами. — Он хотел сделать из меня монстра. И у него почти получилось. Но знаешь что? Я хотя бы режу только тех, кто заслужил. Это единственное, что я выбрал сам. — Утешай себя дальше, — бросил Эндрю. — А ты дальше прячься за таблетками. Посмотрим, кто из нас первый сорвётся. Мир качнулся, поплыл тёмными пятнами. Натаниэль сделал шаг назад, в тень, и последнее, что увидел Эндрю перед пробуждением — его пустые глаза, в которых больше не было ребёнка с топором. Был только тот, кого слепили чужие руки. Эндрю сел на кровати с горлом, полным немого крика. Он чувствовал на губах привкус ириса и горечь чужой, не своей вины. На тумбочке лежала записка. Та самая, которую он выкинул сегодня утром. Теперь на обратной стороне было дописано рукой, дрожащей, с нажимом: «Я не стал мясником сам. Его воля. Но теперь это моя тень». Эндрю сжёг бумагу зажигалкой. Пепел пах гвоздикой. Вечером он не стал принимать таблетки. Ему нужно было узнать — кто ещё скрывается в этом подвале. И можно ли вырезать из себя то, что в тебя врезали другим ножом. Он лёг и закрыл глаза. Эндрю не принимал таблетки три ночи подряд. Сначала он думал, что это проверка, что организм взбунтуется, начнёт ломить кости, выкручивать суставы. Но вместо ломки приходил сон. Каждый раз один и тот же — подвал, плёнка, запах железа и сладкой гвоздики. И Натаниэль. Тот не пытался его тронуть. Не просил о помощи. Не жаловался. Иногда просто сидел на корточках, рассматривая разводы крови на собственном тесаке. Иногда рассказывал — отрывисто, будто выплёвывал осколки стекла. Как отец в первый раз поставил его к разделочному столу. Как учил не моргать, когда брызги летят в лицо. Как говорил: «У мясника нет слёз, только мясо». Эндрю молчал. Смотрел. Запоминал. На четвёртую ночь Натаниэль не пришёл. Эндрю просидел в пустом подвале час, сжимая в кармане зажигалку, и проснулся с таким чувством, будто у него вырвали что-то из груди. Не сердце — слишком пафосно. Что-то маленькое, острое, застрявшее между рёбер. Он прождал его и следующей ночью. И ещё одной. Сигареты вернулись в расписание, но вкус у них был уже не тот — теперь они оставляли после себя не пустоту, а раздражение. Зуд под кожей. Мысль, которая билась в черепе, как пойманная птица: «Где ты, рыжий?» Кевин на тренировке орал громче обычного. Эндрю даже не огрызнулся. Простоял в воротах всю игру, не пропустил ни одного мяча, но никто не заметил — потому что он не улыбнулся своему обычному «идите на хер, я лучший». Он просто делал свою работу. Как мясник. Как тот, кто тоже был инструментом. — Эндрю! — Ники догнал его на парковке, когда он уже садился в машину. — Ты какой-то… другой. Что случилось? — Ничего. — Ты три дня не курил эту свою дрянь. Я считал. — Молодец. — И ты не спишь. — Ты психотерапевт? — Я твой брат, придурок. — Ники положил руку ему на плечо. Эндрю не сбросил. Не принял. Просто застыл, позволив этому быть. — Если тебе нужна помощь… — Мне нужен рыжий, — вырвалось раньше, чем он успел подумать. Ники моргнул: — Тот, из бара? Эндрю не ответил. Захлопнул дверь и уехал. Он не искал его специально. Не объезжал бары, не опрашивал знакомых информаторов. Он просто ехал туда, куда сворачивали колёса. И они привели его к старому промышленному району, где вместо людей — гаражи и заброшенные склады. Запах крови он почувствовал ещё на улице. Свежей. Эндрю вышел из машины, сунул руки в карманы, пошёл на этот запах, как зверь на след. Дверь ангара была приоткрыта. Он вошёл. Пол был в плёнке. Знакомая картина. — Я знал, что ты придёшь, — раздалось из темноты. Натаниэль стоял у стены, вытирая тесак тряпкой. На нём не было крови. Но запах исходил откуда-то из глубины ангара, из-за пластиковой шторы. — Ты пропал, — сказал Эндрю. Голос ровный, пустой. Как всегда. — Работа. — Ты мне должен был сниться. Натаниэль поднял голову. В свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь щели, его шрамы казались рельефными, как старая карта. Он усмехнулся — безрадостно, устало. — Соскучился? — Я тебя ненавижу, — ответил Эндрю, и в этих словах было больше правды, чем в любом признании. Рыжий замер. Посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. А потом кивнул, будто услышал то, что хотел. — Достаточно. Он сделал шаг вперёд. Эндрю не отступил. Ещё шаг — между ними осталось полметра. Натаниэль протянул руку — не к лицу, не к плечу. Просто в пространство между ними, открытой ладонью, как тогда, во сне, когда протягивал тесак. Эндрю посмотрел на ладонь. Шрамы. Старые мозоли. Ногти, обрезанные под корень — чтобы не оставлять следов. Рука человека, который не выбирал свои инструменты. — Не надо, — сказал Эндрю. — Чего? — Жалости. Её у меня нет. — А я не прошу. Тогда Эндрю сделал то, что делал всегда, когда ситуация выходила из-под контроля — достал пачку сигарет. Щёлкнул зажигалкой, прикурил, выпустил дым в потолок ангара. — Ты куришь? — спросил Натаниэль. — Нет. — Тогда зачем? — Рукам заняться. Натаниэль убрал ладонь. Не обиделся. Не отступил. Просто сел на ящик, положив тесак на колени, и уставился в пол. — Отец умер, — сказал он тихо. — Три дня назад. Вот почему меня не было. Эндрю не спросил «кто». И не сказал «соболезную». — Ты его? — Нет. Сердце. Сдох как собака на пороге моего подвала. Я стоял и смотрел. Никуда не позвонил. Просто смотрел, как он синеет. — И что ты почувствовал? Натаниэль поднял голову. Глаза — пустые, холодные, до боли знакомые по снам. Но в них что-то дрожало. Тонкое, как лёд на весенней луже. — Ничего. Абсолютно ничего. И это самое страшное. Эндрю затянулся в последний раз, затушил сигарету об стену. — Поздравляю, — сказал он. — Ты свободен. — Я мясник, Эндрю. Такими не становятся. Такими рождаются или… делают. Отец сделал. — Тогда иди дальше режь людей. — Не хочу. — А чего ты хочешь? Натаниэль посмотрел на него. Долго. Так, что воздух между ними стал густым, как смола. — Не знаю. Но когда я во сне с тобой… мне не хочется брать нож. Мне хочется просто сидеть. Молчать. И чтобы ты был рядом. — Сентиментально, — отрезал Эндрю. — Правдиво. Он достал из кармана куртки ириску — одну, старую, в липком фантике — и протянул Эндрю. — Зачем? — Ты пахнешь табаком. Мне это не нравится. Я пахну ирисом. Выбирай. Эндрю взял ириску. Не развернул. Сунул в карман джинсов — туда же, где лежала зажигалка. — Я не буду с тобой встречаться. Не буду держать за руку. Не буду говорить красивых слов. — Я и не прошу. — И если ты тронешь кого-то из моих — я убью тебя. Голыми руками. — Уговорил. Натаниэль встал. Подошёл вплотную. Эндрю напрягся — мышцы приготовились к удару, защите, бегству. Но рыжий просто остановился рядом. Плечом к плечу. Не касаясь. — Можно, я буду просто… быть здесь? — спросил он. — Делай что хочешь, — ответил Эндрю и повернулся к выходу. — Я пошёл. — Завтра? — Во сне. — А в реале? Эндрю остановился в дверях, не оборачиваясь. — Ты знаешь, где моя тренировка. Не опаздывай. И вышел в ночь, оставив дверь открытой. Натаниэль не пошёл за ним сразу. Постоял, слушая, как затихает звук двигателя. Потом убрал тесак, застегнул куртку и шагнул туда, где пахло асфальтом, свободой и чем-то острым, похожим на надежду. На следующий день он стоял у ворот спортивного комплекса в Пальметто, когда оттуда вывалилась орущая толпа с клюшками. Кевин Дэй первый его заметил. — Ты! Это тот самый из бара! Что тебе надо? — Не ему, — коротко бросил Натаниэль, глядя куда-то за спину Кевина. Эндрю вышел последним. В майке, взмокший, с ракеткой наперевес. Увидел рыжего — и не удивился. — Опоздал. — На час. — Бывало хуже. Он прошёл мимо, кинув через плечо: — Ники, тащи его на трибуну. Если сядет куда-то ещё — я не отвечаю за последствия. — Так он с нами? — Ники округлил глаза. — Нет. Он просто… будет здесь. Эндрю скрылся в раздевалке. Натаниэль остался стоять, глядя на закрывшуюся дверь, и впервые за долгое время его пальцы не тянулись к рукояти ножа. Они тянулись туда, где в кармане у блондина лежала ириска. Это было начало. Медленное, неловкое, почти без слов. Но для них двоих — единственно возможное.