Так сказала кошка

      Если жизнь вам даёт бочку мёда, рано или поздно судьба добавит свою ложку дёгтя. А возможно и не одну. А возможно и не ложку…       У Элизабет эта мысль часто была на подкорках, особенно когда всё шло не по плану. Например, когда она хотела посидеть над дипломом, а Нова съедала то, чего не следовало бы есть, — и вот они обе едут к ветеринару. Или когда любимая рубашка не отмывалась от въевшихся пятен, а её так хотелось надеть. Но сегодня судьба показала себя во всей красе. Тащиться домой через весь лес, ещё и с каким-то незнакомым парнем? Неприятно, но терпимо. Парень, который лежит без сознания, потому что упал в обморок от вида паука? Уже плохо, но не хуже, чем испорченный набросок. Тащить до дома человека, который по весу как она сама? Вот это уже большая проблема. Особенно зная, что до дома ещё добрых километров десять. От таких мыслей захотелось плакать.       Элизабет садится на корточки около головы Джиуна и аккуратно убирает с его лица упавшие пряди. Присмотревшись, она находит его вполне милым. С тем обиженно-несчастным выражением лица, с которым он лежит на земле, Джиун напоминает щенка, которого только что отругали за попытку разодрать новые тапочки. Глядя на него, Эл почему-то ощущает себя тем самым хозяином.       — Ну прости! Я же не знала, что ты настолько впечатлительный! — она виновато бормочет, осторожно касаясь его плеча. — Не такой уж он и большой был! Обычный паучок. Да он убежал уже! Давай, поднимайся!       Она настойчиво треплет его за запястье, отчего его тело всё глубже проваливается в прелые листья. В нос ударяет запах влажной земли.       — Прости! — размашистый удар прилетает по щеке Джиуна.       Звук хлопка разносится по лесу и затихает в глубине.       Нова смотрит на Элизабет со скептическим выражением морды. Лежит человек, бить его что ли? Полежит и встанет.       Рука немного пульсирует, отдавая теплом в пальцы. В слабом лунном свете на щеке парня проступает красноватый след.       «Ноль реакции», — Элизабет вглядывается, прикидывая, что ещё может привести его в чувство.       Она щиплет его за бока, щекочет, гладит по голове (чего он, честно говоря, не заслужил после такого спектакля). Дойдя до отчаяния, берёт за руку — вдруг поможет? Но Джиун продолжает лежать с той же обиженной миной. Разве что теперь под его головой покоится куртка Элизабет, а сам он выглядит чуть менее трагично и чуть более уютно.       Нова наблюдает за хозяйкой. Так много шума на пустом месте. Кошки же как-то таскают своих котят, что мешает человеку потащить домой человека? До чего же странные и непонятные эти двуногие. От их суеты быстро устаёшь.       Посчитав своё участие исчерпанным, кошка сворачивается маленьким чёрным клубком на том же пне, на котором сидит, и прикрывает глаза.       Элизабет замечает это и устало всплескивает руками.       — А, ну спасибо за поддержку, Ваше Величество! — колко процеживает она, не сводя глаз с кошки. — Только попробуй у меня чего попросить — фиг тебе. Не поведусь.       Нова лениво приоткрывает один глаз. По её морде видно: она искренне не понимает, почему Эл жалуется. Вот лежит человек. У человека две руки, две ноги и вполне приличные габариты. У Эл, между прочим, тоже. Так в чём проблема?       — Не смотри на меня так, — бурчит Элизабет, упирая руки в бока. — Я тебе не кошка. Я его за шкирку не утащу.       Нова моргает.       Потом ещё раз.       И, кажется, впервые за долгое время всерьёз задумывается над тем, насколько бесполезными бывают люди.       — Вот и что мне с тобой делать? — вздыхает Элизабет, снова глядя на Джиуна. К её большому сожалению, тот непреклонен в своём решении изображать покойника.       Поднявшись на ноги, она осматривает его. Высокий. Не сказать, что тяжёлый, но и далеко не пушинка. В голову лезут обрывки тренингов по оказанию первой помощи, которые она слушала на курсах в университете. Увы, в памяти осталось только как делать повязки и что делать при пожаре. А тут ни бинтов, ни огня.       Она растерянно чешет голову и снова присаживается на корточки, тыкает бедного Джиуна в бок. В ответ — тишина. Тогда она решает зайти с другой стороны. Просовывает руки под его спину, находит подмышки и, действуя с привычной для художницы осторожностью, приподнимает парня, упирая его спиной в свою ногу. Движение даётся тяжело, но результат налицо: Джиун теперь сидит, а не лежит.       — Если окажется, что я тебе что-то вывихнула, то заранее извини, — бормочет она, подтягивая его поближе к рядом стоящему дереву.       Голова парня безвольно качается, и он утыкается щекой в собственное плечо. Элизабет, упёршись руками в колени, как волейболист на тайм-ауте, смотрит на него исподлобья.       Нова спрыгивает со своего пня и подходит к нему, хватает зубами рукав. От рывка его и без того шаткая поза смещается набок.       — Эй-эй-эй, я уже только его посадила! — жалобно кричит Эл, стараясь отогнать кошку.       Нова опускает рукав, одаряя Элизабет тем взглядом, которым кошки обычно награждают особо глупых котят.       — Что? Я не умею таскать людей! Раз такая умная, тогда помоги мне.       Нова задумчиво дергает хвостом и снова вцепляется в рукав.       — Ты надо мной издеваешься! — обреченно выдыхает Эл.       Нова тянет ещё сильнее.       — Да не умею я таскать людей. Не у-ме-ю! Он же не младенец, чтобы взять его за шкирку и потащить!       Нова садится, отряхивая усы. Смотрит на воротник Джиуна. На Элизабет. Снова на воротник.       — Даже не думай, — предупреждает её Элизабет.       Нова обреченно вздыхает. Вернее, вздохнула бы, если могла. Но, увы, боги не наградили семейство кошачьих такой функцией, — видимо, чтобы не обижать людей. Она сидит, обернув свои лапки хвостом и уничижительно смотрит на Эл.       — Ладно… Ладно! — Эл шумно выдыхает и закатывает уже испачканные рукава вязаной кофты. — В конце концов, не зря же я плачу за абонемент.       Это была ложь. В последний раз в спортзале её видели месяца три назад. Да и до этого она была не частой гостьей в этом заведении.       Присев рядом с Джиуном, она приподнимает его за плечи. С трудом, но он поднимается. Раскачивается, не может держать равновесие, но встает. При этом совершенно не соблюдает рамки приличия. Джиун утыкается носом прямиком в изгиб шеи Элизабет. Она замирает и чувствует, как по лицу разливается тепло от этого неожиданного и довольно смущающего прикосновения.       — Молодой человек, не наглейте, пожалуйста! — говорит Элизабет с таким серьезным голосом, что будь Джиун в сознании, определенно вздрогнул бы от такого тона.       Уши горят, она с трудом делает шаги и параллельно проклинает все законы физики и мироздания. Для удобства она закидывает его руку себе на плечо, создавая своеобразный рычаг. Так маневрировать становится гораздо удобнее.       — Вот так… Потихоньку. — Будто успокаивая саму себя, бормочет под нос Эл. — Только обещай больше не падать, а то я вместе с тобой улечу.       Она придерживает его, упирается грязной от земли рукой в его грудь. На ткани появляются грязные следы. Нова довольно виляет хвостом, поводок волочится за ней, и она бодро семенит следом.       Наконец-то.       Они движутся в сторону дома.       И судя по тому, как тяжело наваливается на её плечи Джиун, путь обещает быть долгим. Очень долгим.

***

      — Да откройся же ты… — сквозь зубы шипит Элизабет, пытаясь одновременно удержать Джиуна и попасть ключом в замочную скважину.       В это время Нова нетерпеливо смотрит на трясущиеся от перенапряжения руки хозяйки, иногда тыкаясь головой в её ногу.       Три поворота ключом — и дверь поддается. Эл толкает её плечом и открывает перед собой залитый сумеречным светом коридор. Она вваливается внутрь, дает время Нове зайти и ногой захлопывает дверь. Нова, не теряя времени, бежит на кухню. Всё же для такого маленького создания несколько часов без еды и воды — почти непосильное бремя. Эл лишь кратко закатывает глаза и безвольно вздыхает. Вид довольной исчезающей в темноте кухни кошки окончательно лишает её последнего энтузиазма. Хотя, если уж совсем честно, она его потеряла ещё в тот момент, когда увидела полицейский патруль и ей пришлось ретироваться в ближайшие кусты вместе с Джиуном. Всё же полиции не объяснить откуда у неё на руках юноша без документов или, что хуже, признаков жизни.       Не снимая обуви, она проходит в гостиную. Сажает Джиуна на диван. Тот мягко скрипит и проминается под весом его тела. Не имея власти над своими движениями, Джиун откидывает голову на спинку и приоткрывает рот.       Сил нет. И не будет ближайшие пару дней. Особенно после такого забега с препятствиями. Но они дома, а это уже хороший знак.       По спине стекают крупные капли горячего пота, в голове перезвонами кричат события прошедшей ночи. Паутина, ребёнок-призрак, этот парень, побег Новы. Сплошной сумбур.       Не теряя возможности, Элизабет наконец-то присаживается, чтобы расслабить забившиеся ноги. Рядом с креслом, к её большой удаче, лежит зарядка от телефона, оставленная ещё днём. Она через силу достаёт его из заднего кармана джинсов и подключает. На экране высвечивается время и дата: пять часов тридцать семь минут, тридцать первое октября.       «То есть мы пробыли в лесу всего пять часов? Да не может такого быть…», — она моргает несколько раз, прогоняя пелену усталости.       Часы ей не врали.       Спустя пару секунд она смотрит на значок зарядки. Пятьдесят шесть процентов.       «Ничего не понимаю. Он же разряженный был…», — Элизабет блокирует телефон и откладывает его на журнальный столик, отодвинув рукой скетчбук и набор карандашей.       День становится всё страннее. Может, так сказывается трёхдневная усталость и недосып. Или непомерное количество энергетиков. А может, она действительно это видит, просто боится признаться? Сейчас она не готова об этом думать, поэтому встаёт с кресла и направляется на кухню.       Там она встречает Нову, радостно умывающую морду.       — Иди сюда, грязнуля, — Эл подхватывает её на руки, стягивает испачканную и весьма потрёпанную шлейку и кидает ту в мусорный бак.       “Нужно будет купить новую. Эта, похоже, своё отжила.”       Всё время, пока она несёт кошку в ванную, Нова брыкается и пытается оттолкнуть хозяйку лапами. Мыться? Нет уж, увольте. У неё есть язык, и она вполне могла бы вылизаться. Но нет — человекам нужно, чтобы не было грязи, а то вдруг, не дай боги, на намытом паркете появятся следы лапок.       Нову эта затея не прельщает, а потому всё то время, пока Эл намыливает ей лапки, смывает пену тёплой водой и даже даёт лакомства, она с трудом сдерживается, чтобы не вцепиться хозяйке в лицо. Но, вспомнив, что та её кормит и вычёсывает, быстро откладывает эту мысль, предпочитая вести себя как настоящий воин. Если уж и быть поверженной, то с гордостью.       Закончив водные экзекуции, Эл вытирает лапы полотенцем и выпускает любимицу. Та окидывает её обиженным и весьма оскорбленным взглядом.       Единственное, что сейчас хочет Элизабет, — хорошенько помыться. Смыть паутину и грязь, избавиться от остатков листьев и мха. Она скидывает одежду и включает душ, чтобы не дожидаться, пока вода нагреется до состояния, способного смыть с грешников их пороки.       Она заходит под воду и видит, как с неё стекает вода болотного цвета. Эл морщится от отвращения и старается не смотреть на то, что утекает в слив. Она стоит неподвижно, упираясь лбом в плитку, пока кожу на плечах не начинает жечь. Использует все бутылочки с полки в душе, чтобы смыть себя всё, что въелось. Затем насухо вытирается, натягивает мягкие пижамные штаны и огромную футболку, сшитую явно не по её размеру. Выходит из ванной, потягивается, промакивает волосы полотенцем. В доме становится гораздо светлее после возвращения из душа.       Она заходит на кухню, берёт большую керамическую чашу с тёплой водой, чистое вафельное полотенце и аптечку — всё, что может пригодиться для оказания помощи её вынужденному гостю.       Заходит в гостиную и видит, что Нова уютно примостилась прямо на груди Джиуна, сонливо мурча.       — Нова, уйди, пожалуйста, — Эл ласково сгоняет кошку с груди парня и ставит вещи на столик.       Нова недовольно фыркает, спрыгивает на пол и сворачивается смоляным клубком у ног Джиуна. Иногда открывает один глаз. Наблюдает, но не вмешивается.       Эл берёт полотенце, погружает в воду, отжимает. Первое прикосновение — к виску. Она проводит влажной тканью по лбу, смывая листья и дорожки пота. Ведёт по скуле мягко, почти поглаживая. Затем по подбородку, пальцем стирает засохшую пыль. Промакивает грязь в уголках губ. Он не вздрагивает, только чуть приоткрывает губы, выпуская тёплый выдох. На щеке видны бледные полосы — следы её отчаянной борьбы за его сознание.       Она откладывает тряпку, вытирает руки о штаны и присматривается к шее. Под туго застёгнутым воротником виднеется синяк. Она касается его — Джиун не отстраняется. Это напрягает. Ей было бы спокойнее, если бы он хотя бы дёрнулся. Но он не шевелится.       Элизабет переводит взгляд на его рубашку. Когда-то белая, тонкая, почти прозрачная от времени. И вся — в зелёных пятнах и тёмных разводах. Прямо посередине груди — чёткий отпечаток её ладони. Она берётся за верхнюю пуговицу — пальцы путаются, ногти застревают в ткани.       — Чёрт… — шепчет она и поддевает её снова.       Наконец пуговица поддаётся. Она расстёгивает их одну за другой — медленно, с необъяснимым трепетом. Грудь обнажается: бледная кожа чуть подрагивает при каждом вдохе. Видны ключицы, тень рёбер, лёгкая впадина между ними. Он худой, но не истощённый — тонкий, как лист папируса.       Она разводит полы рубашки и её взгляд падает на правый бок.       Татуировка.       Три бабочки, застывшие в полёте и отпечатанные на коже. Они расположены по диагонали — будто одна догоняет другую. Чёрные контуры крыльев изящны и неповторимы, размер разный, и самая нижняя, похожая на махаона, чуть касается линии брюк. Их вид кажется таким чужеродным на этой коже, что Элизабет не выдерживает и касается пальцами.       Проводит по контуру, обводит очертания крыльев. Кожа под пальцами тёплая, гладкая. На несколько секунд она забывает, кто они и как здесь оказались, — просто рассматривает, ощущая привычный для художницы восторг от искусной работы.       На груди и шее, виднеются мелкие ссадины: две царапины вдоль рёбер, синяк у края подвздошной кости, мелкие порезы — вероятно, от её попыток поднять его. Она открывает аптечку, достаёт спирт, пластыри и заживляющий крем. Протирает царапины, отчего Джиун слегка хмурит брови. Смывает засохшую кровь, наносит крем, наклеивает пластыри. Это привычное дело кажется ей почти интимным. Его ресницы вздрагивают — она на секунду замирает, думая, что он просыпается. Но он только глубоко выдыхает.       Её рука движется ниже, к его кисти — она поднимает его правую руку, переворачивает ладонью вверх. Мягко стирает грязь с запястья, с пальцев. И тогда она замечает.       Его рука просвечивает.       Совсем немного.       Но от того ещё страшнее.       Она видит кости — не как на рентгене, а будто смотрит сквозь бумажные жалюзи на улицу. Сухожилия, голубоватые линии вен и капилляров сеточкой расползаются по руке, и ей кажется, будто она видит, как в них пульсирует кровь. Сквозь них едва проглядывает пёстрая обивка дивана. Она видит рисунок, который никогда не наносила, — геометрический узор обивки, который никоим образом не может проступить сквозь чужую плоть.       Эл замирает, боясь дышать.       Кладёт руку на диван. Зажмуривается, трясёт головой, будто приводит мысли в порядок, выпускает воздух и снова вдыхает, чтобы унять пульс.       Опять смотрит на руку.       Нет.       —Не показалось, — её глаза округляются. — Бред. Я просто брежу, — шепчет она одними губами и чувствует, как по спине стекают холодные капли пота.       Любой на её месте начал бы паниковать — объяснять это игрой света, недосыпом, переутомлением. Не каждый день видишь, как просвечивает чья-то рука. Эл приподнимается со своего места, берет лежащий на столе телефон, заходит в поисковик и забивает вопрос: “Что делать, если у человека просвечивает рука?”. Интернет ничего внятного не выдаёт — только ссылки на рентген рук.       «Так не бывает. Это всё нереально…», — вторит ей сознание, на что внутреннее чутьё парирует: «А что, если всё же это правда?»       От волнения начинает подташнивать. Но нужно взять себя в руки. Он нуждается в ней. Возможно, даже больше, чем сам знает.       Она берёт со спинки кресла вязаный плед в крупную клетку. Укладывает Джиуна на спину и накрывает по самую шею, подтыкая края. Его голова удобно размещается на одной из декоративных подушек.       Её руки бьёт дрожь. Элизабет прикасается к его груди и чувствует, как под ладонью медленно бьётся сердце. Она с облегчением выдыхает. Чего она точно не умеет, так это запускать сердца заново, если они останавливаются.       Нова уже запрыгивает на диван. Осторожно переступает через ноги Джиуна, подходит к его груди, аккуратно ложится на неё. Чёрная шерсть сливается с тенью дивана. Она прикрывает глаза и начинает мурлыкать — низко, ритмично, издавая утробное, звериное урчание.       Элизабет садится в кресло, вслушивается в мурчание Новы, сливающееся с её же мыслями. Перед глазами всё плывёт, и она закрывает глаза, наконец засыпая.