Дитя ереси

О смерти деда Себастьян узнал из утренней газеты. Не от нотариуса. Не от родственников (которых не существовало в природе, кроме него). А из короткой заметки на пятой странице «Таймс» под заголовком «Скончался чудак из Данвича». Он читал её за завтраком в дешёвой забегаловке на Стрэнде, пил остывший кофе и чувствовал ровно ничего. Лорд Эдмунд Блэквуд был для него не дедом, а именем в документах. Старик видел его дважды: в день рождения - чтобы убедиться, что младенец не умер сразу, и в пять лет - чтобы убедиться, что он не идиот. После этого - тишина. Ни писем, ни гостинцев, ни приглашений на Рождество. Себастьян перечитывал заметку и думал о том, что ему тридцать семь лет до пенсии, его комната пахнет мочой кота соседа, а на завтрак у него есть ровно четыре пенса. Один кофе без сахара и тоска, такая густая, что можно резать ножом. Дед умер. Миру стало на одного старого ублюдка меньше. Через неделю пришло письмо от нотариуса. «Вам оставлено во владение поместье «Чёрный Коготь» в графстве Эссекс, включая особняк и прилегающие угодья. Присутствие необходимо для оформления документов.» Себастьян перечитал три раза. Потом рассмеялся - коротко, без радости. Значит, всё-таки вспомнил о его существовании. На том свете. Дорога заняла девять часов. Поезд до Колчестера, потом наёмный экипаж вдоль берега. Кучер оказался из тех молчаливых мужчин, которые говорят только тогда, когда молчать опаснее. — В «Коготь», значит? — спросил он, когда они отъехали от станции. — Да. — Один? — Один. Кучер помолчал. Лошади цокали по мокрой дороге. Октябрьский вечер наваливался на небо серой ватой. — Говорят, в прошлый раз, когда там кто-то жил, — произнёс кучер, не оборачиваясь, — тот человек вышел в сад и пропал. Нашли только башмаки. Через три дня. Пустые. — Как интересно, — сказал Себастьян. — А что случилось с телом? Кучер бросил на него быстрый взгляд, ища в лице страх. Не нашёл. — Не знаю, сэр. Может, утонуло. Может, само ушло. — Вы верите в привидения? — спросил Себастьян с искренним любопытством. Кучер дёрнул вожжами. — Я верю в то, что некоторые дома лучше не тревожить. Они замолчали до самой калитки. Особняк встретил его тишиной. Не той, что бывает в старых зданиях - с гулом труб, скрипом половиц, дыханием ветра в каминах. А настоящей. Абсолютной. Такой, когда закладывает уши и кажется, что мир снаружи перестал существовать. Себастьян стоял в холле с чемоданом в руке и прислушивался к своему пульсу. Он звучал неестественно громко. Бух. Бух. Бух. Будто кто-то бил в барабан у него внутри черепа. Он щёлкнул зажигалкой. Маленький язычок пламени выхватил из темноты кусок стены - тёмные панели, пыльные канделябры, чей-то портрет в тяжёлой раме. На портрете была женщина. Молодая. Рыжие волосы стянуты в узел, платье высокое, с кружевным воротником. Лицо — красивое, но не кукольное. Острое. Хищное. Глаза смотрели в сторону, но казалось, что она просто ждёт, когда он отвернётся. Себастьян провёл пальцем по раме. Пыль. Толстым слоем. Он пошёл дальше. В гостиной обнаружился камин, в котором уже горел огонь. Себастьян остановился. Посмотрел на поленья. Потом на спички в собственном кармане. Он не зажигал камин. Он вошёл в дом минуту назад. А огонь горел так, будто его ждали. Дрова весело трещали, бросая на стены пляшущие тени. Им было тепло. Уютно. Живо. — Это не смешно, — сказал он в пустоту. Никто не ответил. Но в пламени мелькнуло что-то - тень, не тень, очертание, - он не успел разобрать. Он подошёл к камину, протянул руки к огню. Ладони нагрелись. Нормально. Обычное тепло. Можно убедить себя, что это старый дом, хорошая тяга, самовозгорание от скопления газов, что угодно, лишь бы не думать о том, что огонь не мог загореться сам. Он убедил себя. Не потому что поверил. А потому что другого выхода не было. Осмотр занял около часа. Первый этаж: гостиная, столовая, библиотека, кухня, кладовая. Везде одно и то же - чистота. Недостающая. В доме, где пятьдесят лет никто не жил, не могло быть чисто. Но полы сияли, зеркала блестели, на столах не было пыли. В библиотеке он заметил, что книги на полках расставлены не по цвету и не по алфавиту. По росту - от самых маленьких до больших. С такой педантичностью раскладывают вещи только те, у кого много времени и никого рядом. Или те, кто не может остановиться. Он вытащил одну книгу наугад. «История ведьм Эссекса». На первой странице - пометка карандашом. Чужой почерк. Острый, с кляксами там, где автор давила на перо. «Не все здесь — легенды.» Себастьян сунул книгу в карман. Второй этаж оказался спальнями. Семь дверей. Шесть закрыты на ключ. Себастьян дёргал ручки - ни одна не поддалась. Замки были старые, массивные, с той особенной надёжностью, которая бывает только у вещей, сделанных до того, как люди научились экономить на металле. Седьмая дверь открылась. За ней оказалась комната, явно подготовленная для него: кровать застелена свежим бельём, на тумбочке графин с водой, у окна - халат на спинке стула. И записка на подушке. Дедовским почерком. Себастьян узнал его - резкий, с вычурными заглавными буквами. «Себастьян. Ты здесь. Значит, ты либо очень умный, либо очень глупый. Поживём - увидим или увидимся. Правило первое: не пытайся открыть запертые двери. Некоторые вещи должны оставаться внутри. Правило второе: подвал после заката не для живых. Правило третье: если услышишь шаги за спиной - не оборачивайся. Просто говори «спокойной ночи». Это вежливо. Правило четвёртое: проживи год. Я знаю, что ты можешь. Ты всегда был упрямым. P.S. Не ври себе. Ты не веришь в привидений. Но они верят в тебя.» Себастьян сжал бумагу в кулаке, потом разжал. Расправил. Перечитал последнюю фразу. — Старый хрыч, — сказал он в потолок. — Даже мёртвый умудряется меня достать. Он положил записку в карман, рядом с книгой о ведьмах. Ночь опустилась быстро. Октябрьское небо затянуло тучами, луна спряталась, и мир за стёклами превратился в чёрную пустоту. Себастьян сидел в гостиной у камина. Огонь всё ещё горел - ровно, без копоти, будто кто-то невидимый подкидывал дрова каждые полчаса. Он читал книгу, но не запоминал ни слова. Он слушал. Дом молчал. Но это молчание было неправильным. Не тем, когда вокруг пусто, а тем, когда всё замерло в ожидании. Как перед ударом. Он прождал час. Два. На третьем часу огонь начал угасать. Себастьян подбросил дров - полено было холодным, почти ледяным на ощупь. Он сунул его в пламя, и из камина вырвался сноп искр. И в этот момент он услышал шаги. Сверху. На втором этаже. Медленные, тяжёлые - босые ноги по деревянному полу. Один шаг. Второй. Третий. Остановка. Себастьян замер с поленом в руке. Шаги возобновились. Теперь быстрее. Кто-то ходил по коридору туда-сюда, от одной закрытой двери до другой. Пальцы считали половицы. Себастьян отложил книгу. Встал. Его сердце - бух, бух, бух - казалось, его слышит весь дом. Он прошёл к лестнице, стараясь ступать бесшумно. Шаги наверху затихли. Идеально. Он поднялся на три ступеньки и остановился. Коридор второго этажа тонул во тьме. Газовых ламп здесь не было, только свечи - три штуки в дальнем конце, у зеркала. Они горели бледным, синеватым светом. Зеркало. Большое, в рост человека, в тяжёлой деревянной раме. Себастьян не заметил его днём. Или оно висело не здесь? Он не мог вспомнить. Он сделал ещё несколько шагов. Коридор тянулся, как резиновый. Расстояние до зеркала не уменьшалось. Он остановился. — Кто здесь? — спросил он. Голос прозвучал глухо, будто он говорил в подушку. Тишина. — Я знаю, что ты не спишь, — сказал он громче. — Ты ходишь. Я слышал. Тишина. — Если ты хочешь меня напугать — у тебя плохо получается. У меня был дядя, который храпел так, что стены тряслись. Ты на его фоне - любитель. Он ждал. Десять секунд. Двадцать. В зеркале в конце коридора что-то шевельнулось. Себастьян поднял глаза. Сначала он увидел себя - бледного, растрёпанного, с тёмными кругами под глазами. А потом - за своей спиной. Женщина. Она стояла прямо за ним, вплотную, но когда он резко обернулся - никого. Пустой коридор. Только свечи мерцают. Он снова посмотрел в зеркало. Она всё ещё была там. В отражении. Стояла у него за спиной, на том же месте, где только что никого не было. Рыжие волосы - вьющиеся, дикие, падают на плечи. Лицо бледное, с острыми скулами и тёмными впадинами под глазами. Губы - полные, но бескровные, почти сливаются с кожей. Она смотрела прямо на него. Не на его отражение. На него. Сквозь стекло. У неё не было зрачков. Только радужка - тёмно-серая, почти чёрная, с редкими золотыми искрами. Себастьян не моргал. Не дышал. Она подняла руку. В зеркале. Прижала ладонь к стеклу с обратной стороны. Пальцы - длинные, тонкие, с тёмными ногтями - растеклись по гладкой поверхности, как чернила. Она не улыбалась. Не хмурилась. Просто смотрела. Изучала. Оценивала. Себастьян медленно поднял свою руку. В зеркале его отражение повторило движение - но не сразу. С задержкой. На полсекунды. Его ладонь коснулась стекла с его стороны. Она опустила глаза на их соединённые руки - через стекло, через время, через смерть. И чуть склонила голову набок. Жест. Почти живой. Себастьян почувствовал холод. Не от зеркала - от неё. Ледяная волна прошла сквозь стекло, сквозь пальцы, поднялась по руке до локтя. Кожа покрылась мурашками, волосы на затылке встали дыбом. — Кто ты? — спросил он. Голос сел до хрипоты. Она пошевелила губами. Без звука. Но он прочитал. — Осторожнее, — сказал он. — Я кусаюсь. В её глазах мелькнуло что-то - удивление? Злость? Интерес? Она отдёрнула руку. Зеркало треснуло. Тонкая паутина пошла от центра к краям, разрывая их отражения на куски. Себастьян отшатнулся. Когда он снова посмотрел на зеркало - оно было целым. И пустым. Только его собственное лицо, бледное, с горящими глазами. И красная полоса на ладони - там, где он прижимался к стеклу. Он потёр её пальцем. Кожа была холодной. Немой. И пахла - чем-то сладковатым, сухими травами и металлом. Он постоял минуту. Потом развернулся и спустился в гостиную. Сел в кресло. Достал из кармана книгу о ведьмах. Открыл на странице с пометкой. «Не все здесь — легенды.» Он водил пальцем по строчкам, не читая. Думал. Она не пыталась его убить. Не пыталась выгнать. Она показывалась - и исчезала. Играла. Это была игра. И он, чёрт возьми, никогда не умел проигрывать. Перед сном он снова поднялся на второй этаж. Зеркало висело на своём месте. Ни трещин, ни потёков. Он подошёл, прижал ладонь к стеклу. Холодное. Мёртвое. — Спокойной ночи, — сказал он. Не знал зачем. Просто показалось правильным. Из темноты коридора - не из зеркала, а откуда-то из-за его спины - донёсся шёпот. — Ты не боишься. Утверждение. Не вопрос. — А должен? — спросил он, не оборачиваясь. Шёпот повторился, ближе. У самого уха. Дыхание - ледяное, с запахом горелого сахара. — Будешь. Себастьян медленно, очень медленно повернул голову. Никого. Только на подоконнике в конце коридора лежал рыжий волос. Длинный, блестящий, завитый в спираль. Он подошёл, взял его двумя пальцами. Сунул в нагрудный карман. Рядом с сердцем. — Посмотрим, — сказал он в пустоту.