Дитя ереси

Утром он проснулся оттого, что кто-то смотрел на него. Не интуиция. Не шестое чувство. Что-то более древнее, записанное в костях ещё тогда, когда люди спали в пещерах и просыпались от взгляда саблезубого тигра. Себастьян открыл глаза. Комната была залита серым, безнадёжным октябрьским светом. В окне - низкое небо, похожее на вату, пропитанную свинцом. На тумбочке вода, свечи, записка деда. Никого. Но он чувствовал. Взгляд. Тяжёлый, холодный, изучающий. Он скользил по его лицу, по шее, по голым рукам выше одеяла. — Доброе утро, — сказал Себастьян в потолок. — Не желаете составить компанию за завтраком? Тишина. Взгляд исчез. Или просто отвёлся - как будто его обладательница решила, что не будет доставлять ему удовольствия ответом. Он сел на кровати. Потёр лицо ладонями. На груди - в том месте, куда он вчера положил рыжий волос - было странное ощущение. Не боль. Не жжение. Тяжесть. Как будто кто-то положил туда маленький свинцовый грузик. Он расстегнул рубашку. На коже, прямо напротив сердца, краснело пятно. Маленькое, круглое, размером с монету. Не синяк - кожа не болела при нажатии. Не сыпь. Просто... отметина. — Что за чертовщина, — пробормотал он. Потёр пальцем - не сходит. Он оставил это. Пока что. Спустившись вниз, он обнаружил, что в камине снова горит огонь. Дрова были свежими - не те, что он дожигал вчера. Кто-то подкладывал их ночью. Или что-то. На кухне его ждал завтрак. Не приготовленный - Себастьян не настолько сошёл с ума, чтобы поверить в призрака-повара. Просто... подготовленный. На столе стояла тарелка, рядом вилка, нож. Хлебница была полна - хлеб оказался вчерашним, но вполне съедобным. Масло лежало в маслёнке, не растаяло. Всё выглядело так, будто кто-то накрыл на стол и ушёл за секунду до того, как он вошёл. Себастьян постоял минуту, глядя на эту идиллию. — Вы решили меня отравить? — спросил он у воздуха. — Потому что я предпочитаю яйца всмятку. И бекон. Никто не ответил. Но ему показалось, или за его спиной чуть слышно фыркнули? Он сел, намазал масло на хлеб и откусил. Вкус нормальный. Никаких посторонних привкусов. Обычный хлеб, обычное масло, никакого мышьяка. — Благодарю за заботу, — сказал он, прожевав. — Даже если это попытка умаслить меня перед тем, как сожрать. В углу кухни, за его спиной, что-то шевельнулось. Тень скользнула по стене. Себастьян не обернулся. Только улыбнулся в тарелку. — Не желаете кофе? — спросил он. — Я умею варить только отвратительный. Но честный. Тишина. Он пожал плечами и налил себе чашку. После завтрака он решил осмотреть дом. По-настоящему, не бегло. С записной книжкой и карандашом. Он обошёл каждый угол первого этажа, заглядывая в шкафы, ощупывая стены, проверяя, нет ли потайных дверей. В библиотеке он провёл больше часа. Книги стояли в идеальном порядке. Себастьян вытащил несколько наугад - истории графства, дневники путешественников, старые медицинские трактаты. И одну - маленькую, в потёртом кожаном переплёте - без названия на корешке. Он открыл её. Дневник. Женский почерк, острый, с кляксами. «3 ноября 1887 года. Сегодня он снова не пришёл. Я ждала у окна четыре часа. Дом шептал мне, что он не вернётся. Я не верила. Теперь — верю. Он больше не назовет меня своей Лирой» Себастьян перелистнул несколько страниц. «15 декабря. Меня заперли в восточном крыле. Говорят, я опасна. Говорят, во мне живёт дьявол. Врут. Во мне живёт только тоска. И ещё - голос. Странный голос, который приходит по ночам. Он говорит, что я могу остаться здесь навсегда. Что дом примет меня. Что мне не нужно будет умирать по-настоящему.» «23 декабря. Я решилась. Ритуал сегодня в полночь. Если не получится - значит, мне суждено сгинуть. Если получится - я никогда не выйду за эти стены. Но и не умру. Компромисс, да?» Дальше - несколько страниц вырвано. Последняя запись обрывалась на полуслове. «Я чувствую, как дом впускает меня. Как стены становятся моей кожей. Как полы - моими костями. Это больно. Это страшно. Но это лучше, чем ничего...» Себастьян закрыл дневник. Положил на стол. Посмотрел на корешок - потёртый, старый, но без пыли. Его читали. Недавно. Он поднял голову. В дверях библиотеки, прижавшись к косяку, стояла она. На этот раз не в зеркале. Не тень. Не отражение. Она была здесь - живая, настолько, насколько может быть живой девушка, умершая, судя по дневнику, двенадцать лет назад. Себастьян разглядывал её с тем холодным любопытством, с каким рассматривал бы опасное животное, которое пока не решило, нападать или нет. И с тем неуловимым этикетным спокойствием, которое вбивали в него с детства - будь ты хоть бастард, хоть сам дьявол. Рыжие волосы. Вьющиеся, дикие, падают на плечи и спину тяжёлыми прядями. В утреннем свете они не горели - они тускло светились, как старая медь. Лицо. Острые скулы, тонкие брови вразлёт, подбородок чуть заострённый. Глаза - тёмно-серые, почти без цвета, с золотыми искрами глубоко внутри. Она смотрела на него не мигая. Платье тёмно-вишнёвое, старомодное, с высоким кружевным воротником. Рукава длинные, узкие. Она стояла босиком. Пальцы ног были почти синими - или это казалось от бледности? — Вы читаете мои вещи, — сказала она. Голос - низкий для девушки, с хрипотцой, как у того, кто долго молчал или много кричал. — Ваши? — Себастьян поднял дневник. — Позвольте поинтересоваться, с кем имею честь? Она не ответила. Только чуть наклонила голову. Оценивала. Он ждал. Она молчала. — Мне называть Вас «мисс Призрак»? — он усмехнулся. — «Леди Полупрозрачность»? Или у Вас есть имя? Её глаза сузились. — Вы невыносимы. — Мне уже говорили. Обычно перед тем, как попросить танцевать. Она шагнула в комнату. Медленно, плавно. Пол под ней не заскрипел - она ступала по доскам, но не издавала ни звука. Только холод - ледяная волна, которая ударила Себастьяну в лицо за секунду до того, как она приблизилась. Теперь она стояла по ту сторону стола. Разделявшие их дюймы дерева казались ему смехотворной защитой. — Зачем Вы приехали? — спросила она. — Дом унаследовал. Дед умер. Вы не в курсе? У Вас там, в мире духов, газеты не читают? — Не читают, — она наклонилась вперёд, опираясь пальцами на столешницу. — Я здесь. В этих стенах. И не выходила почти двенадцать лет. — Мои соболезнования, — сказал Себастьян без тени сочувствия. — Перспектива не из приятных. Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Он выдержал его, не отводя глаз. В этом они были похожи - оба не умели проигрывать в гляделки. — Вы должны уехать, — сказала она наконец. — Должен? — Дом не для живых. — А для кого? Для Вас? — Для меня, — она выпрямилась. — Я здесь хозяйка. И я не намерена делить своё жильё с нахалом, который читает мои дневники и загибает страницы в моих книгах. — Ах, вот оно что, — Себастьян откинулся на спинку стула. — Вы злитесь из-за загнутых страниц. А я полагал, у Вас есть настоящие причины меня ненавидеть. Её лицо дрогнуло. Совсем чуть-чуть, на долю секунды. Но он заметил. — У меня есть причины, — сказала она тише. — И одна из них — Вы слишком много улыбаетесь для человека, который живёт в доме с привидениями. — Может быть, я не верю в привидений, — он наклонился вперёд, сокращая расстояние между ними. — Может быть, я просто очень плохой актёр. Она не отступила. Но её пальцы, лежавшие на столе, дрогнули. — Вы глупы, — сказала она. — И самоуверенны. — А вот это мне говорили обычно перед тем, как сделать предложение. Она исчезла. Просто - щёлк - и нет. Ни хлопка, ни вздоха, ни скрипа. Стояла напротив - и пусто. Себастьян остался сидеть один в библиотеке, напротив пустого стула, который почему-то отъехал назад. На столешнице, там, где только что лежали её пальцы, остались следы. Иней. Тонкий слой льда, который уже начал таять. Он провёл по нему пальцем. Холодно. — Леди, — сказал он в пустоту. — Я начинаю понимать, почему Вас заперли. Из-за книжного шкафа донёсся сдавленный звук. Похожий на смех. Или на рык. Он не мог разобрать. Весь день он чувствовал её присутствие. Не видел - она пряталась. Но знал: вот здесь, в углу гостиной, минуту назад кто-то стоял. А здесь, на лестнице, кто-то сидел и смотрел, как он поднимается. Воздух был холоднее обычного, и пахло сухими травами - там, где её уже не было, но память о ней осталась. К вечеру он устал быть подопытным кроликом. — Знаете что, — сказал он громко, стоя посреди холла. — Я не намерен играть в прятки. Если Вы хотите меня выжить - выживайте. Но делайте это открыто. А то сидите там, в своих стенах, и вздыхаете. Мне скучно. Тишина. — Я не вздыхаю, — раздалось откуда-то сверху. — Вздыхаете. Я слышал. — У призраков не бывает вздохов. Мы не дышим. — А у Вас бывают. Значит, Вы не совсем призрак. Молчание. Долгое. Такое, что Себастьян уже решил, что она ушла. — Я не совсем призрак, — сказала она. И голос прозвучал совсем близко. За его спиной. Он не обернулся. Усвоил урок с зеркалом. — Кто же Вы? — Дитя ереси, — сказала она, и в голосе проступила горечь. — Так меня называли при жизни. Не знаю, как называть после смерти. Он повернулся. Она стояла в двух шагах. Босая, в тёмном платье, с распущенными волосами. В свете газовой лампы её кожа казалась фарфоровой - гладкой, холодной, почти светящейся. Она не выглядела мёртвой. Она выглядела так, будто только что встала с постели, забыв надеть туфли и убрать волосы. — Вы красивы, — сказал Себастьян. Просто. Без издёвки. Потому что это было правдой, а врать в таких вещах он не умел. — Прошу простить мою фамильярность. Она моргнула. Первый раз за весь разговор. — Не пытайтесь быть любезным, — сказала она. — Это не сработает. — Я не пытаюсь, — он пожал плечами. — Констатирую факт. В моей семье не принято лгать красивым женщинам. — Я не женщина, — она сделала шаг назад. — Я умерла. Двенадцать лет назад. — Выглядите вполне презентабельно для покойницы. Она сжала губы. В её глазах мелькнуло что-то - злость? Нет. Растерянность. Она не знала, как реагировать на комплимент. При жизни ей их, видимо, не делали. А после смерти - тем более. — Вы странный, — сказала она наконец. — Нормальные люди боятся. — Я не нормальный, — Себастьян сунул руки в карманы. — Бастард. Я уже докладывал. Она смотрела на него долго. Изучала. Потом покачала головой - чуть заметно, как будто решая что-то про себя. — Вы не уедете, — сказала она. Это был не вопрос. — Нет. — Тогда, — она подняла руку и провела пальцем по воздуху, и там, где прошёл её палец, остался светящийся след. — Тогда приготовьтесь. Я не сдамся. Это мой дом. Вы здесь чужой. — А я полагал, мы соседи, — улыбнулся Себастьян. — Не хотите ли чаю? Я как раз собирался. Она не ответила. Исчезла. Но в воздухе ещё долго пахло горелым сахаром. И на его ладони, туда, куда она смотрела в последнюю секунду, выступил тонкий слой инея. Он стряхнул его. — Спокойной ночи, сударыня, — сказал он в пустоту. В ответ - тишина. Но ему показалось, или из тёмного угла донёсся шёпот: — Не называйте меня так. Он улыбнулся и пошёл спать.