Дитя ереси

Она наблюдала за ним пять дней. Из теней. Из щелей между половицами. Из глубины зеркал, где мир отражался искажённо, а время текло как патока. Он не знал. Думал, что она прячется от него. Что боится. Что играет в кошки-мышки, где мышь - она. Глупец. Она ждала. Изучала. Принюхивалась. Двенадцать лет одиночества. Двенадцать лет голода. Она привыкла к тому, что редкие визитёры пахли страхом - остро, приторно, как переспелые фрукты. Она питалась их безумием по крохам, растягивая удовольствие на недели. Но этот был другим. Запах от него шёл странный. Горечью. Старыми книгами. Табаком. И чем-то ещё - глубоко внутри, под кожей, - что заставляло её зрачки расширяться, а пальцы тянуться к нему, хотя она знала: прикосновение убьёт. Сдерживалась. Пока что. Она ненавидела его улыбку. Эту наглую, самоуверенную кривизну губ, которая говорила: «я знаю, что вы здесь, сударыня. И мне всё равно». Она ненавидела, как он ходил по дому - так, будто имел на это право. Будто стены принадлежали ему, а не ей. Голод свернулся в животе холодным клубком. Она не ела три месяца. Последний гость - какой-то бродяга, заночевавший в конюшне - сломался на четвёртую ночь. Она выпила его сны, его страхи, его последнюю надежду. Он ушёл на рассвете, белый как мел, бормочущий что-то про ангелов с рыжими волосами. Ей этого хватило на две недели. Потом голод вернулся. А теперь в доме поселился этот. Пахнущий так, что сводило челюсть. Она не могла к нему прикоснуться - он был нужен ей живым. Пока что. Для исследований. Она убеждала себя в этом каждый день. На шестой день к дому подъехал экипаж. Лира почувствовала его за милю. Запах - солнечный, сладковатый, с нотками дорогого одеколона и крепкого здоровья. Она скользнула к окну на втором этаже, прижалась лбом к холодному стеклу. Из экипажа вышел мужчина. Лет двадцати пяти, не младше. Высокий, широкоплечий, с той расслабленной грацией, которая бывает у людей, привыкших к своему телу и не сомневающихся в его совершенстве. Светлые волосы - длиннее, чем носили сейчас, ниже ушей, мягкие, чуть вьющиеся на концах. В утреннем свете они казались почти белыми, как льняное полотно. Лицо - не мальчишеское. Взрослое. Точно вылепленные скулы, волевой подбородок, но глаза - огромные, голубые, почти прозрачные - смотрели на мир с той мягкой, усталой добротой, которая бывает у людей, видевших слишком много, но не разучившихся сострадать. Он был красив. Не опасной, острой красотой, как новый хозяин. А красотой архангела на запрестольной иконе - светлой, почти нереальной в этом сумрачном месте. Он улыбнулся, увидев выходящего на крыльцо Себастьяна. Лира почувствовала, как у неё перехватывает дыхание. Голод зашевелился, заурчал. Такой - светлый, сильный, полный жизни - он был бы пиром. Его страхи пахли бы мёдом и молоком. Его безумие - яблоками и корицей. Она провела языком по зубам. Клыки стали чуть длиннее. Она не замечала этого, пока не ощутила металлический привкус - прокус губы. — Не сейчас, — прошептала она себе. — Не при нём. Но глаза уже не могли оторваться от светловолосого мужчины. Себастьян встретил гостя на крыльце. — Ты похож на человека, который не спал три ночи подряд, — сказал гость, оглядывая особняк. — А дом твой — на его могилу. — Рад тебя видеть, Тео, — Себастьян хлопнул друга по плечу. — Ты всё так же очарователен в своей прямоте. Теорем Грейвз, виконт Эштон, был единственным человеком из высшего общества, которого Себастьян мог выносить дольше получаса. Они познакомились в Оксфорде - Тео учился на теолога (к вящему ужасу своей семьи), Себастьян - на юридическом (к вящему ужасу всей академии). Их связало общее презрение к лицемерию, любовь к хорошему вину и редкая способность молчать вместе, когда говорить не хотелось. — Я не мог позволить тебе киснуть в одиночестве, — Тео скинул пальто, не глядя попал на вешалку и огляделся. — И хотел своими глазами увидеть место, где ты решил сойти с ума. — Я ещё не сошёл, — усмехнулся Себастьян. — Пока что. — А это? — Тео кивнул на горящий камин. — Не спрашивай. Тео поднял бровь. Это был единственный жест, который нарушал его ангельское спокойствие - скептический, чуть насмешливый, свойственный человеку, который слишком много знал о том, как устроен мир, чтобы верить в сказки, но достаточно умён, чтобы не отрицать того, чего не понимает. — Сквозняк? — спросил он. — Или домовой, — серьёзно ответил Себастьян. — Я ещё не решил. Тео хмыкнул и опустился в кресло. — Ты изменился. Раньше ты не верил в привидений. — Я до сих пор не верю. — Себастьян сел напротив. — Я просто... учитываю все возможности. Тео посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. — Ладно. Рассказывай. Она смотрела на них из-за дверного косяка. Смотреть на Тео было больно. Он был слишком ярким для этого дома - как солнечный зайчик, случайно забредший в склеп. Светлые волосы впитывали пламя камина и становились золотыми. Голубые глаза смеялись. Он жестикулировал, рассказывая какую-то историю, и тени на стенах плясали в такт его движениям. Она почти не слушала слова. Она чувствовала его. Жизнь. Горячую, пульсирующую, нерастраченную. Он был здоров - так здоров, что это почти оскорбляло. Сердце билось ровно, лёгкие дышали полной грудью, кровь пахла железом и молодым вином. Её пальцы впились в деревянный косяк. Она хотела вцепиться в него. Вкусить. Выпить его сны, его страхи, его надежды - медленно, смакуя, как дорогое вино. Двенадцать лет она сдерживалась. Двенадцать лет она питалась только теми, кто сам забредал в её ловушку. Бродягами, охотниками за привидениями, слишком любопытными слугами. Никто из них не был таким красивым. Никто из них не пах так, что у неё текут слюни. Она закрыла глаза. Глубоко вдохнула - хотя лёгкие уже не работали, но привычка осталась. Вкус его страха, сладкий, едва уловимый, растёкся по нёбу. Он боялся. Не особняка. Не привидений. Он боялся за Себастьяна. Это было так вкусно, что у неё закружилась голова. Тео пробыл в доме до вечера. Они с Себастьяном обошли первый этаж, выпили бутылку бордо, обсудили лондонские сплетни. Тео рассказал, что его мать нашла ему очередную невесту («Дочь какого-то банкира. Милая, но с ней так скучно, что хочется выть»), а отец грозит лишить наследства (в пятый раз, не в первый). Себастьян слушал вполуха - он ждал. Она не появлялась. Он знал, что она здесь. Чувствовал её взгляд - холодный, липкий, голодный. Он скользил по комнате, по стенам, по Тео. По Тео - особенно. Себастьян нахмурился, когда заметил это впервые. Она смотрела на друга не как на угрозу. Не как на помеху. Она смотрела на него как на еду. — Тебе пора, — сказал он, когда часы пробили девять. Тео удивился: — Я думал, я останусь на ночь. — Не в этот раз. — Себастьян встал. — Дом старый. Я не уверен, что он выдержит двоих. Тео хотел пошутить, но посмотрел на лицо друга и передумал. — Ладно, — он поднялся. — Завтра заеду. Привезу провизию. И свечи. У тебя здесь темно, как в преисподней. — Спасибо на добром слове, — усмехнулся Себастьян. Он проводил друга до калитки. Смотрел, как экипаж удаляется, пока красные фонари не растаяли в тумане. Потом вернулся в дом. — Вы здесь, — сказал он в пустоту гостиной. Камин догорал. Тени плясали по стенам, длинные, тонкие, похожие на пальцы. — Вы здесь, — повторил он. — И Вы смотрели на него. Как волчица на ягнёнка. Тишина. Потом - шёпот. Справа, от библиотеки. — Он пахнет. — Все люди пахнут. — Он пахнет... хорошо. — Голос дрогнул. — Сладко. Как мёд. Как лето. Себастьян повернулся на звук. Она стояла в дверях библиотеки. В этот раз - не полупрозрачная. Почти плотная. Он видел каждую прядь её рыжих волос, каждую складку на тёмно-вишнёвом платье. Даже кружево на воротнике - истлевшее, но всё ещё различимое. Её глаза в полумраке горели. Не светились - именно горели, как угли, в которые кто-то дунул. — Вы голодны, — сказал Себастьян. Это был не вопрос. Она сжала губы. — Не Ваше дело. — Моё, если Вы собираетесь закусить моим лучшим другом. Она шагнула вперёд. Холод покатил по комнате волной - свечи в канделябрах замигали, две из них погасли. — Я ничего не делала, — сказала она. — Я смотрела. Это не преступление. — А желание - преступление? — Вы не мой духовник, — она усмехнулась - криво, некрасиво, обнажая зубы. Слишком белые, слишком острые. — И не мой палач. — Я Ваш сосед, — спокойно ответил Себастьян. — Который не хочет, чтобы по его дому бродил голодный призрак. — Ваш? — она замерла. — Дом - мой. — Дом — деда. Который оставил его мне. Так что, простите, теперь - мой. Она смотрела на него. Долго. Тяжело. Себастьян не отводил взгляда, хотя холод уже добрался до его рук - пальцы онемели, на ресницах выступил иней. — Вы не боитесь, — сказала она. — Это... раздражает. — Слышал. Вы уже говорили. — Я могу убить Вашего друга, — сказала она вдруг, и в голосе зазвенело что-то детское, капризное, злое. — Выпить его сны. Он превратится в овощ. Будет сидеть и смотреть в стену, и улыбаться, как идиот. И Вы ничего не сможете сделать. — Не убьёте. — Почему Вы так уверены? — Потому что тогда я уеду, — Себастьян сделал шаг к ней. — А Вы останетесь одна. Опять. Навсегда. А Вы, я заметил, не любите одиночество. Она отступила. Первый раз за весь разговор. — Откуда Вам знать, что я люблю, а что нет? — Вы не убили меня. Хотя могли. В первую же ночь. — Не могла. — Она отвела глаза. — Вы... Вы другой. — Какой? Она молчала. Потом провела рукой по воздуху - и на стене проступила тень. Не её. Другая. Какая-то древняя, огромная, с множеством рук и глаз. Тень шевельнулась, и Себастьян почувствовал, как в горле пересохло, а сердце пропустило удар. — Я ем страх, — сказала она тихо. — И безумие. Мне не нужна плоть. Мне нужен рассудок. Я подбираюсь к человеку медленно. Шепчу ночам. Двигаю вещи. Показываю то, чего нет. А когда он ломается — я пирую. Она подняла глаза на Себастьяна. Тень за её спиной всё ещё шевелилась - длинная, многоногая, слепая. — Вы не ломаетесь. Вы улыбаетесь. Это... меня бесит. Но и... — она запнулась, — ...любопытно. — Рад, что служу источником развлечения, — сухо ответил Себастьян. — Не развлечения. — Она сделала шаг вперёд, тень за ней взметнулась и опала. Теперь они стояли почти вплотную. Он чувствовал холод - физический, почти невыносимый. И запах: горелый сахар, сухие травы, металл. — Исследования. Я не ела три месяца. Три месяца, Себастьян. А тут приходите Вы. И пахнете так, что я забываю, кто я. — Чем же я пахну? — Не знаю, — она наклонила голову, разглядывая его. — Я хочу Вас понять. Это... новое ощущение. Мне не нравится. — Обычно так и бывает, когда начинаешь испытывать симпатию к человеку, которого пыталась съесть. Она фыркнула. Почти как живая. — Не наглейте. — Не умею иначе. Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом отступила, и тепло начало возвращаться в комнату — по миллиметру, по клеточке. — Ваш друг в безопасности, — сказала она. — Пока что. Но предупредите его: пусть не смотрит в зеркала после полуночи. И не оставляет окна открытыми. — Почему? — Потому что я голодна. А он — очень красивый. Она исчезла. Но перед этим - на секунду, на долю секунды - Себастьяну показалось, что она улыбнулась. Не хищно. Не насмешливо. Почти... печально. Он постоял минуту, глядя на пустой дверной проём. Потом подошёл к камину, подбросил дров и сел в кресло. — Тебе не стоило приезжать, Тео, — сказал он в пустоту. — Но раз уж приехал... прости. В камине что-то треснуло. Из огня на него смотрели два золотых глаза. Он смотрел в ответ, пока они не растаяли в пламени.