Astrum ad astrum

***

      Сказать, что Джисон ахуел, когда на следующий день Минхо пришел в их комнату на пару с Хенджином и спокойно объявил, что они помирились — это ничего не сказать.       У Джисона мозг в трубочку свернулся.       Сначала он подумал, что это розыгрыш или Минхо его подкалывает, или просто врет, чтобы успокоить — и каждый вариант звучало абсурднее другого, потому что, эм, Минхо келерианец, и это точно не в их манере общения, он бы просто так не сделал. Хенджин, маячащий на периферии с довольным прищуром, ситуации не помогал от слова «совсем», и Джисон, наверное, секунд десять тупо стоял с открытым ртом, как дурак, пытаясь осмыслить происходящее.       Когда он осмыслил, началась свето-дискотека — гладкие металлические стены их комнаты в тот вечер выполняли роль дискошара.       Джисон фонтанировал и не мог остановиться. Да и не то чтобы он пытался.       Хенджин в тот вечер узнал о себе много нового — в том числе и на солисском, потому что Джисон всегда переходил на родной язык от ярких эмоций, — и Джисон вылил на него все, что накопилось в нем за две недели, начиная обвинениями, заканчивая обвинениями и продолжая обвинениями; о том, что он мудак, предатель, идиот и просто придурок (обзывательств было много, Джисон даже не все из них знал), о том, как подло он поступил с Минхо и как Минхо переживал, о том, что Хенджин должен ноги ему целовать за одну возможность прощения, а лучше совершить ритуальный круг позора по дальней орбите станции с плакатом «я уебок и не заслуживаю своих друзей». О том, что он и кончика мизинца Минхо не стоит — карбонового в том числе, — о том, что Джисон бы такое не простил, что Хенджин теперь навечно под прицелом, что ему теперь нет доверия, что Джисон лично будет за ним следить, что…       Короче, дискотека была бурной, экспрессивной, громкой и ярко-ярко-розовой.       Впрочем, его никто не перебивал и не пытался успокоить, поэтому Джисон закончил сам, без посторонней помощи.       Когда выдохся и больше не мог говорить.       Хенджин, зараза, ему на это ничего не ответил, просто отсалютовал, подмигнув, ухмыльнулся и ушел, и Джисон остался в комнате вдвоем с Минхо, и Минхо смотрел на Джисона, Джисон смотрел на Минхо, и в его голове пульсировал только один вопрос.       Да как, блять, так?!       Ну, вот так — ответил Минхо. Поговорили. Минхо сказал, что ему было обидно, но он готов выслушать объяснения, Хенджин извинился, сказал, что ему жаль, что он дурак и приревновал Минхо к Джисону, что он очень жалеет и ни одно его слово не было правдой, и Минхо был его другом, есть его друг и — как он надеется — будет его другом и дальше. Разговор занял десять минут. Обсуждение новостей, произошедших за эти две недели — еще двадцать.       Идею изгнать с позором Хенджина из круга стаи Минхо отверг как «иррациональную», «нерегламентированную» и «конфликт исчерпан, коммуникация восстановлена. Я его простил».       Джисону нечем было крыть то, что Минхо, ну, добрый. Оставалось только смириться.       В некотором остаточном ахуе прошла еще неделя, и вот они снова сидели за столом ввосьмером, как будто ничего не произошло, и проводили свой обычный студенческий обеденный перерыв.       Все снова стали общаться.       Без слез, драм, истерик, без криков и скандалов «как ты мог!» и «я не хотел!», без челобитных в пол и разбора отношений до седьмого колена. Спокойно, с едой, смешками, обсуждением учебы и студенческой рутины.       Чан, Чанбин, Сынмин, Чонин — да все они просто собрались за одним столом, и только Джисон сидел насупленный, прижимаясь к плечу Минхо, и смотрел на всех так, будто любой из них готов был выкинуть из кармана бомбу.       Хенджин по-прежнему был кошкоподобным засранцем, который лениво моргал и вставлял свои никому не нужные ехидные реплики, Минхо по-прежнему был сухим, точным келерианцем, который переводил шпильки Хенджина в термины и коротко резал его лукавство, Чан снова резонировал своим вселенским спокойствием, к которому у Джисона выработалась какая-никакая толерантность, но все же его немного мазало, и его реплики были не такими колкими и злыми, как бы ему хотелось, и все остальные — тоже…       Ну, все вели себя как обычно, и…       С другой стороны, Джисон, как истинный солисец, не мог не чувствовать облегчения от того, что все вернулось на круги своя и их маленькая разношерстная стая снова в сборе. Даже если это чувство резонировало в нем с растерянным чувством некоторой несправедливости. Но тут уж, как говорится, биология брала свое; солисцу гораздо лучше быть в толпе, среди голосов, гвалта и смеха, чем в отчужденном молчании и ссоре.       Просто Джисону… нужно было время, наверное.       Ну, чтобы привыкнуть, что на других планетах другие порядки обид и примирений.       Опять же — все было нормально.       Ну, относительно.       — Отлипни, хомяк, — ехидно тянул Хенджин, снова забирая у него из-под носа порцию столовских закусок (на этот раз — желеподобные кубики с планеты Карума; местная флора славилась своими особенными плодами, по составу похожими на сжиженный плотный газ со своей неповторимой текстурой, и Джисону нравились эти chin-cho-ba, которые можно было одновременно и жевать, и пить, и по вкусу они были водянисто-сладкими, с освежающим эффектом; Джисон снова набрал их целую тарелку — для себя, Минхо и немного для ребят, потому что солисцы делятся со своими, даже если чувствуют к ним неопределенные чувства, — но Хенджин, засранец, как обычно включил свою гадкую натуру хищника). Он противно ухмыльнулся, по очереди моргая на него своими узкими вертикальными зрачками, и почти промурлыкал: — В тебя не влезет столько, не будь жадиной…       — Зато в тебя столько влезет, если затрамбовать ножкой стула, — прошипел Джисон, снова оттягивая тарелку в свою сторону, но напоследок выкидывая в тарелку Хенджина один несчастный полупрозрачно-синий кубик; тот шмякнулся, дрожа своими желейными боками, как будто негодуя о том, как с ним поступили, но Джисон не обратил внимания ни на chin-cho-ba, ни на Хенджина, который довольно потянулся и засунул сладкую закуску себе в рот.       Вместо этого Джисон повернулся вбок, ближе к Минхо, и быстрыми движениями переложил ему в тарелку три, пять, семь, девять штук.       — Ты его закормишь, — хмыкнул Чонин со своего места, наблюдающий эту картину; Джисон видел его краем глаза и ответил, даже не повернув головы:       — С ni-la-ra вообще не разговариваю. И он любит chin-cho-ba, так что…       — У него нет выбора не любить chin-cho-ba, — заметил Феликс, и Джисон, докладывающий горку в тарелке Минхо финальной, шестнадцатой штукой, снова недовольно фыркнул.       Но он не отдал все Минхо, на донышке тарелки одиноко валялись помятенькие, чуть более теплые от времени (не самые свежие) кубики, и Джисон, не глядя, небрежным движением выдвинул тарелку на центр со стола. Для остальных.       Стая есть стая. Даже если… придурки.       Они загалдели, наперебой пытаясь выхватить свой кусочек chin-cho-ba, но Джисон не вслушивался в их шум — он был просто фоном, когда как основной фокус его внимания переключился на Минхо.       Тот сидел с выпрямленной спиной и что-то усердно листал в своих голографических конспектах, ни на кого не обращая внимания. Только радужки налились насыщенным, аналитически-сосредоточенным синим.       Минхо готовился к первым зачетам.       — На, — просто сказал Джисон, поднося к его губам желейный кубик; Минхо не глядя открыл рот, и Джисон засунул в него газовую желешку, тут же подхватывая пальцами новую, аккуратно, чтобы не раздавить и не потерять газообразный сок.       Под столом его кто-то пнул.       Блядский Хенджин.       — А меня-       — Я тебе глаз на жопу натяну, — прошипел Джисон, стреляя в него злым взглядом; Хенджин на это только хитро прищурился, и Джисон пнул его в ответ, еще больше поворачиваясь боком, всем своим видом показывая, что разговаривать он не намерен; прошло некоторое время с их примирения, но Джисон все еще злился, и даже если не злился — он все еще недоволен, и даже если он не недоволен, он все еще-       Минхо прожевал, сглотнув подачку, и автоматически приоткрыл губы снова.       Все мысли из головы Джисона выветрились, когда он радостно положил в рот Минхо следующий кубик.       Столовая привычно гудела.       Первые экзамены начинались еще не скоро, только через два месяца, но на Аструме система образования была жесткой (жестокой), и преподаватели не скупились на зачетные сессии и дополнительные проверки; уже неделю Джисон слышал, как университет гудит разговорами и рече-подобными звуками, означающими, что студенты штудируют свои конспекты, делают шпаргалки и бегают друг к другу за помощью. Вообще-то, он мало чем отличался от остальных, потому что он тоже переживал по поводу предстоящих проверок, баллов, допусков к экзамену и тому, что он ничего не сдаст, но кое-что другое не давало ему провалиться в эту бездну студенческого отчаяния и безнадеги.       Это был Минхо.       Минхо был спокойным, как скала, и надежным, как константа, а еще таким добрым, понимающим, забавным, смешным, красивым, замечательным, теплым и близким, что восемьдесят процентов мозговой активности Джисона уходило только на него — остальные несчастные двадцать, которым не довелось стать счастливчиками, как-то размазывались на учебу и окружающий мир. Восемьдесят процентов восприятия Джисона буквально висело на крепежике по имени «Минхо», и Джисон чувствовал это почти физически во всем, начиная с их утренних ритуалов солисского приветствия, заканчивая тем, что у них появился еще один ритуал — от балды целовать друг друга.       Ну, еще одна форма подтверждения близости, если так подумать.       Если бы не одно но.       Вообще — Джисон думал об этом много, смотря на Минхо со стороны, и в такие моменты он непривычно молчал, прогоняя в своей башке целые терабайты информации — то, что они начали целоваться, не было чем-то из ряда вон необычным. Ну, по солисским меркам. Потому что, кхм, как бы так сказать…       Солисцы стайные существа, и когда говорится, что они стайные, есть целый ряд некоторых нюансов, которые…       Святая галактика, Джисон понятия не имел, что с этим делать и как тем более объяснить Минхо, который явно в своей культуре привык к другим критериям и менталитету.       У солисцев это нормально — целовать кого-то, потому что они, ну…       — Ты попробовал?       Джисон дернулся, выныривая из задумчивости, и коротко мигнул растерянным розовым. Минхо смотрел на него спокойно, в ожидании ответа, держа прозрачно-синий chin-cho-ba в пальцах своей механической руки.       Попробовал. Нет, Джисон не успел. Он захапал целую горсть с раздачи и утащил ее за стол, а дальше воевал с Хенджином, чтобы тот не трогал своими хищными лапами общую долю, а потом он отложил Минхо почти всю порцию и остатки отдал ребятам, а потом он задумался и…       Минхо протянул ему кубик, прямо ко рту, и Джисон аккуратно, стараясь не задеть зубами карбон его пальцев, забрал сладость себе в рот.       Жидко-газово, прохладно и водянисто-сладко. Действительно хорошие в этот раз — в меру сочные, в меру газообразные, в меру желеподобные.       Спелые, но не перезревшие до жидкой формы.       Идеально.       Он хотел выразить свой восторг словесно, но как только открыл рот, ему снова положили в него кубик, и Джисону пришлось то ли жевать, то ли пить, то ли просто гонять языком по рту сладкий газик с конденсатом и ледяной свежестью. Потом еще один, и еще.       Минхо кормил его, и Джисон только и успевал, что подаваться навстречу кормящей механической руке и радостно переливаться розово-желтым.       Мысли об учебе и о чем-то тяжелом выветрились из его головы, как будто инопланетная текстура его любимого chin-cho-ba просто выкурила их из черепной коробки, как один газ выдавливает из сосуда другой, более легкий и летучий, и до конца перерыва Джисон пребывал в своем счастливом пятом, шестом или хер знает каком измерении, подкармливаемый вкусностями с рук Минхо и кормящий его в ответ, с тихими смешками и мягкими помигиваниями, когда плод под механическими пальцами все-таки давился от нажатия, и газ рассеивался в воздухе.       Только под конец обеда он заметил странную, почти стеной стоящую тишину за их столом.       Когда он обернулся, вся компания молча смотрела на них нечитаемыми, странными взглядами.       Джисон прочистил горло.       — Эм… что? Вы еще хотите?.. Ну, тут еще осталась пара штук…       Компания резко пришла в движение. Сынмин, молча смотрящий на них, снова занялся своими голографическими очками, протирая их о футболку (зачем? в них же нет стекол…), Чан уставился с чашкой своей растворимой галактики куда-то в панорамное окно открытого бескрайнего космоса, Чонин чему-то весело хмыкнул и повернулся к Феликсу, забалтывая его чем-то про учебу, а Чанбин уткнулся носом в свою тарелку с чем-то, что отдаленно напоминало рагу из всего, что можно найти в столовой, непрезентабельного коричневого цвета.       Только Хенджин остался сидеть ровно, откинувшись на спинку стула, и упрямо смотрел прямо на Джисона, щуря свои идиотские хищные глаза.       Джисон поерзал.       — Да чего ты пялишься, hazylu, хочешь еще — возьми, как будто я, блин, куса-       Закончить ему не дали — перед носом Джисона снова появился кубик chin-cho-ba, особенно гладкий и особенно прозрачный, идеально ровненький, будто только что сорванный, и Джисон с улыбкой забрал его губами, счастливо жмурясь и от удовольствия потираясь носом о плечо Минхо.       Минхо оставил ему самый вкусный кусочек.       Shur-chi…       Джисона снова ненадолго выключило от реальности, потому что Минхо был таким теплым и добрым, и рядом с ним ему было так хорошо и спокойно, а космос со всем его миром казался таким далеким (включая компанию за столом), что ему снова захотелось болтать на солисском — что-то про свет, теплоту, уют, saha…       Он дернулся ровно в тот момент, пойманный сам собой за этим словом, когда стул Феликса отъехал по идеально гладкому полу с противным скрежетом.       Феликс поднялся первым, но остальные тоже пришли в движение, и Джисон наконец-то заметил эту привычную универскую суету.       Перерыв заканчивался. Пора было возвращаться на занятия.       Он вздохнул.       Он хотел потянуться к Минхо, чтобы коротко поцеловать его на прощание (пусть даже и такое небольшое, как несколько пар до конца дня), но не успел — Феликс оказался у него за плечом слишком резко, что Джисон издал звук, средний между писком и шипением.       Феликс бесцеремонно схватил его за плечо своей прохладной рукой и потянул со стула.       — Пошли, — он кивнул в сторону выхода, забирая рюкзак Джисона сам, и не оставил даже шанса на препирательства. — У нас пара через три минуты, нам топать в соседний корпус. Бегом-бегом, я не хочу выговор!       Отклик не заставил себя ждать — нити зарябили возбужденно-розовым, ускоряя пульсирующий свет по телу, и Джисон запнулся о ножку стула, подрываясь, чтобы на бегу забрать рюкзак и побежать на пару. Феликс был прав: их следующая лекция, которая совпадала с Феликсом по расписанию, проходила в соседнем корпусе у противного скрупулезного препода-гуманоида из расы птицеподобных, и больше, чем плохо написанные рефераты, он презирал опоздания, так что вполне мог сделать выговор или вообще оставить студентов за дверью, если они заходят в аудиторию позже сигнала к началу занятий.       Джисон точно не хотел получать ни выговор, ни пропуск, тем более перед зачетным периодом, так что торопился.       Но пробежав три шага он фыркнул и развернулся, потому что даже так не мог уйти просто так.       Феликс нервно его окликнул, когда Джисон развернулся и рванул назад, к столу, где собирались остальные, и подлетел к Минхо, который только собирался встать со стула в своей неторопливой, непробиваемой эмоциями манере. Он нагнулся ровно на секунду — только для того, чтобы прижаться губами к его затылку и снова убежать на занятия, но этой секунды хватило на то, чтобы его нутро успокоилось от такого простого, инстинктивного жеста.       Пусть они и расходится ненадолго, Джисон все равно должен был сделать это — подтвердить, что они стая, они вместе, они друг у друга есть и все хорошо.       Дальше Джисон побежал со спокойной душой, хоть Феликс и шипел на него недовольно, резво перебирая ногами по ступенькам.       На пару они прибежали последними и влетели в аудиторию под самый конец сигнала, когда препод уже недовольно буравил взглядом дверь в ожидании тех несчастных опоздавших, на ком он сегодня отыграет свое эго (или собственные жесткие моральные принципы, кто его разберет), но Джисону и Феликсу он ничего не сказал.       Они уселись с краешку ряда на свободные места и затихли, стараясь тихо отдышаться.       Лекция началась.       Голограммы летали в воздухе над их головами, огромные сферы знаний кружились под потолком, отбрасывая на гладкие металлические стены голубоватые отсветы, и Джисон честно пытался в них что-то понять и что-то законспектировать в свой 3D конспект, но мысли текли вяло и неохотно, и он постоянно отвлекался в какую-то прострацию, думая обо всем и сразу ни о чем.       О том, что надо связаться с мамой и стаей, потому что с последнего их группового разговора прошло четыре дня (немыслимая разлука для солисцев), о том, что он торчит еще два реферата по двум стремным, совершенно неподдающимся ему предметам, о том, что вечером они с Минхо планировали вместе позаниматься, и Минхо пообещал (сам решил), что он поможет Джисону с лабораторкой по межжидкостным плотностям, о том, что…       — Что ты думаешь о Минхо?       Джисон дернулся от неожиданности (в который раз), мигнув коротким розовым и тут же тушуясь, чтобы посмотреть, заметил препод или нет — вроде, не заметил… — и повернулся к Феликсу, глупо таращась.       Феликс молча записывал стилусом что-то в свои голограммы и не выглядел как человек, задавший странный, шепчущий вопрос.       Джисон озадаченно проморгался несколько секунд, собирая мысли в кучу. Потом он придвинулся поближе к Феликсу, чтобы удобнее было перешептываться.       — В каком смысле?..       — В прямом, — Феликс даже не поморщился, продолжая перерисовывать графики с голограмм в свой голограммный конспект, и говорил так же тихо. Благо, что у Джисона тонкий слух, и ему не нужно прислушиваться. — Что ты о нем думаешь?       Джисон подумал — странно. Странный вопрос и странно вообще то, что Феликс ему его задает.       Как будто, блин, не видно, что он…       — Ты же знаешь, — Джисон фыркнул, прищуриваясь на особенно большую голограмму, про которую монотонный чирикающий голос препода рассказывал что-то сложное — что-то про нейтронные перепады, волны Кондлака и прочую ерунду, которую Джисону придется спрашивать у Минхо, чтобы понять хоть что-то. Он напрягся и зарисовал в своем конспекте световой ручкой нечто напоминающее график, только более кривой и несуразный. — Он мой сосед, он теплый, классный, умный… Почему ты вообще спрашиваешь?       Феликс уклончиво мотнул головой. И дошептал, подождав, пока препод отойдет на другой конец аудитории.       — Да так, — он поморщился. — Пытаюсь понять, что ты-       — Восьмой ряд, — прозвучал строгий голос с присвистом на всю аудиторию, ресче и громче, и Джисон на пару с Феликсом замер, подняв глаза на препода. Тот стоял на другом конце аудитории и даже не смотрел в их сторону. — Места тридцать два и тридцать три. Минус по два балла. Не болтайте.       Джисон опустил глаза на их таблички на столе — тридцать два и тридцать три.       Гребаные птичьи примочки…       Джисон раздраженно цыкнул, а Феликс тихо вздохнул, отсаживаясь от Джисона подальше и только тихо выдохнув «потом».       Джисон остался сидеть, дописывая свою лекцию, и думать о том, с чего бы вообще Феликс решился спрашивать о чем-то подобном.

***

      Несмотря на то, что Феликс обещал какое-то «потом», «потом» так и не наступило, потому что после лекции он отмахнулся, бросив что-то вроде «забей, неважно», и умчался по своим делам, оставив Джисона в замешательстве мигать задумчиво-сиреневым в коридоре. Длилось это, правда, недолго, потому что почти сразу после лекции Минхо встретил его в коридоре, чтобы вместе сходить в отсек библиографического архива — Минхо нужно было взять кое-что для своей курсовой, и Джисон радостно увязался за ним хвостиком, перемигиваясь всеми оттенками розового и наперебой рассказывая о скукоте прошедшей лекции.       Минхо, как обычно, молчал, только иногда задавая конкретные и важные вопросы, но Джисона давно перестало смущать отсутствие вербальной коммуникации со стороны Минхо. Джисон знал — Минхо его слушает. А когда захочет что-то сказать — он скажет.       Джисону все это нравилось.       В общем, Джисон решил не думать о том, что Феликс какой-то странный, потому что все они, если уж говорить прямо, с разных планет и буквально странные друг для друга. Мало ли что в его ледяной башке творится.       Но остальные… тоже были странными.       Джисон знал, что он не очень внимательный и достаточно импульсивный — в силу характера и происхождения — но даже он стал замечать то, как ребята на него иногда косятся. То задумчиво, то оценивающе, а когда он смотрит на них — отворачиваются, делая вид, что заняты своими делами, как тогда, в столовой.       Это началось после того, как Минхо помирился с Хенджином и они снова начали общаться как ни в чем ни бывало.       Возможно, это потому что Джисон назвал их, ну, предателями?..       Но с другой же стороны, они сами…       — Некорректная формула, — говорит Минхо, и Джисон вздрагивает, выныривая из своих мыслей, выпуская короткую вспышку света от испуга. Задумался. Минхо смотрит на него прямо, без единой эмоции, и Джисону немного стыдно, что он опять выпал из реальности и отвлекся, хоть Минхо и не злится. Только перечеркивает стилусом в голограмме ошибку и сам же ее исправляет. — Плотность не может ровняться вибрации материи, это разные единицы. Пробуй еще.       Джисон во вздохом забрал стилус из рук Минхо, напрягся и попробовал еще раз записать формулу — он честно пытался ее запомнить, но все, что относится к вычислениям, у Джисона всегда шло туго, ему лучше давались гуманитарные науки, и Джисон это знал. И Минхо это знал. Поэтому и сидел с Джисоном по вечерам, вдалбливая в него формулу за формулой, как четкий механизм — без нервов, вздохов, упреков. Неутомимо, как вечный двигатель, и беспрецедентно, как часы.       В отличие от самого Джисона.       — Я устал, — Джисон вздохнул, понимая, что снова написал какую-то херню, и отбросил стилус в сторону — он мягко приземлился на плед, расстеленный на траве паркового купола Аструма, и утонул в складках. Джисон потер глаза — они занимались уже час вместо того, чтобы отдыхать с остальной компанией, которая, кстати, спокойно проводила время рядом, болтая о своем и не думая об учебе, рассевшись кто на пледах, кто прямо на траве, под сиянием кружащихся вдалеке звезд и галактик. Джисону бы так… — Давай сделаем перерыв…       Минхо безэмоционально моргнул.       — Ты не хочешь заниматься. В данной ситуации лень иррациональна и приведет к нежелательным последствиям в виде пересдачи материала из-за неудовлетворительной оценки, и твои баллы…       — Shur-chi, — Джисон снова вздохнул, придвигаясь ближе к Минхо и укладывая голову ему на плечо. Минхо не дернулся — позволил прижаться, обнимая плечи Джисона левой рукой, и дал разместиться на себе. Голограмма продолжала висеть перед их носами, голубая и укоризненная, но Джисон правда больше не мог думать. — Я правда, ну, не могу сейчас… Давай отложим… Все равно ничего не получается…       Минхо ничего не ответил, только вздохнул — так коротко и тихо, что можно и не заметить, но Джисон замечал такие мелочи. Он не стал уговаривать или ругать, за что Джисон был искренне ему благодарен, хотя Джисон вообще был ему благодарен за все, даже за помощь с учебой, потому что, если уж быть до конца честным, без Минхо учеба Джисона и правда скатилась бы в тартарары, потому что сам бы Джисон ни в жизни не разобрался бы с квантовой интеграцией и прочими теориями нефизической материи.       Минхо же такие штуки щелкал как орешки и даже не потел.       Наверное, Джисон не знал никакого другого существа умнее и мудрее Минхо.       Парковый купол фонил звуками и запахами — вечер астрономических суток уже давно наступил, оставляя учебный день позади, и студенты выползли отдохнуть и подышать воздухом кто-куда, в зависимости от климата и вообще способности к дыханию. Джисон лежал на плече Минхо, в уюте и монотонной, наполненной далекими звуками тишине, и просто моргал, вяло разглядывая снующих туда-сюда студентов всех форм и размеров, не думая ни о чем, с пустой гудящей от информации головой.       Джисону было почти хорошо. Почти, потому что учеба давила на мозги, а через неделю у него начинался зачетный период, и если он правда не выучит эти хреновы формулы…       От тяжелых мыслей Джисона отвлекло короткое касание к своему виску — маленький теплый поцелуй, который Минхо оставлял на нем, когда хотел оказать поддержку.       Стало лучше.       — Shur-chi… — Джисон зажмурился, впитывая остаток тепла от мягких губ на коже, и прижался ближе. Довольное мычание сдерживать не получалось, да и не хотелось, и Джисон потерся носом о плечо Минхо, пока сам Минхо свободной рукой сворачивал голограммы перед собой, показывая, что на сегодня занятий достаточно. — Zel lak-shin. Shi ni-zel-zur, shi hyr-tsvi-shu…       — Ты используешь сложные грамматические конструкции солисского языка. Я не понимаю половину.       Джисон устало хмыкнул, довольно и тепло, и сплющился щекой о плечо Минхо.       Тихо выдохнул.       — Нахваливаю тебя. Какой ты замечательный, добрый и понимающий.       — Интонационно похоже на сарказм.       — О, ни в коем случае.       Минхо фыркнул, и Джисон выпустил короткий смешок, мягко укладывая Минхо с собой на плед.       Кажется, на них обернулся Сынмин, когда Джисон переплел их с Минхо руки, но неважно. Он все равно отвернулся через секунду.       Странный.       Прошло немного времени. Вечер шел своим чередом, и Джисон наконец-то расслабился, вполуха слушая чужие разговоры, обсуждение предстоящей сессии и вероломность преподов — типичный вечер в университете после тяжелого дня в середине семестра. Где-то далеко мягко гудели механизмы станции, работали системы климат-контроля, кто-то свистяще смеялся на соседнем газоне — обычная рутина обычного учебного вечера.       Обычное ощущение тепла рядом с собой.       Хорошо.       Было. До того момента, как кто-то не шлепнул Джисона по ноге.       Удивительно — кто.       — Эй, хомяк, — Джисон хрипнул горлом, заводясь за полсекунды с расслабленного «какой чудесный вечер» до «да-как-ты-меня-заебал», и дернул ногой, чтобы сбросить касание, и сильнее вжался в Минхо. С Хенджином не работала тактика «если я не вижу проблему, то и проблема не видит меня», но попытаться стоило. В хрен знает какой раз. — Я, конечно, все понимаю…       Джисон злобно шикнул, нагреваясь и начиная предупредительно подсвечиваться малиново-красным.       — Вот и понимай дальше. Подальше от меня.       — …но, может, ты его отпустишь уже? А то ты как будто его в заложники взял. Сначала занятия, теперь валяешься с ним, как с термоподушкой в обнимку. Ну, так, разнообразия ради, хотя бы на полчаса.       — Хенджин.       — Да я разве не прав?       Джисон со злостью выдохнул, резко поднимаясь — его отвоеванное от учебы спокойствие как ветром сдуло, а Хенджин ухмылялся, сука, так, будто этого и добивался, выглядя абсолютно невинно и бесстыдно лукаво.       Честно — его кошачья натура у Джисона в печенках уже сидела.       И это вообще никак не было связано с их природной симметрией видовых различий.       — Ты заколебал со своей ревностью! — Джисон зашипел, и уголок губ Хенджина дернулся, будто он пытался улыбнуться, но сдерживался, и Джисона взбесило это еще больше. — Будь взрослее, а?! Ты можешь своим тупым хищным мозгом прийти к концепции, что другие тебе не принадлежат и могут общаться с кем-то помимо тебя?!       — Могу, — Хенджин равнодушно дернул плечом и демонстративно поднял руку, рассматривая маникюр, и Джисон полыхнул яркой вспышкой от возмущения. — Но не хочу. Я дружу с Минхо больше тебя, так что и прав на него у меня больше.       — Ты совсем еб-?!       — Хенджин, — Минхо тоже сел, прислонившись плечом к плечу Джисона, и на секунду от этого стало спокойнее. Его голос прозвучал ровно, без эмоций, но достаточно прямо и серьезно, показывая, что он не игнорирует конфликт и готов его решать. — Мы это уже обсуждали. Концепция здоровых межрасовых отношений подразумевает уважительное и доверительное общение между индивидами с целью построения взаимовыгодных…       — Минхо. Короче.       — Короче, я не предмет, чтобы спорить, с кем я должен общаться. Ты не прав.       — М. Понятно.       — Что тебе понятно?       — Что хомяк тебе дороже старого друга.       Джисон упал на спину, закрыв лицо ладонями, и смачно выматерился на солисском.       Ребята вокруг тоже замолчали. Кто-то обернулся посмотреть, кто-то тихо вздохнул, кто-то продолжал делать вид, что ничего не происходит — тот же Чан, например, который в рассеянном вечернем освещении выглядел совсем полупрозрачным на фоне космоса, будто сливался с темной материей Вселенной — как капелька воды сливается с океаном. Впрочем, Джисону было не до философского восхищения их Бескрайним бытием — ему ебали мозги.       Филигранно и садистски-извращенно. Как будто даже намеренно.       Зачем?       Да потому что Хенджин эгоистичный гандо-       — Информация неверна, — Джисон по голосу слышал, что Минхо хмурится; за последние несколько месяцев, когда они максимально сблизились, Джисон научился слышать самые тонкие оттенки келерианских чувств даже в сухих фразах, состоящих из одних терминов, и сейчас Джисон слышал то, как Минхо был собран, напряжен и серьезен — ему даже смотреть на его лицо не нужно, чтобы это понять. Тем не менее Джисон отнял руки от лица и снова сел, чтобы участвовать в разговоре втроем. Раз уж у них тут ревностный треугольник. — Я дорожу вами обоими в одинаковой степени и у меня нет фавористких социальных связей между друзья-       — Тогда почему ты все время с ним, а не с нами?       — Информация неверна, я-       — Что ты несешь?! Он проводит время с теми, с кем хочет, столько, сколько хочет, и ты, блин, не мож-       — Что не могу? Спросить, какого сраного метеорита мой друг все время тусит с тобой, а я вижу его раз в световой год или-       — Да потому что saha!       В такой ситуации на Солис-Прайме запели бы биолюменесцентные сверчки.       Возможно, у Джисона была какая-то особенная интонация, или у него на лице что-то красноречивое было написано, что на него все обернулись и посмотрели так, будто он выдал некую сакральную истину, потому что Джисон точно знал — никто из ребят не знал солисского, потому что он часто начинал на нем болтать и никто его не понимал, — и все же…       Наверно, все дело было в подсветке, потому что Джисон, поняв, что только что ляпнул, засветился таким тревожно-возбужденным розовым, что и гадать не нужно, что он сказал что-то… неординарное.       Святая галактика. Он действительно это сказал.       Джисон, который на рефлексах закрыл себе рот рукой и вытаращил глаза, быстро прочистил горло, пытаясь взять себя в руки и увести тему в другое русло, панически соображая, что бы такое сказать, чтобы снять напряжение и отвлечь внимание — он же солисец, для него заболтать кого-то — дело раз плюнуть, — но он не успел.       Хенджин, kyt-fyr, нашелся раньше него.       — Са-что? — он выгнул бровь еще больше, переключившись на Джисона, и Джисон поспешно опустил взгляд, подбирая с покрывала забытый отброшенный стилус и убирая его в свой рюкзак. И свой коммуникатор, и полупустую и смятую упаковку орешков, которую они с Минхо грызли, пока занимались квантовой неформальностью, и еще этот допотопный кусок бумаги, потому что препод по нефизматериям консервативно заставлял их записывать формулы на бумажных носителях — мол, так материал усваивается лучше…       В общем-то, это была обычная тактика всех грызуноподобных существ — спасение через побег.       Обычный эволюционный механизм защиты, ничего нового.       Потому что Джисону нужно уносить ноги.       — Он сказал «са-ха», — услужливо подсказал Сынмин, поправляя очки — спасибо, Сынмин, большое, — и обращался он конкретно к Хенджину. Правда, Хенджин на него даже головы не повернул — Джисон чувствовал на себе его взгляд так остро, будто он этим взглядом пытался вскрыть Джисону черепную коробку и заглянуть внутрь. Как, впрочем, и все остальные. Включая Минхо. — Произношение не совсем такое, но там было точно два слога с мягкой согласной посредине и побочным ударением…       — Круто. А значит-то что?       — Хрен знает. Джисон?       — Неважно, — Джисон буркнул это, старясь говорить ровно, но голос подводил; руки, которыми он поспешно подбирал с пледа свои вещи, все еще мерцали взволнованным розовым, и Джисон старался не обращать внимания на свои нити, потому что знал — чем больше смотришь, тем больше волнуешься, тем очевиднее состояние. Солисцы бы раскусили его с первых секунд, но эти тупят, и слава Бескрайней… — Просто солисское слово. Обычное. Никакого особенного смысла…       — Да забей, я уже смотрю архиватор.       — Нет!       Ну вот. Эту вспышку нельзя было не заметить.       Как и то, что Джисон, блять, подпрыгнул от испуга.       — Это слово для близких! Для очень близких, эм, существ, да! Немного интимное, поэтому не надо его повторять, но это слово просто описывает, насколько вы близки и…       — «Са-ха», сокращенная форма «сах», слово восходит к древнесолисскому корню sah-, который в языке предков…       — Сынмин, не читай! Я же объяснил! Это статус, блять, статус связи и все, я не-       — …означал «укрывать собой», «заслонять от холода». В норной культуре солисцев «са-ха»-       — Сынмин! Hazylu, хватит! Прекрати! Не надо читать дальше!       — …это тот, кто делит с тобой одну нору не просто как член стаи, а как…       — Сынмин, блять, пожалуйста!       — …единственный, с кем ты составляешь замкнутую пару…       — Сынмин!       — …В эволюционном смысле — это партнёр для выживания и продолжения рода…       То, как Джисон шмякнулся обратно на плед, закрыв пылающее лицо ладонями, было шумно. Определенно показательно.       Но не более показательно, чем то, каким малиновым, почти алым стал весь Джисон от кончиков пальцев до самых ног.       Блять.       — Тут еще про современное обозначение статуса в стае, моногамное партнерство и особые привилегии сформировавшейся пары, — голос Сынмина продолжал вещать ровно, как будто он зачитывал какую-то инструкцию со своих голограмнных очков, пролистывая абзацы плывущего текста, но Джисону уже было все равно. Примерно в это время он был занят важным делом — пытался досрочно скончаться. Не получалось, к сожалению. — О, нашел про ритуал становления «са-ха» и правовое признание в современной юриспруденции Солис-Прайма… Читать?       — Не стоит, Сынмин. Достаточно.       Это был Чан. В кои-то веки он хотя бы во что-то, блин, вмешался.       Спа-си-бо.       Можно было бы и раньше.       Джисон разомкнул пальцы, выглядывая сквозь узкую щелку — Чан поднялся с пледа, медленно курсируя галактиками по своему космическому телу, и его черные дыры вместо глаз смотрели на Джисона со странным вселенским пониманием. Вообще это странно — то, что черные дыры вообще выражают какие-то эмоции, — но по-другому Джисон не мог объяснить то, что Чана всегда можно было понять по глазам. Вернее, по тому, что у него вместо глаз. То есть… Блять.       Может, Чан умеет искажать время?.. Он может как-то, ну, отмотать минуты на три назад? С точки зрения космоса три минуты — это мелочь же…       Чан дернул странно моргающего Чанбина за руку и кивнул в сторону корпусов, призывая расходиться. Мол, пора, надо выспаться перед завтрашним днем.       Как вовремя…       Джисон по-прежнему сидел на пледе, сгорая от стыда и пытаясь успокоиться, чтобы хотя бы перестать светиться, как праздничная гирлянда, но получалось отвратительно, а если точнее — не получалось вообще. Особенно на фоне того, как все остальные вдруг резко вспомнили, что у всех есть дела — у Феликса стирка, у Чонина недописанный конспект, у Чанбина — Джисон не услышал, что там у Чанбина, потому что он пробубнил что-то неразборчивое себе под нос и неуклюже поднялся с травы, отряхивая свою массивную медвежью задницу…       Только Хенджин продолжал сидеть, хитро щурясь на Джисона.       И Минхо, который не двигался, не моргал и, судя по его переливающимся радужкам от синего к золотому и обратно, усердно анализировал.       Джисон не знал, чего ему хотелось больше — чтобы все, наконец-то, свалили по своим комнатам или чтобы не оставляли его одного с Минхо.       Получилось второе.       Даже Хенджин театрально вздохнул, будто ему тяжек сам факт необходимости шевелиться, лениво поднялся на ноги, хлопнул Минхо по плечу и ехидно бросил что-то про «удачи с изучением солисского».       И тоже ушел.       Джисону тоже, наверное, пор-       — Твоя биолюминесценция активна. Ты взволнован.       Джисон глубоко вздохнул. Оправдываться и отнекиваться не было смысла — не в природе солисца, да и ситуация очевиднее некуда, и Минхо не дурак, — так что Джисон ничего не стал отрицать. Бессмысленно. Он же говорил когда-то — солисцы предпочитают не врать, им же это не выгодно. Вранье не дает результата и порицается.       Поэтому Джисон сделал то, что было в его природе и самим собой разумеющимся.              Спрятался.       У Минхо.       Он подлез к нему под руку, утыкаясь носом куда-то в подмышку — под тканью угадывался твердый каркас основания карбоновой руки, и Джисон туда громко выдохнул, зажмуриваясь. Трогать и тыкать механическую руку он научился без опасений и лишних осторожностей — она достаточно крепкая и достаточно функциональная, чтобы ее можно было трогать, не боясь повредить контакты и сервоприводы, и по ночам Джисон часто ее обнимал, гладил, прижимался к ней всем телом, нагревая своим теплом. Вообще-то под механической рукой Минхо Джисону было спокойнее, как будто его мозг связал ощущение карбона с автоматическим присутствием Минхо, а автоматическое присутствие Минхо — это…       — Я в панике, — честно признался Джисон, дыша Минхо в подмышку; не то чтобы Минхо этого, вероятно, не понимал, но Джисону нужно было что-то ответить, тем более от волнения его язык начинал работать автономно от тела. Минхо только коротко мыкнул, подтверждая, что слушает — научился давать обратную связь за почти полгода жизни с солисцем в одной кровати, — и провел механическими пальцами Джисону по спине, вдоль позвоночника, мягко, как будто не искусственной рукой. Джисон дрожаще выдохнул: — Позор, позор-позор-позор, я не чувствовал себя так неловко с того дня, как… короче, давно себя так не чувствовал. Или недавно. Не знаю. Я дрожу?       — Вибрация присутствует.       — Сильно? Я не очень понимаю.       — Три балла из десяти.       — А, хорошо, еще не так плохо. Я сильно свечусь, да? Весь красный? Ярко?       — Семь… с половиной из десяти.       — Святая Галактика, пиздец. Пиздец-пиздец-пиздец. О-о-о Великая, щас, щас, дай мне минутку, я посижу минутку и пройдет… Сука-Хенджин, Сынмин…       — «Ха-зу-лу».       — Вау, круто, ты выучил, твое п-произношение стало лучше. Тренировался без меня?       — Мгм. Ты часто произносишь это слово. Я слушал и вычленял фонемы. И следил за твоей артикуляцией.       — Звучит жутковато. «Следил за артикуляцией».       — Жутковато?       — Мгм. Слово «артикуляция» вообще какое-то стремное. Оно звучит как… Не знаю, как что, но стремно.       — Уровень болтовни повышен. Нервное?       — Ага. Хочешь еще ругательств на солисском? Kyt — «хищник», само по себе не совсем ругательство, но окраска негативная. Если добавить суффикс ra — будет «тварь» или типа того, а с fyr — «сука». А еще zyr — но это не обидное, просто «дурак», как по приколу, но zyr-lak уже обидное, например, когда кто-то бесячий что-то сломал или сделал что-то раздражающее, типа «бесполезный идиот», «криворукое чмо» и так далее…       — Ты учишь меня нецензурной лексике солисского языка. Я должен ее выучить?       — Не-не, не должен, это просто ради эрудиции и все такое. Инопланетная брань, хе-хе, интересно. Тебе интересно?       — Мне интересно «са-ха».       Джисон прикрыл глаза и снова выдохнул Минхо в подмышку. Долго.       Ну конечно. Он не мог проигнорировать это слово. Только не его четкий, структурный, келерианский мозг.       Джисон медленно отстранился, смочив губы.       — Давай, — он прочистил горло, смотря куда-то Минхо на подбородок, потому что в глаза смотреть было немного стремно. Ладно, не немного. Сильно стремно. — Вернемся в комнату. Там поговорим, ладно?       Минхо моргнул, и его радужки мягко мигнули желтыми расплавленными всполохами на глубине синего. Подумал. Согласился.       Они собрались быстро.       Сложили вещи, вытряхнули плед от прилипших травинок и даже парочки каких-то жучков (Джисон нашел на себе какое-то подобие механизированной гусеницы — Минхо сказал, что это, вероятно, искусственная имитация с какой-то планеты, потому что не всю фауну можно было доставить на Аструм в сохранности или вывести на станции) и привычно пошли в сторону сектора D7.       Джисону было странно.       Он все еще тревожно помигивал розовато-красным, и проходящие мимо студенты на него периодически поглядывали, потому что для многих его особенность была интересной, но Джисон мало обращал на них внимания. Он смотрел под ноги и напряженно думал.       Кажется, у них с Минхо назревает некий… серьезный разговор.       Великая Бескрайняя.       До самой комнаты они молчали, слышались только их шаги и шуршание механизмов автоматических дверей в серых стерильных коридорах. Капсульный лифт на гравитационной подушке быстро поднял их на нужный этаж, и чем ближе они с Минхо подходили к их комнате, тем сильнее стучало сердце Джисона в груди, разгоняя световой импульс по телу.       Джисон старательно прогонял в голове сценарий их грядущего разговора и то, что ему вообще нужно объяснить.       В комнате Джисон попытался сбежать в душ.       — Избегаешь коммуникации, — заметил Минхо, сидя на их кровати, пока Джисон носился по комнате в поисках чистого полотенца и сменной одежды; в его голосе не было ни упрека, ни обвинения, только сухая констатация факта, как Минхо иногда озвучивал свои наблюдения в режиме протоколирования обстановки, типа «состав воздуха удовлетворительный», «сегодняшнее меню в столовой несбалансированное. И невкусное», «уровень шума превышает среднее значение». Для Минхо это было чем-то вроде общения, просто информация, которой он решил поделиться, чтобы поддерживать коммуникацию в той форме, в какой умел.       Но сейчас он не просто поддерживал коммуникацию, а хотел конкретного разговора.       Небывалое сбылось — Джисон не очень хотел об этом разговаривать.       — Немного, — он нервно хихикнул, комкая найденную футболку в руках, стараясь смотреть на что угодно, только не на самого Минхо, который сидел с ровно выпрямленной спиной и неотрывно смотрел на самого Джисона. Джисон зарябил еще сильнее — он понимал, что выглядит глупым, суетящимся и нервным, и не то чтобы это помогало успокоиться. Тем не менее — он вздохнул и присел на край кровати. — Ладно, да, я стремаюсь, потому что мы сейчас будем говорить на эту тему, а она, м-м, немного щепетильная, и мне как-то надо сформулировать в голове и выдать тебе кучу информации о солисской культуре, менталитете и наших, э-э, ценностях, и еще объяснить то, что я вообще сам думаю, а я сам не очень понимаю, что думаю, так что это в любом случае будет, хе-хе, неловко, и я… Ох. Я опять трясусь, да?       — Четыре и шесть из десяти.       — Ужасно. Я выгляжу нелепо?       — Уточни контекст.       — Нелепо — в смысле, я волнуюсь, болтаю глупости и выгляжу смешно, хотя можно было бы и не волноваться так сильно, и поэтому я выгляжу как нервный идиот и все такое…       — «Нелепость» не является негативным критерием оценки, — ровно ответил Минхо, и Джисон фыркнул, перебирая смятую футболку в руках. Вот черт, на ней пятно… Когда успел заляпать? Хорошая же футболка… — Если твоя нервозность вызвана теоретическими вариациями развития диалога, в которых я подвергаю твое состояние насмешкам и критике, то она иррациональна и не имеет смысла. Причины смеяться над твоими чувствами и эмоциями отсутствуют.       — Круто, спасибо, что сказал, но мне все равно как-то не легче.       — Мне жаль. Я не хочу, чтобы ты нервничал.       Джисон со смешком фыркнул, отбрасывая смятую футболку в сторону, и отвел взгляд, смотря в иллюминатор, на свечение далеких звезд в черном полотне космической материи. Или антиматерии — Джисон все еще слаб в кибернетике пространства.       В любом случае, познания в астрофизике ему сейчас все равно не помогут.       Поможет только…       — Дай руку, пожалуйста, — тихо попросил Джисон, не глядя протянув ладонь. — Правую.       Аккуратное касание прохладного карбона легло на кожу, и Джисон сжал чужую руку, прикрывая глаза.       Задышалось легче.       Он немного посидел, собираясь с мыслями, и в итоге шумно вдохнул, чтобы начать объяснять то, что он не знал, как объяснить существу другой расы. Или просто боялся — потому что понимал, что не все его поймут, и в этом нет ничьей вины, потому что все расы разные, со своими укладами жизни, менталитетом, правилами, моралью и всем прочим, и просто…       Просто Джисону нужно немного времени и поддержки.       С другой стороны — Минхо его правда не осудит.       Только не он.       Не такое светлое и доброе существо, как Минхо.       Джисон взял обе его руки, переплетя пальцы, и прочистил горло.       — Для начала, — он кашлянул, собираясь с силами, и погладил тыльную сторону механической руки большим пальцем — карбон под касаниями медленно нагревался, впитывая тепло живой плоти, и Джисону нравилось делать вот так — отдавать Минхо свое тепло и самому же греться о него, разделяя эту маленькую частичку энергии, несравнимую с огромной энергией космоса, между ними, делая ее общей, их собственной. — Кое-что про солиссцев. То, что ты, наверное, не знаешь.       Минхо не ответил — слушал, как и всегда. Джисон хмыкнул самому себе, продолжая гладить его руку.       — Моя раса, она, — он осекся подбирая слово на межгалактическом языке, и нахмурился в раздумьях, — ну, коллективная, стайная, ты в курсе. Мы живем большими группами — стаями, — и эволюционно выживали только в обществе, одиночки умирали, потому что не могли себя защищать, да и психологически для нас одиночество — это, м-м, смерть в каком-то смысле. Поэтому мы вместе едим, спим, учимся, работаем, отдыхаем… Для нас это… естественно. Как дышать. Как есть еду или какать.       — Какать, — ровно подтвердил Минхо, показывая, что он слушает, и Джисон усмехнулся. Минхо иногда забавно пытался в вербальное общение, но Джисон никогда над этим не смеялся — только не он.       Он знал, что Минхо не относится к социально-адаптивным расам, поэтому его попытки понять и найти общий язык с другими — это…       Это самое доброе и открытое проявление заботы, которое Джисон мог представить.       Минхо всегда пытался всех понять — какими бы «странными» и «другими» для него не были окружающие.       Наверное, поэтому Джисон и видел в нем что-то, что не видели другие.       И тем не менее.       — Наше общество, — он вздохнул, возвращаясь к мысли, проведя пальцем линии по ладони Минхо — та рефлекторно дернулась и тут же расслабилась, мягко скрежетнув работой суставов, и Джисон не удержался — прижал ее к своей щеке, потерся носом, и дышать стало легче. Наконец-то. — Мы… Ну, если ж говорить прямо, то мы, э-э, настолько любим делиться, что в некотором смысле мы… Полигамны. Ну, то есть, не в некоторым смысле — мы просто… полигамны. То есть, м-м, у нас, в отличие от многих других рас, «открытые» отношения — это бытовая норма, которой миллионы лет, так что… Погоди, погоди, только не делай выводы раньше времени! Ты еще не успел подумать что-то плохое?! Если подумал — раздумай!       Джисон боязно вскинул взгляд, чтобы увидеть реакцию Минхо — и ожидаемо не увидеть там ничего, кроме расслабленного, но внимательного выражения, с которым обычно слушают лекции или вводную информацию к какому-то проекту. Джисон ощутимо расслабился — даже физически; он чувствовал, как опускаются его плечи, как позвоночник перестает тянуть куда-то вверх натянутой струной, как в груди, в конце концов, разжимается что-то нервное, пузырящееся во все стороны.       Ни грамма осуждения, шокированного непонимания, пренебрежения. Только молчаливый анализ и готовность слушать.       Джисон тихо выдохнул и прижал ладони Минхо к своим щекам, смотря куда-то вниз, на их колени — с физическим контактом ему было проще говорить, не так нервно и просто спокойнее.       Он смочил губы, чтобы продолжить.       — В общем, — он хмыкнул, подбирая слова, — это сложно объяснить тем, кто вырос в другой общественной структуре, лучше всего нас в этом понимают другие групповые расы, типа пикси — но они живут колониями, это немного другое, — или арконы с вейнами — одни живут гнездами, другие кластерами, но разница все равно, конечно, есть, просто у нас общая модель восприятия общества и своей роли в нем, хотя арконы, на мой взгляд… Блин, сбился с мысли. Секунду. О чем я говорил? А, общественные структуры. В общем, да, на Солис-Прайме полигамия — обычное дело, у нас вообще, м-м, нет понятия «измены» в общепринятом смысле моногамных рас, есть несколько других понятий, типа ni-sah-nu, sah-hyr, kor-ni… Это, скорее, про предательство?.. Не измена как таковая, а нарушение договоренности, «отказ» от своего?.. Не знаю, как правильно перевести… У нас просто нет понятия «измены» в половом смысле? Есть, м-м, чувство «обделения», «разрыв связи» и так далее… Все зависит от, м-м, от того, как солиссцы «договариваются» друг с другом и есть ли определенный статус моногамии между ними — моя мать, например, родила шестерых детей, но от трех разных партнеров, но сейчас она живет с моим папой — он, кстати, «биологически» не мой папа, но у нас и понятие «родителей» тоже отличается от моногамных социумов, — а мой брат, который от другого отца, shen-la, он saha, как и мои родители сейчас — они уже шестнадцать лет saha, а слово saha, кстати, Сынмин не совсем верно прочел — это скорее не про партнера для размножения, а что-то типа духовного единения, когда двое создают что-то вроде своей «мини» стаи в стае, и все знают, что им не надо предлагать секс, потому что они saha, хотя если предложить по незнанию, никто не будет в обиде, это, типа нормально, все просто объясняют словами и… Минхо, ты слушаешь? Shur-chi?..       Джисон боязно поднял взгляд, чтобы посмотреть на Минхо — тот сидел с таким сложным выражением лица тотального анализа, и Джисон почти видел, как в его глубоко-синих радужках с металлическим отблеском искрятся маленькие золотые всполохи. Если утрировать, то Минхо сейчас больше походил на процессор компьютера, занятый объемными вычислениями, и на это ему нужно было время, тишина и немного молчания.       Минхо проморгался. Искорки зарябили активнее.       — Полигамное общество, отсутствие понятия «измены», моногамия по договоренности, твой брат — шестнадцать лет «са-ха» с твоей мамой…       — Нет, нет! — Джисон подпрыгнул на попе, засветившись, и крепче стиснул руки Минхо. — Мой брат — saha с другой партнершей, мама saha папы, они шестнадцать лет saha друг с другом, когда в стае стало много детей и им было проще стать saha, чтобы заботиться о стае!.. Мой брат не спит с нашей мамой, ты чего?!       — Я, — Минхо снова моргнул, и его ресницы растерянно дрогнули; Джисон почувствовал, как Минхо сам крепче сжал их руки, — спутал информацию. Хаотичный поток данных не структурирован, я не могу вычленить причинно-следственные связи в нужном порядке и… Происходит сбой в вычислениях. Я… немного запутался.       — Ох, — Джисон дрожаще выдохнул, пододвигаясь к Минхо и прижимаясь к нему, чтобы уложить голову к нему на плечо, и мягко засветился — непроизвольно, как обычно, выражая свои эмоции. — Прости, shur-chi, я нервничаю и путаю тебя… — он потерся носом о шею Минхо — солисский жест выражения привязанности и раскаяния, и оставил короткий поцелуй на его шее. Минхо не отдернулся — привык, но Джисон чувствовал, как он напрягся, пытаясь разбить информацию по полочкам в своей структурной келерианской голове. Джисон сжал его руку. — Давай так. Ты задавай вопросы, а я буду отвечать. Это будет… проще, чем я буду болтать, а ты не поймешь. Хорошо?       Минхо коротко кивнул — Джисон почувствовал это носом, как двинулась его шея, — и замолчал, чтобы собраться с мыслями и задать свой первый вопрос.       Первый вопрос был очевидным.       — Что значит «са-ха»?       То, сколько раз Джисон вздыхал этим вечером, и смешно, и грустно.       Он снова сглотнул, собираясь с силами.       — Это… статус, — ответил Джисон тихо, прикрыв глаза. Так говорить было проще, в теплой уютной темноте. — В нашем полигамном обществе солисцы могут стать saha — моногамной парой, если им захочется. Это и статус, и обращение — saha, sah, sah-lu… Это не обязательно, нет никаких правил, когда обязательно нужно становиться saha, мои родители стали saha после рождения моего младшего брата, когда нас стало много. Это просто… для удобства, когда душа требует, когда кто-то подходит тебе настолько, что ты думаешь — да, вот с ним я хочу стать saha…       Пару секунд в комнате висела тишина. Джисон слышал только отдаленный монотонный гул механизмов и писк электроники, чьи-то далекие шаги по коридорам и гудение купольных фильтров.       И тихое тиканье механического сердца в груди Минхо.       Тик-тик. Тик-тик. Тик-тик.       Тик.       — Там… Ты сказал Хенджину про «са-ха», — голос Минхо ровный, почти роботизированный, но Джисон услышал этот короткий сбой клапанов под ребрами — оказывается, даже механическое сердце может пропускать удар. Впрочем, Джисон недалеко от него ушел — его сердце начало биться о ребра так активно, будто само пыталось вырваться и смотаться в душ от этого разговора. Естественно, Джисон его не пускал. — Я не понимаю… контекст. Ты не говорил, что мы… «са-ха».       — Ну, в общем-то, я и сам не думал, что мы saha…       — Но ты же сказал…       — Я сказал, типа, потому что разозлился, — Джисон шмыгнул носом, глубже закапываясь Минхо в плечо — возможно, его древние-древние гены пытались «залезть в нору», но не то чтобы это было важно. — Хенджин, kyt-fyr, снова начал приставать, он меня взбесил, и вообще его ревность — дебилизм, и я просто хотел дать понять, что ты… Ты, типа… Как бы сказать, м-м… В общем…       Вдох. Выдох.       Ладно.       — Окей, — Джисон набрался храбрости и выбрался из своего укрытия — полупрозрачные мягкие розовые блики заскользили по лицу Минхо, переливаясь сиянием, и Джисон неловко улыбнулся. — Наверное, да, я хочу тебе сказать, что ты, как бы, мой saha?..       Минхо моргнул — быстро, растерянно. Еще раз. И еще.       Абсолютная стадия келерианского офигевания.       — Ты предлагаешь создать с тобой моногамную пару?       Джисон простонал, снова пряча нос в плече Минхо, и страдальчески пробубнил:       — Знаешь, на общем языке это звучит… достаточно ущербно. На солисском как-то попроще. И привычнее. И не так… ущербно.       — Это не звучит ущербно, это звучит информативно и достаточно понятно для слушателя, находящегося вне контекста солисской культуры, и отражает общий смысл без использования незнакомых морфем, интерпретация которых может быть затруднительна из-за-       — Минхо, — Джисон глубоко вздыхает — в который раз за вечер, — переглатывает, крепче сжимает руку Минхо в своей и садится ровно, чтобы заглянуть ему в глаза. Минхо, если уж говорить прямо, выглядит сбитым с толку — его лицо спокойное, но глаза выдают, а брови чуть изломаны, и Джисон знает эту нервную дрожь его ресниц. Выучил за столько времени. Джисон светится ярче — просто от того, каким красивым, добрым и невероятным видится ему Минхо в эту минуту. — Я спрошу тебя на солисском, но ты можешь не отвечать, если не хочешь, но я все равно спрошу, потому что я солисец и я, вроде как, уже достаточно тебе тут наговорил, так что… Zel saha-shi-zar?       То, что лицо Минхо было розовым, было видно невооруженным глазом, но после вопроса оно порозовело еще больше — не из-за отсветов биолюминесценции, а просто потому, что келерианцы тоже могут краснеть. Джисон видел это: как румянец медленно, нежно ползет по его ушам и шее, заползает на скулы, делает его лицо мягче и нежнее, а взгляд — размытие.       Джисон и сам чувствовал, что его лицо немного горит — его тело нагрелось от скорости световых импульсов, и стены снова отражали мягкие блики, как мутные зеркала.       Минхо — ух ты — тихо сглотнул.       — Я, — он прочистил горло, на секунду опустив взгляд, но потом снова поднял его на Джисона, придав себе более привычное собранное выражение, — не солисец, Джисон. Я не могу быть «са-ха», потому что принадлежу к другой расе, и я не знаю тонкостей солисской культуры, и мы несовместимы в биологическом плане, из-за чего я не смогу дать тебе потомство. Я не смогу жить в стае и-       — Shur-chi.       Джисон мягко перебил его, встав на кровати на колени, так, чтобы оказаться чуть выше Минхо, чтобы взять его лицо в ладони и заглянуть в глаза — Минхо смотрел на него неотрывно, и сердце Джисона, кажется, готово было проломить грудную клетку от волнения, восхищения и желания, и Джисон нервно улыбнулся, показывая, что все хорошо, все в порядке, не надо нервничать.       Минхо — очевидно — волновался. И это было так… невероятно тепло, что Джисону что-то в груди свело.       Минхо никогда не волновался из-за того, что не имело для него значимости.       А Джисон — имел.       — Это не про культуру, — мягко отверг Джисон, нагибаясь, чтобы потереться носом о нос Минхо, как они привыкли в последнее время; Минхо мягко поддался, прикрыв глаза, и кончик его носа мягко, необычайно нежно — так нежно, как Джисон никогда бы не подумал про келерианцев, — потерся о него в ответ. Джисон опустил маленький поцелуй ему на губы — просто потому что это казалось ему правильным. — И даже не про стаю. Тебе не нужно думать, солисец ты или нет, знаешь ты культуру или нет, и — Святая Галактика, выброси мысли о «потомстве»… Это про… ну, просто про нас. Понимаешь?       Поцелуй, поцелуй, еще один поцелуй — маленький, на кончик минховского носа. Минхо смотрел на него из-под полуопущенных ресниц, и Джисон с замиранием сердца наблюдал, как его синие, металлические радужки отливают расплавленным золотом, теплым, мягким, обволакивающим.       Таким нежным, как ореол маленького солнца Солис-Прайма.       Что-то в Джисоне запело от восторга и любви.       — Я вылил на тебя столько всего, — проворковал Джисон, особенно мягко целуя Минхо в уголок губ; Минхо потянулся за прикосновением, как фотон света к черной дыре, и Джисон — его бы воля — уже в этот момент опрокинул бы его в кровать, потому что, кхм, солисская природа устроена так, что… — Тебе нужно подумать, shur-chi? У тебя… много информации на анализ…       Минхо заторможенно кивнул. Потом моргнул, чуть приходя в себя, и ответил конкретнее:       — КРИТХ-ВЭКС-ЗЭЛ, Джисон, — Джисон поджал губы, чтобы не начать болтать на солисском клятвы в любви и верности в эту же секунду, потому что он знал, он понимал, он чувствовал, что Минхо сказал ему что-то важное на своем языке. КРИТХ — «сердце» на келерианском, Джисон помнил, и это значило, что… — Но нужно… систематизировать знания, чтобы понимать, как работать с нашими данными, потому что в наших расовых системах есть… несостыковки, которые могут привести к общему сбою функционирования системы, а я не хотел бы, чтобы наша система вышла из строя, потому что… — Минхо тихо выдохнул, нащупав руку Джисона, и прижал ее к своей груди, туда, где тикало его невероятное, нежное, бесконечно теплое механическое сердце. — ЗЭЛ-ВОТХ. Но РАТХ-ВЭН. Пожалуйста.       Джисон сглотнул. Он понимал — это не отказ, не отвержение, не «изгнание» из стаи в прямом смысле, и, хоть он не знал келерианского, общий смысл Минхо уже сказал на межгалактическом, и Джисон сам понимал — Минхо действительно нужно обдумать то, что происходит. Он не отказывался от Джисона, он просто… Великая Бескрайняя, Минхо келерианец, конечно, он сначала анализирует, а потом делает, он же не с Солис-Прайма, чтобы в секунду что-то выкинуть и сказать, что так надо, так что…       — Дрожь — пять из десяти, — заметил Минхо, окидывая Джисона внимательным взглядом с ног до головы и обратно, и его губы сжались в тонкую полоску. — Биолюминесценция восемь из десяти. Я обидел тебя?       Джисон заторопился.       — Нет, shur-chi, нет, — он опустился на кровать, снова обняв Минхо, и снова залез ему подмышку; Минхо, как наученный, обнял его двумя руками, притянув к себе, провел пальцами ему вдоль позвоночника, и Джисон прикрыл глаза, успокаиваясь. Все хорошо, все в поряд-… — Ты не обидел меня, я просто… Это, м-м, гипер-реакция, от волнения и все такое… Быстрый метаболизм, обостренная чувствительность… Сейчас пройдет…       — Это потому что я не ответил утвердительно на твое предложение?       Бинго. Как всегда. Хоть раз бы промахнулся.       — Ага, — Джисон расстроенно вздохнул; опять же — врать бессмысленно, да и Джисон врать не привык, не в их культуре это. И — снова — Минхо не дурак. Так что чего там ходить вокруг да около… — Мы, солисцы, живем в быстром темпе, так что и решения принимаем быстрые, поэтому, видимо, мой мозг решил, что ты меня отшил, и теперь переживает…       — Я тебя не отшил.       — Я знаю, Минхо. Знаю.       — Я просто хочу проанализировать наши данные. Досконально. Чтобы не осталось неизвестных переменных, которые могут сломать наше уравнение.       — Я понимаю, shur-chi.       — Торопливость может привести к непредсказуемым последствиям, в том числе и негативным, которые плохо скажутся на нашей коммуникации в дальнейшем.       — Ага. Супер. Но я понял с первого раза.       — И я хочу быть с тобой «са-ха». Просто… Это сложно. Я пока еще не высчитал, как именно.       Джисон медленно поднял на него глаза.       Минхо смотрел в сторону, сосредоточенно, но его уши все еще горели румянцем, а взгляд беспокойно мерцал от синего к золотому и обратно — он усиленно думал, возможно, даже торопился, что-то высчитывая в своей структурной голове, и у Джисона в который раз сжалось сердце от нежности.       Возможно, его глубинная солисская природа не понимала этой паузы, ненужной отсрочки, но та часть мозга Джисона, которая узнала Минхо, которая поняла и приняла его природу, его суть, его образ жизни, менталитет и принцип мышления, умиленно вздыхала и тянулась к Минхо всеми фибрами души.       Минхо снова делал то, что делал всегда и лучше всех — заботился.       Он не ответил бездумное «да», просто потому что он не мог ответить, не разобрав информацию по кирпичикам — для него, как для уроженца Келеры-5, это просто немыслимо и приравнивается к фатальной, глупой ошибке, которая может стоить жизни. Точно так же, как миллионы лет эволюции в Джисоне переливались тревожным розовым в мучительной неопределенности, гадая, где же их быстрое «да», миллионы лет эволюции Минхо были заняты первостепенным, жизнеопределяющим делом.       Вычленяли лучший вариант. Не потому что Минхо эгоист и не может ответить, а потому что он думал. За них двоих.       В какой-то степени это было похоже на то, как Минхо калибровал свою руку.       Он никогда не делал это в спешке, никогда — в плохом настроении и никогда от балды; этот процесс был для него важным, и каждая калибровка была для него как первостепенно важная. Если он ошибется — он не сможет двигать рукой. Если пропустит чистку контактов — сервоприводы перестанут работать. Если он дернется, поторопится, отвлечется на что-то — все эти десятки маленьких рисков Минхо рассматривал в своей голове ежедневно, убирая их почти хирургическим путем, отдавая процессу всего себя.       В некотором смысле Минхо и сейчас отдавал всего себя. Просто тем, что ему нужно было подумать.       Джисон сполз ниже, чтобы прижаться ухом к сердцу Минхо, и обнял его за талию. Минхо обнимал его в ответ, и они так и сидели в тишине, пока под ухом тихо щелкало спокойное, ровное, механическое сердце.       Нежный и маленький звук его настоящего — и, как Джисону хотелось верить, — будущего.