Astrum ad astrum

***

      Джисон заметил это не сразу, потому что началось все так мягко, так незаметно, как самый естественный ход вещей. А может он начался давно, просто Джисон вообще все прошляпил и спохватился уже где-то в отдалении, когда процесс перевалил за серединную точку.       Он очень много времени проводил с Минхо.       Нет, все эти месяцы семестра они и так проводили друг с другом достаточно времени, потому что совместное разделение комнаты это и предполагает — трудно куда-то деться друг от друга, когда вы соседи и спите буквально в одной (в двух, но одной) кровати. Они и раньше делили друг с другом завтраки перед парами, проводили совместные вечера перед сном, когда уже прошел сигнал о комендантском часе и общежитие готовилось ко сну — Джисон, как всегда, болтал, перескакивая с темы на тему и вспоминая неважные мелочи, которые случились с ним за день, жуя орехи и сыпля шелухой на одеяло, Минхо же базово колупался со своей рукой (Джисон, кажется, начал понимать принцип ее работы; в плечевой сустав Минхо встроено так называемое «гнездо» с крепежом и контактами, принимающими сигналы от сенсоров. Один раз Минхо и вовсе ее снял — Джисон аж поперхнулся, тревожно подсвечиваясь пульсацией активно-сиреневого, но Минхо сказал, что это не больно. Джисон напросился подсматривать за процессом чистки контактов со спины. Было слишком интересно).       В общем, это все пошло так гладко и незаметно, так… естественно, что Джисон, привыкший к постоянному присутствию кого-то вокруг себя, этого даже и не заметил.       То, сколько всего изменилось с начала семестра на Аструме.       Джисон перестал бояться руки Минхо.       Не в том смысле, что он буквально ее боялся — скорее в том, что он все время относился к ней… с осторожностью, что ли. Как к чужой собственности, деликатной детали, которую нельзя трогать без разрешения и о которой в принципе лучше не упоминать, чтобы избежать неловких ситуаций. И это не было неуважением, пренебрежением, отказом — нет. Это было просто… не его территорией. Как бы странно это ни звучало для солисца, который привык делить с другими все — от одежды до чувств.       Джисон перестал ее бояться.       Теперь рука Минхо была для него как… как просто рука. Как естественная часть его жизни, его продолжение, то, что Джисон видит и узнает каждый день, каждое утро, просыпаясь в кровати и нащупывая ее своей рукой. Он привык к этому ощущению: прохладе карбона, его мягкой матовой шероховатости, к тихому, почти неслышному жужжанию сервоприводов (этому слову его научил Минхо, потому что Джисон называл их «эти жужжащие штуки»). Он не заметил, как привык к ее текстуре, ее тяжести, даже ее запаху (она пахла пластиком и металлом — совсем слабо, Джисону это не мешало, запах чувствовался, только если прижаться к ней носом. Джисону он даже нравился).       Джисон заметил это случайно, стоя в очереди в столовой на обеде, когда какой-то инопланетный пудинг — кажется, из синтетической плазмы, — показался ему особенно интересным, и он просто нащупал руку Минхо рядом с собой, чтобы переплести пальцы и показать.       Он понял это только спустя минуту, когда стоял в очереди, вслушиваясь в гул столовой в разгар обеда, думал о чем-то своем, хаотичном, сумбурном и быстром — про учебу, про преподов, про то, что, кажется, он забыл свои кроссовки в раздевалке после гравитационной физкультуры — и в итоге поймал себя на том, что он механически, бездумно рисует на ладони Минхо хаотичные кружки большим пальцем.       Минхо ему ни слова не сказал.       Джисон надеялся только на то, что его внезапную малиновую рябь по нитям можно было списать на духоту и толкучку.       (Циркуляция воздушной массы работала на максимум, и в столовой было слегка прохладно).       Минхо не запрещал ему касаться своей руки.       После того разговора в комнате Минхо вообще как будто изменился. Вообще нет, «изменился» — не то слово, потому что он все еще оставался самим собой, келерианцем, Минхо — на вопрос «как дела?» отвечал «стабильно», на «хочешь есть?» молча кивал или мотал головой, на «как настроение?» зависал секунды на три, моргая и меняясь цветом в радужках, анализируя и структурируя свои эмоции.       Просто он стал более… Открытым, наверное. Если это можно так назвать.       Он стал больше говорить — в том смысле, что сам стал задавать больше вопросов, потому что в его картине мира болтовня без причины вообще не особо нужна, но болтовню Джисона он всегда слушал, даже если занимался своими делами. Он сам стал спрашивать «как дела» (что, скорее всего, в его мозге формулировалось как «запрос на уточнение функционирование системы»), «как спалось», «как прошли занятия». Каждый такой вопрос был для Джисона зеленым светом на десятиминутный монолог обо всем, что накопилось за день, от того, в какой обуви у него сегодня натерся мизинец, до того, что он подумал, когда смотрел в иллюминатор на скучной лекции и наблюдал за далекими созвездиями Большой Группы.       Иногда — когда Джисон чувствовал по атмосфере, что Минхо в настроении и готов «поболтать» — Джисон раскручивал его на неважные, не несущие особого смысла разговоры: о том, сколько звезд в его — Минхо — галактике, о том, почему у одних рас работает телекинез, а у других нет.       О том, как сказать на солисском и келерианском «как дела», «что делаешь», «я скучал», «ты улыбаешься».       Минхо смешно коверкал звуки и каждый раз повторял фразу минимум трижды — чтобы нащупать произношение, которое все равно ему не поддавалось.       Джисон с ним много смеялся.       Наверное, про келерианца сложно сказать, что «он забавный», но Минхо в глазах Джисона действительно был забавным — в том, какой он есть сам по себе, когда думает, говорит, вставляет свои точные, нелепо звучащие в повседневной болтовне термины. Джисон над ним не смеялся, ни в коем случае! То есть, смеялся, но не так, чтобы стало обидно.       Просто Минхо был… хорошим. Теплым. Живым.       Добрым и самым невероятным существом, которое довелось Джисону встретить.       Ему нравилось в Минхо все: от внешности до голоса. Его привычки, его характер, то, как он замирает на пару секунд, прежде чем ответить на внезапный, сбивающий его с толку вопрос — каждое маленькое, незначительное его проявление Джисон жадно хватал и впитывал, как губка воду, потому что каждая такая мелочь была ключиком к самому Минхо.       И Джисон копил эти ключики, глядя на Минхо, как на некую сокровищницу.       Почему-то она казалась ему желтой и теплой — как Большое Солнце его родного Солис-Прайма.       Иногда Джисон его так и называл в своей голове — shur. Свет.       Странное прозвище для того, кто сам почти не разговаривает, не обнимается и даже не светится (что в понимании любого солисца было некоторым… упущением). Но самое подходящее.       Минхо был светом. И как сказал однажды Джисон — он грелся в его лучах.       С Хенджином они так и не разговаривали.       Прошла почти неделя с той ссоры в столовой, и за это время они пересекались всего ничего и то случайно — несколько раз в коридоре между парами и один раз на обеде, когда Джисон, Минхо и Феликс сидели вместе и обсуждали приближающуюся сессию (Феликс вздыхал, Джисон болтал, всплескивая руками и хаотично перемигиваясь то воодушевленным розовым, то тревожным фиолетовым, а Минхо молча ел сэндвич, редко вкидывая свои сухие короткие комментарии, когда решал, что информацию стоит дополнить). Хенджин тогда прошел мимо стола с подносом так, будто то ли проверял реакцию, то ли просто демонстративно, и ушел в другой конец огромной универской столовой, оставив после себя тишину и странную, сложную атмосферу.       В Джисоне кипел целый коктейль эмоций.       Компания распалась. Не совсем, чтобы вообще не общаться друг с другом, но о совместных прогулках теперь не шло и речи, а их посиделки в столовой, к которым Джисон привык и которые были для него второй едой (в смысле социума; Джисон все еще солисец, и ему все еще нужны близкие рядом, и когда он сидит, а вокруг него споры, гвалт, чей-то смех и вздохи — это как пища для его солисской натуры), разбились на две условные группки.       Группа Хенджина и группа Минхо.       Естественно, все ребята однозначно и безоговорочно были на стороне Минхо, потому что — как выразился Чонин — «тому вообще ни за что перепало», и Джисон активно возглавлял это движение «Хенджин мудак, а Минхо лапочка». В этой группе так же активно членствовал Феликс и, как это ни странно, Чонин, который с Хенджином общался прекрасно на почве общего «хищного вайба». Но остальные…       Остальные с Хенджином продолжали болтать и обедать, будто ничего и не случилось, и в Джисоне разгоралась странная, обиженная, практически ущемленная злость.       Хенджин был неправ. Джисон готов был выйти к главным воротам Аструма и прокричать это в нейтронный усилитель звука — им такой показывали на паре по акустике. Эта штука разносит звуковые волны на многие километры даже в самых плотных средах.       Джисон понимал четко: Хенджин — мудак.       И нехрен с ним нянчиться.       Минхо не разделял этой позиции.       Естественно, они говорили об этом — после всего, что произошло, не в качестве утешения, а для того, чтобы разобраться. Они говорили об этом ночью, лежа в кровати, когда Джисон обнимал руку Минхо и лежал у него на плече, злой, светящийся и хмурый, а Минхо сжимал его ладонь и повторял, что Хенджин не злой. Джисон хотел ему верить, но не мог, просто не мог, потому что он сам все видел и слышал, и да, пускай Минхо и допускал в своих структурных и четких рассуждениях, что у Хенджина должна была быть какая-то причина, что он не сказал бы это просто так, что Хенджин — его друг, и они знают друг друга почти полтора года и все такое…       Возможно, какая-то часть Джисона хотела с этим согласиться — ну не может же быть так, чтобы в какой-то момент друзья, разделяющие с тобой учебу и жизнь, дни и ночи, радости и проблемы — просто в какой-то момент встали и отвернулись.       Не бывает же так? Наверное?       Но все произошло у Джисона на глазах.       Они предположили несколько вариантов, один страннее другого: Хенджин устал, Хенджин заебался, Хенджин заболел странной болезнью с помутнением рассудка или ревнует Минхо к Джисону, потому что Джисон стал проводить с ним много времени и Хенджин просто не смог это спокойно принять. Хенджин — расист, который тайно ненавидит Джисона и всех солисцев, и для Хенджина отвратительна сама мысль о том, что его друг живет с одним из них и даже общается по доброй воле (Минхо нахмурился и отверг эту теорию, потому что сказал, что знает Хенджина не первый год и никаких расистских замашек в нем зафиксировано не было, но Джисон все равно сохранил в голове эту мысль как возможную). Они предположили даже то, что Хенджин действительно устал от манеры общения Минхо, но это предположение само по себе было странное — он никогда не жаловался на их дружбу всерьез и, в общем-то, неплохо уживался с келерианскими особенностями.       Отличие Джисона от Минхо было в том, что ему не важна была причина — для него не было никакого оправдания такому поступку, пусть хоть вся Великая на голову бы встала. Но Минхо — не Джисон. Он келерианец, он структурный, он видит мир как сложную систему с множеством шестеренок и винтов.       И причина ему была важна.       Джисон с ним не спорил. Он только злился.       Злился и думал о том, что никто, ни одно существо во всей Вселенной, маленькое или большое, разумное или нет, не имеет права вот так брать и обижать кого-то настолько доброго, теплого и светлого, как Минхо.

***

      То, что раздражало Джисона еще во всей этой ситуации — это реакция остальных. Не всех, но некоторых.       В том числе Чана. Особенно Чана.       Джисон видел, что Хенджин, тупой идиот, все еще ходит по Аструму и ведет себя, в целом, как обычно, особо-то и не жалея о своих словах и поступках (каждый раз, когда Джисон натыкался на него в коридоре и тот просто попадался Джисону на глаза, Джисон начинал раздраженно подсвечивать; прятать он это не хотел, потому что он еще тогда в столовой сказал ему, что о нем думает, и от своих слов отказываться не собирался), но вместе с Хенджином ходили и их общие друзья, и когда он видел эту картину — как Хенджин привычно ухмыляется в своей кошачьей манере, как драматично закатывает глаза, как смеется над собственной шуткой с кем-то из них и даже с кем-то обнимается (!), Джисон злился и думал, что это — да простит его Бескрайняя — должно приравниваться к измене родине.       Практически так же, как и на Хенджина, Джисон злился и на тех, кто вел себя, будто все так и должно быть.       В мысленном рейтинге «гандонов и бестолочей» последнее место занимал Сынмин — просто потому что он не особо проявлял эмоции (в чем-то они с Минхо были похожи) и не так уж терся вокруг Хенджина, скорее просто присутствовал, чем общался. Это, по мнению Джисона, подлежало прощению по причине вынужденного участия: ссору затеял не он, гадостей наговорил не он, он просто наблюдатель, чьи друзья поссорились и не разговаривали друг с другом.       Тем более — он спрашивал, как у Минхо дела, и так или иначе выражал свое неодобрение, пусть косвенно, но все же.       Чанбин в списке «долбоебов» и прочего непереводимого солисского мата занимал почетное второе место как один из близких друзей Хенджина, потому что по-прежнему много с ним общался, ходил с ним на обеды и вообще улыбался и дышал в его сторону. При этом Чанбин был и близким другом Минхо, они в принципе дружили тройкой — Минхо и Хенджин с Чанбином — поэтому Джисон с честью и решимостью отдал Чанбину серебрянную медаль.       Золото же получил Чан. Лучший — и самый близкий друг Минхо.       Который вообще никак не повлиял на ситуацию.       Джисон чувствовал к нему почти такую же злобу, что и к самому Хенджину, потому что еще тогда, за столом во время ссоры, он и все (вроде бы) надеялись: Чан исправит. Чан вмешается, Чан сделает то, что делает любой хельхейм, когда чувствует конфликты и негативные колебания ауры, Чан успокоит, остудит и усадит всех на место, завернет ссору в безопасную, стерильную пленку, всосет в свои космические внутренности и выплюнет через черную дыру в какой-нибудь отдаленной точке Вселенной.       Но Чан этого не сделал. Хотя по мнению Джисона — должен был.       А еще он должен был поддержать Минхо.       За всю эту неделю Чан даже ни разу не подошел к нему, не спросил, как его самочувствие, дела, что он думает и все такое. Он вел себя так, будто эта ссора, она… Ну, как будто она само собой разумеющееся. Как будто то дерьмо, что Хенджин несправедливо вылил на Минхо, вообще имело место быть. Даже тогда, когда Хенджин слетел с катушек и Феликс практически умолял Чана вмешаться, тот просто пил свою сраную галактику из чашки и делал вид, что ничего не происходит — не ахнул, не скривился, не сказал хоть что-нибудь.       Более того — он ходит в компании Хенджина так, будто тот… прав.       У Джисона зубы скрипели от одного его вида.       Когда они случайно пересекались и Джисон видел их хоть на отдалении горизонта, он хватал Минхо за руку и уводил его другим маршрутом, шипя и проклиная всех их на солисском до третьего колена. Минхо не сопротивлялся, только удивлялся (естественно, в своей манере), но против ничего не говорил.       Основную часть времени он просто проводил с Джисоном, и Джисон самолично водрузил на свои плечи заботу о Минхо.       Вот кто-кто, а он его точно не бросит.       Джисон оказывал свою поддержку как мог, на максимум своих социальных способностей — в каком-то смысле это его природа; исторически предки Джисона выживали за счет существования в группе, где беда одного — беда всех, и радость одного — радость всех, поэтому у Джисона даже не закрадывалось мысли, что должно быть по-другому. Когда член стаи болеет или просто немощен, вся стая встает вокруг него живым щитом, это база, принцип, единственная возможная правда.       Твоя радость не имеет смысла, когда плохо близкому. Твоя жизнь неполноценна, пуста, неправильна, когда плохо твоему la-shi.       Минхо не выглядел больным или пострадавшим.       Иногда он грустил — обычно Джисон это замечал как раз-таки после этих внезапных встреч в коридорах и столовых, когда Минхо наглядно встречался с причиной ссоры и разрыва. Он об этом не говорил, не плакал, даже в лице не менялся, но Джисон, наученный опытом, подобравший маленькие ключики к сути Минхо, замечал: отрешенный и задумчивый взгляд, чуть больше сжатые губы, короткие маленькие вздохи, которые, кажется, никто кроме Джисона не слышал.       Минхо не жаловался и не просил утешения, но Джисону и не нужны были просьбы.       Он все делал сам.       Он обнимал Минхо, когда ему становилось грустно или он выглядел тяжело-задумчивым, светился для него теплым, рассеянным розовым, чтобы сказать «все хорошо, ты не один, я с тобой». Он брал его за руки — уже не боясь переступить границу, сделать что-то не так, нарушить табу — и прижимал к своим щекам, заглядывая в глаза с улыбкой. Он говорил тихо, почти шепотом, иногда на общем межгалактическом, иногда на солисском, когда было тяжело подобрать правильные слова для того, что он хочет выразить.       Shur-lak-shi, Minho.       Ты свет.       Джисон повторял это раз за разом, как секрет и мантру.       Минхо его слушал.       Он не перебивал, не прерывал, не просил прекратить болтать на солисском, когда Джисон забывался и выдавал ему целые монологи о том важном, чем он хотел поделиться с Минхо — молча смотрел и слушал, растапливаясь жидким золотом в глазах. Джисон видел это и продолжал — в такие моменты ему казалось, что он может что угодно, что он почти всесилен, что он действительно может облегчить боль Минхо, растопить его обиды, развеять страхи, сомнения и попытки найти в себе проблемы.       Джисон полюбил такие моменты — когда он держит его ладони в своих и тихо, почти сакрально шепчет ему о том, что не может сказать на не родном языке.       Минхо не понимал слов.       Он пытался перевести некоторые фразы, повторить их и найти общую семантику языка, чтобы понять остальное, но он путал местоимения «я» и «мы» (особенности солисского — в нем нет местоимения «я» в одиночном смысле, есть «я как часть», а не самостоятельная единица, и это, на самом деле, было огромной проблемой для Джисона, когда он учил межгалактический — ему было сложно отделить себя от социума и научиться говорить о себе как об отдельной единице). Он путал корни, потому что для него звуки на слух почти не отличались (щелчок о верхние и нижние резцы давался особенно тяжело, а ведь это на солисском кардинально разные звуки и значения). Он даже не слышал вибрации и ультразвук — а ведь это могло быть доброй половиной целого предложения, без которой пропадет вообще весь смысл сказанного.       Но он понимал интонацию, шепот, мягкость свечения.       У Минхо был свой способ переводить непереводимое.       Он говорил: «ты сегодня тихий» — и Джисон улыбался, носом утыкаясь ему в шею под одеялом, и отвечал одно.       «Я говорю с тобой на другом языке».       Этот язык понимали они оба.       С каждым днем, проведенным почти неразлучно — Джисон покидал Минхо только по острой необходимости, на пары или в туалет — Джисон чувствовал все большую необходимость быть рядом и все более ядовитую злость к тому, кто бросил в его свет такие грубые, лживые слова.       И все больше грустил от того, что их маленькая, некровная, но стая разбилась на осколки.       Минхо скучал по друзьям.       Когда Джисон это услышал — а он это услышал, потому что Минхо, как истинный келерианец и не изменяющий самому себе, ко всему подходил прямо, как к задаче, поэтому в один раз, когда они обедали, а мимо прошел Хенджин в компании Чана, Чанбина и Сынмина, Минхо так и сказал: я скучаю (хорошо, это было не так. Фраза звучала как «я испытываю эмоции, схожие с тоской и дискомфортом, вызванным нехваткой коммуникации», что Джисон быстро перевел на нормальный язык как «я скучаю») — он аж подпрыгнул на стуле, наперебой засветившись оттенками возмущенно-малинового и сопереживающего-сиреневого, но спорить не стал. Феликс и Чонин, обедающие с ними, неловко и сочувственно поджали губы, а Джисон, подавив в себе вспышку яркой злости (и алого света) молча взял Минхо за руку под столом, переплетя пальцы и крепко сжав карбоновую ладонь.       Это делало Джисону так же плохо, как и сам факт того, что Хенджин наговорил Минхо.       Джисон понимал — у Минхо тоже в каком-то смысле распалась стая.       На его месте Джисон с ума бы сошел.       Это побуждало Джисона стараться еще больше.       Он много болтал, чтобы забить тяжелую тишину и отвлечь Минхо от грустных мыслей, придумывал для них совместные занятия (один раз Минхо даже позволил ему помочь в настройке сенсоров в руке — участие Джисона было минимальным, он сам боялся лезть руками в то, что не понимал, поэтому просто подавал отвертки, инструменты и придерживал детальки в тех местах, которые ему указывал сам Минхо), даже вытаскивал погулять по станции в парковые купола и сектор развлечений, где можно было купить всякую межгалактическую мелочевку, сувениры и попробовать гастрономическое разнообразие их Вселенной. Иногда Минхо упирался, говоря свое сухое келерианское «нет», но Джисон пронюхал рычаги давления на его не такую уж и закостенелую психику и мастерски на них нажимал. Но если Минхо действительно был не в настроении, уставшим или просто «понижено-социальным», Джисон находил им занятия и в комнате: совместные просмотры фильмов (Джисон гордился тем, что уговорил Минхо поставить кровать напротив иллюминатора — когда иллюминатор использовался в качестве голографического дисплея, они могли смотреть фильмы лежа прямо в кровати, закинув друг на друга ноги и поедая закуски, которые Джисон им подсыпал из пачки). Или они могли просто вместе учиться (Минхо объяснял Джисону базовые законы физики и терпеливо повторял формулы, которые Джисон стоически забывал). Или просто болтать, лежа в кровати и смотря на космос за пятислойным стеклом иллюминатора, рассказывать про смешные моменты из детства на родных планетах, говорить о больших, значительных и маленьких, неважных вещах…       Сердце Джисона пело каждый раз, когда Минхо сам брал его за руку или начинал разговор, или когда просто поворачивался к нему набок в кровати, или просто смотрел на него, молча, ничего не говоря, и его радужки переливались жидким золотым, как расплавленный луч света, капли тепла. Джисон особо не думал о природе их отношений, он жил простыми, солисскими понятиями: есть «свой», а есть «чужой», есть «наше» и «не наше». Есть свет и тепло, есть смысл и близость, есть хорошее и правильное.       Есть Джисон — и есть Минхо.       Его shur. Его теплое, живое сердце.

***

      Они проснулись в утро выходного.       Джисон почувствовал это телом, еще даже не открыв глаза, когда выныривал из теплого, темного, мягкого сна в такую же теплую и мягкую реальность. Он чувствовал ее: в текстуре нагретого одеяла, в упругой, податливой глубине подушки, в тихих, почти неслышных звуках сектора D7 — чьих-то шагов в коридоре и мерном жужжании электроники за металлическими стенами.       Особенно четко Джисон чувствовал реальность постельного пространства: дыхание Минхо, тихое, едва уловимое тиканье его сердца.       Карбон его руки у себя на плече.       Так не хотелось вставать…       — Ты опять рано проснулся… — Джисон проговорил это хрипло, сонно, еще не разлепляя глаз; только поерзал, закапываясь в подушку носом, и нащупал рядом руку Минхо, сжимая ее и укладывая плотнее на себя. Минхо, считав намек (что в последнее время стало получаться у него гораздо лучше; видимо, практика жизни с солисцем давала свои плоды), придвинулся поближе, и Джисон довольно заворчал, улыбаясь и потираясь щекой о его плечо.       Хвала Бескрайней, что сегодня выходной и нет никаких пар. Джисон скорее выпрыгнул бы в открытый космос без скафандра, чем добровольно встал и пошел учиться.       Если бы еще и Минхо не просыпался так рано…       — Восемь часов, — ровно проговорил Минхо у него над ухом, четко, как механизм, но тоже поерзал, укладываясь удобнее. Джисон даже не видя почувствовал, как тепло его собственного сияния заструилось по телу. — Регламентированное время подъема.       Джисон сонно хмыкнул.       — Регламентируемое кем?       — Системой.       — Какой?       — Моей.       Джисон тихо вздохнул.       Не то чтобы привычка Минхо просыпаться в одно и то же время его напрягала — нет, нисколько, Джисон уважал чужие потребности, тем более такие естественные, как внутренние биологические часы, — просто это был их собственный маленький ритуал: каждое утро Минхо просыпался в восемь, почти минута в минуту, и каждое утро Джисон на это тихо ворчал, иногда переходя на родной язык. Не всерьез, так, просто чтобы было.       Джисон любил начинать день с маленькой болтовни.       Он заворчал — без слов, довольно, — и продолжил утренний ритуал дальше. Придвинулся еще ближе, потерся носом о чужое плечо, приветствуя стаю в новом дне, и только после этого открыл глаза, подняв голову.       Лицо Минхо было близко-близко, и он молча смотрел на Джисона, без эмоций, но с теплой, привычной утренней сонностью в глазах, взъерошенный после ночи и какой-то особенно теплый.       Джисон засветился ярче.       — Shur-lak, — прошептал Джисон, потираясь носом о нос Минхо, продолжая доброе и нежное приветствие. Минхо потерся в ответ — не так мягко, немного топорно, но уже более привычно, чем в первые разы, когда он не понимал, зачем кому-то тереться о нос, если можно просто сказать «день начался, доброе утро». Джисон таял от того, что Минхо разделяет его маленький бытовой солисский ритуал — как и его речь, его привычки и прочие культурные «странности». Не отвергает и не закрывается от них, а изучает и применяет в жизни. Джисон разморено промычал, укладываясь обратно Минхо на плечо и натягивая одеяло на них обоих, закрывая их тела от прохладного воздуха их утренней, еще не разбуженной норы. — Как спалось?       — Удовлетворительно.       — М-м. Что-то снилось?       Минхо пару секунд подумал, прежде чем ответить, глядя перед собой в потолок их комнаты.       — Сновидение было непоследовательным и неструктурным. В нем преобладали хаотичные абстрактные элементы с нарушением логических цепочек.       — Чушь снилась?       — Чушь.       — Про что?       — Я не запомнил. Помню только, что столовая висела вверх дном, и я не знал, как сесть на стул на потолке.       Джисон засмеялся, тихо, сонно, улыбаясь Минхо в плечо. Минхо редко что-то снилось, тем более абстрактное, поэтому Джисон чувствовал какое-то особенно счастье просто от того, что Минхо с ним поделился своим сном — глупым, нелогичным, с перевернутым пространством. Обычно это Джисон был тем, кто еще десять минут пересказывал детали своего сна — они у него были яркие, сумбурные, хаотичные и с кучей подробностей, — и Минхо всегда его слушал, иногда задавая уточняющие вопросы; а препод был реальный или несуществующий? Орешки провалились в дырку левого или правого кармана? Если за иллюминатором станции была огромная черная дыра, то Джисон видел то, что у нее внутри, или она представляла собой пустоту без ничего? В твоем сне я говорил с тобой на солисском: как звучал мой голос?       Каждое утро они проводили этот маленький совместный ритуал — поприветствовать друг друга, рассказать, что снилось, потереться носами — и каждое такое утро Джисон думал, что это лучшее утро за всю историю их сожительства.       Джисон потянулся, издавая тонкий мычащий звук, и залез своей ногой между ног Минхо.       Тот даже не дернулся — только спросил:       — Что тебе снилось?       Джисон глубоко вздохнул.       — Сессия, — он поморщился, как будто слово неприятно загорчило на языке, и продолжил: — Как я завалил все предметы и искал преподов в лабиринте коридоров. Такой огромный лабиринт был, я все время сбивался, куда идти, а преподы, fyr-la, еще и убегали, как только я их видел… Вся станция была как сплошной лабиринт, и вокруг никого — пусто, тихо. Я так обосрался. Слава Бескрайней, ты хотя бы на голограмму ответил, а то я боялся, что остался совсем один… Жутковато. Но был и смешной момент: один раз я споткнулся в коридоре обо что-то, нагнулся — а там вместо ног ласты, представляешь? Реально ласты — массивные такие. Я сначала испугался, а потом стало смешно. Ты представляешь меня с ластами?       — Нет.       — Вот и я не представлял, а во сне увидел, — Джисон заулыбался, глядя в иллюминатор на россыпь далеких созвездий; кажется, станция сейчас проходила по дальней орбите вокруг скопления звезд Нефелиды, и Джисон смотрел на ее далекие перламутровые туманности, лежа в теплом, мягком одеяле их ленивого, неторопливого утра.       Джисон переплел пальцы с пальцами Минхо — карбоновыми, матовыми и нагретыми от его собственного тепла.       Он задрал голову, чтобы видеть глаза Минхо.       — Хочешь есть?       — Мг-м.       — Да?       — Желание конкретно. Ты?       — Тоже. Но я не хочу вставать.       — Противоречащие друг другу данные. Нельзя позавтракать, не вставая с кровати.       — Низя позавтакац, ни фстафая с кравати, — беззлобно передразнил Джисон, плющась щекой о чужое плечо; Минхо нахмурился, открыв было рот, чтобы что-то сказать, но в итоге только фыркнул, щипая Джисона за бок. Тот тонко пискнул и вспыхнул ярко-розовым. — Эй! Ты применяешь ко мне меры насильственного характера!       — Ты болтаешь чушь.       — Я не болтаю чушь!       — Болтаешь. Чушь. Коверкаешь мои звуки.       — Я не!.. — Джисон осекся и выдохнул: спорить было лень, поэтому он сдался, отдавая эту маленькую победу в руки Минхо и неохотно скидывая с себя одеяло. — Ладно, пойдем завтракать, пока все фруктовые мюсли не разобрали…       — Можем позавтракать в комнате.       Джисон застыл, высунув одну ногу наружу, и резко обернулся к Минхо.       Он возбужденно засветился — отсветы розово-малинового затрепетали по всем поверхностям, наполняя пространство мягкой, сияющей дымкой света, скользя пульсацией по лицу Минхо, по его скулам, шее, глазам.       Джисон не верил своим ушам.       — Здесь? В комнате?       — Да, — Минхо, не меняясь в лице, утвердительно кивнул. Его радужки медленно наполнялись металлическими золотыми вкраплениями. — У столовой есть функция взять еду на вынос. Можно взять завтрак и поесть в кровати. В честь свободного дня.       Завтрак в постели. В выходной. С Минхо. С видом на открытый космос, без дурацких пар, без дел и без какого-либо плана. Идеально. Настолько идеально, что в солисской гортани поселился тихий, довольный, вибрирующий звук.       Он потянулся к Минхо — руками, лицом и сердцем.       — Shur-chi… — лицо Минхо в ладонях ощущалось теплым после сна, мягким, каким-то трепетно неразбуженным, и Джисон прикрыл глаза, с особым удовольствием потираясь кончиком носа о его нос. Кожа теплая, неожиданно бархатная для келерианца — Джисон терся медленно, и ему казалось, что он улыбается всем своим существом. Каждый нанометр кожи впитывал прикосновение к теплу и свету, каждая пора под касанием была близкой и родной. — Esh, ze-lak-tsi…       — «Шур-чи». Новая словоформа?       — М-м-м. Что-то вроде.       — Я не знаю частицу «чи». Суффикс?       — Угу. Смягчает смысл. Типа уменьшительно-ласкательного.       Минхо подумал пару секунд — Джисон все еще касался его носа своим, медленно дыша.       — Выражаешь нежность?       — Какой умный, — Джисон усмехнулся, гладя скулы Минхо большими пальцами, проводя мягкую линию носом от самого кончика до переносицы, плавным движением туда, обратно, снова туда. — Как ты догадался?       — Ты транслируешь определенные невербальные сигналы, такие как: повышенный телесный контакт, световые импульсы, демонстрирующие открытое дружелюбие, интонация эмоционально окра-       — Не думал, что хоть раз тебе такое скажу, но помолчи немного, ладно?       Минхо замолчал. Он подставлял лицо в ладонях под касания, дыша тихо, ровно, так, как Джисону нравилось. Ему вообще все нравилось в это утро: тишина, Минхо, жизнь…       В конце концов, Джисон оторвался — ненамного, только чтобы увидеть его лицо, — и удовольствие пронзило его от макушки до пят, когда глаза Минхо, непривычно разморенные и мягкие, медленно раскрылись, подрагивая в кончиках ресниц.       Джисон готов был остаться без завтрака, обеда и ужина, лишь бы это не прекращалось.       — Я принесу нам завтрак, — прошептал он вместо того, чтобы заорать сиреной с требованием никогда больше не покидать их кровать и устроить световое шоу на весь сектор D7. — Хочешь тот плазменный пудинг с цветочной посыпкой?       Минхо медленно, чуть пьяно моргнул.       — Приемлемо.       — Да?       — Да.       — Супер, — Джисон улыбнулся, еще раз потершись кончиком носа, на этот раз быстро, но особенно близко — так, что он чувствовал тепло губ Минхо в паре сантиметров от своих собственных. — Я быстро.       Он резво вскочил с кровати, на ходу сбрасывая с себя пижаму и натягивая повседневную одежду, как будто соревновался с секундами на скорость. Минхо тоже поднялся — не сразу, еще немного полежал в кровати, приходя в себя после интенсивной аналитической работы (опять, видимо, пытался разгадать семантическое ядро солисского языка). Джисон не мог уйти из комнаты, не попрощавшись — даже на такой короткое время — поэтому, уже влезши в обувь, он подбежал к Минхо, который странно для себя лениво поднимался с кровати, и ткнулся носом ему в макушку.       Перед тем, как он выбежал за дверь, Минхо поймал его за руку — подтвердить их связь.       Джисон почти летел по коридорам, пару раз пропустив нужные повороты на скорости.       В столовой в это время было тихо: студентов было немного, потому что мало какие существа добровольно вставали с утра пораньше в свой первый выходной после учебной недели, за исключением, конечно, тех рас, кто не нуждался во сне в принципе (да, такие тоже были; в каком-то смысле Джисон им завидовал, хотя и любил поспать). Разговоры были тихие, приглушенные, еще не до конца проснувшиеся — пара студентов из расы растениеподобных существ стояла у панорамного иллюминатора, фотосинтезируя в лучах далеких звезд (и специальной столовой подсветки), и Джисон резво направился прямо к шведской зоне, на ходу забирая поднос и уже примериваясь к ассортименту сегодняшнего завтрака.       Все-таки в раннем подъеме были определенные плюсы — основная масса студентов еще не проснулась, чтобы захапать себе самые вкусные блюда, — и Джисон охотно пользовался своей утренней привилегией, с особенной старательностью выбирая завтрак для Минхо.       В тот момент, когда он стоял над витриной с межгалактическими десертами (он взял Минхо его любимый плазменный пудинг, но не мог решить, что сам хочет на сладкое — фруктовую панна-котту из странных синих плодов с непереводимым булькающим названием или же свой классический чизкейк-фаворит с измельченными орехами), сзади к нему кто-то бесшумно подошел.       Джисон замер, узнав знакомую вибрацию и то самое чувство, будто куда-то… уплываешь.       Он резко обернулся.       Перед ним, с подносом, стоял Чан.       Джисону понадобилась одна секунда, чтобы разогнаться с нуля до «мое утро безнадежно испорчено».       — Привет, Джисон, — Чан улыбался; его туманности и галактики плавно перекатывались в массе его аморфного тела, а черные дыры смотрели с участием, собираясь невидимыми лучиками в уголках глаз. Вся его аура фонила осторожным дружелюбием и неторопливым спокойствием, и Джисона внутренне качало от медитативного «ничего» к «глаза б мои тебя не видели». Чан, судя по его позе, подошел к нему намеренно, а не просто остановился выбрать десерт к своей утренней чашке растворимой галактики. — Давно не виделись.       — Давно уж, — фыркнул Джисон, отводя взгляд и быстро хватая с витрины первое, до чего дотянулась рука — попался чизкейк с орехами. Ну и славно.       Джисон ретировался дальше вдоль витрин быстрым шагом, к стойке с напитками. Он еще не налил Минхо его любимый масляный экстракт.       — Чем обязан? — Чан за ним не отставал, хоть и ходил бесшумно — чтобы знать, где находится Чан, не нужно его слышать или обладать телекинезом, хельхейма просто чувствуешь, узнаешь, если хоть раз попадал под его влияние. Руки Джисона, пока он брал чашку и наливал в нее масло из фильтра, запульсировали горько-сиреневым.       Чан сзади молчал, но Джисон слышал это — гул и вибрации его сущности, перекатывание планет по орбитам, потрескивание звездного света в его глубине.       В итоге — Чан заговорил.       — Ты злишься. Я чувствую, — он помолчал немного, и Джисон не поднимал на него глаз; взгляд Джисона прикипел к тонкой масляной струйке из фильтра, равномерно наполняющей стакан бензиновыми бликами. Голос Чана обтекал пространство легким бархатным эхом: — Я понимаю, почему ты злишься на меня.       — Супер, ты сократил мне время на объяснения, — хмуро оборвал Джисон и поставил стакан на поднос слишком резко, отчего несколько капель вылетели и попали на поднос. Джисон недовольно собрал их пальцем и отправил себе в рот — ну и гадость… Джисон вздохнул. — Слушай, я голодный, я собираю завтрак, и в комнате меня ждет такой же голодный сосед, с которым мы планировали вместе позавтракать, поэтому давай быстро разберемся, что тебе от меня сейчас надо, и я пойду, потому что, ну, сам понимаешь, я хочу есть и…       — Как Минхо?       Джисон резко развернулся, не глядя кинув салфетки на свой поднос.       Чан по-прежнему выглядел беспристрастным и дружелюбно-спокойным.       Джисон чувствовал, как сердце забилось быстрее, разгоняя уже почти фиолетово-красный по телу.       Он зашипел:       — Ты не спрашивал о нем полторы недели, — Джисона затрясло. Аура Чана проникала в него, и не то чтобы Чан делал это намеренно, и Джисона злило это еще больше — то, что он пытался его успокоить. Что-то навязчиво мягкое давило на него со всех сторон. — Полторы недели, Чан. Не подходил, не говорил, ни разу не поинтересовался, как дела. Ты даже не написал ему! Ни разу! Ни слова!       Джисон толкнул его в грудь — рука прошла навылет сквозь туманность, завихрив ее хаотичным вторжением, и Джисон отдернулся; его как будто на мгновение всосало в вакуум, выбивая из колеи.       Чан же никак не отреагировал — туманность заполняла свое прежнее место со спокойной, вселенской неизбежностью. Джисон нервно протер ладонь о штаны.       Он выдохнул через нос, прочищая горло.       — Почему ты спрашиваешь у меня, а не у него? — Джисон отвернулся, чтобы не смотреть Чану в глаза: сейчас его космические черные впадины раздражали его своим видом, будто вся космическая мудрость смотрела на Джисона со снисхождением, по-отечески. Джисон не хотел на это смотреть — по крайней мере сейчас. — Он твой лучший друг, почему бы тебе у него не поинтересоваться, как у него де-       — Он в порядке?       Джисон тихо выругался сквозь зубы.       — В порядке, — руки подняли поднос с витрины, и Джисон не глядя пошел прочь, чувствуя, как Чан снова идет за ним. Великая Бескрайняя, да что он… — Не твоими стараниями, кстати говоря. Ну, это я так, напоминаю, кто его лучший друг и кто должен был быть с ним рядом, когда все пошло по одному месту — если ты вдруг забыл. А так — он в порядке. Поплакал немного — ну вот этим своим конденсатом, знаешь, как келерианцы плачут? Нет? Ну так вот: они конденсируют. Не знаешь? О, как жаль, что лучший друг не в курсе о таких важных вещах… В общем, он жив здоров, ходит на пары, учится, недавно вот, кстати, получил от препода по инженерии нервных окончаний дополнительную положительную характеристику в свой табель — но ты же об этом не в курсе, да? М-м, обидно. А что еще сказать? На следующей неделе у него первые зачеты, он готовится, недавно мы посмотрели документальный фильм про вулканическую планету с подземными озерами из расплавленного металла, там еще дожди из лавы, а вся планета окружена пеплом, но местные не жалуются, сувениры делают на продажу… Что я говорил? Ах да, Минхо. Он в порядке. В полном. Я несу ему завтрак, потому что сегодня выходной и можно отдохнуть, поэтому прости, Чан, рад был поболтать, но я пойду, так что…       — Хенджин хочет поговорить с ним.       Джисон застыл. Медленно обернулся.       Чан остановился в паре шагов от него.       — Прости, что?       — Хенджин просил меня передать, что он хочет поговорить с Минхо, — Чан повторил это ровно, снова — вселенски-спокойно, и у Джисона от возмущения волоски над шеей приподнялись дыбом. — Он просил передать, что, если Минхо захочет, он готов на разговор, чтобы выйти из этой ситуации, потому что его тоже…       Терпение Джисона лопнуло — почти как его пульсирующие нити.       — Какого хрена он не подошел сам?! — Джисон взорвался, кажется, на него обернулись несколько студентов за столиком неподалеку и уставились на него всеми глазами, которые у них есть. — Прошло полторы недели! Он мог бы извиниться сто раз! Нет, тысячу, десять тысяч, миллион!.. Почему он посылает тебя вместо того, чтобы просто…       — Ты бы стал его слушать? — Чан улыбнулся уголком губ, стоя неподвижно, только плавно перетекая созвездиями и туманностями в своем почти бесплотном теле. — Если бы он подошел к тебе?       — Нет! — рявкнул Джисон, встряхнув подносом; масло Минхо частично вылилось, но плевать. — И правильно бы сделал! Потому что я сказал — он мудак, он не имел права так говорить, он предал Минхо, отвернулся, бросил — как и ты! Как и вы все!       Джисон выдохся. Чан слушал молча, не прерывая, только смотря в ответ.       Он по-прежнему улыбался.       Идиот и подонок.       — У меня на родине, — Джисон сглотнул, шумно дыша от гнева, продолжив тише — голос сорвался, — на Солис-Прайме вас бы изгнали. Вы стали бы ni-la-ra, и вас бы выгнали из стаи. Потому что тех, кто отвернулся от стаи, не прощают. Простить можно многое, простить можно ошибки, непонимания, блять, да просто… все. Но не предательство. Не тех, кто отвернулся от своей la-tsvi.       Джисон замолчал. Он все еще дышал тяжело, но не так гулко, как до этого — выплеснул эмоции голосом и светом. Стало легче.       Чан по-прежнему молчал, даже не дернувшись под его словами.       Просто продолжал улыбаться — тихо, спокойно и молчаливо.       — Передай, пожалуйста, что Хенджин хочет с ним поговорить, — он чуть склонил голову в просьбе, и на секунду звездная туманность в его груди осветилась взрывом сверхновой — глубоким знаком дружелюбия, Джисон это знал. Джисон упрямо поджал губы.       Он ушел сам — Чан, куда-то вглубь столовой, — и Джисон еще немного постоял, пока с соседних столиков на него пялилось несколько студентов разных форм и расцветок (кажется, один из них снимал Джисона на голограмму, и Джисон возмущенно вспыхнул оранжевым, тут же ретировавшись с места).       Вернулся в комнату он спустя восемь стандартных минут — столько требовалось для того, чтобы пропехать расстояние от столового сектора до их D7 и еще в нем.       Минхо сидел на кровати, когда Джисон вошел с подносом, и снова подкручивал сервоприводы в своей руке.       Он обернулся на звук, как только услышал шаги Джисона.       — Ты дол-, — он не договорил, замерев и смотря на Джисона быстрым, цепким, вдумчивым взглядом; его радужки посинели, а рука отложила инструмент в сторону. Конечно, Минхо заметил, что что-то не так — за все эти восемь минут Джисон так и не остыл, и его нити все еще переливались рассерженно-фиолетовым, потому что Джисону не хватило этих сраных восьми минут, чтобы успокоиться после внезапной стычки с Чаном. Минхо осмотрел его целиком и поднял глаза. — Причина сбоя?       — Чана видел, — Джисон буркнул это хмуро, ставя поднос прямо на кровать, и плюхнулся рядом. Скрывать что-то от Минхо он не хотел и не видел смысла, во-первых, это противоречило его природе (солисцы избегают лжи, она бессмысленна с их биологическим выплеском эмоций через свет), во-вторых, сама мысль о том, что он обманет Минхо, казалось ему дикой. — Подошел в столовой, взбесил и ушел. Спросил, как ты, и просил передать, что Хенджин хочет с тобой поговорить.       Сразу Минхо не ответил. Подумал несколько секунд, которые Джисон хмуро сидел, буравя взглядом иллюминатор и все проплывающие мимо галактики, и только потом зашевелился — убрал свои инструменты в ящик.       Он сел ровно, подобрав ноги, и повернулся к Джисону.       — Я поговорю с ним.       — Ага, — Джисон нахмурился; кто бы сомневался. Он взял с подноса свои мюсли, которые уже не очень-то и хотелось есть. — Хорошее решение.       — Спасибо.       — Это сарказм.       Минхо помолчал. Джисон застучал ложкой по плошке, неохотно зачерпывая свой завтрак.       Кусок в горло не лез.       Минхо заговорил снова.       — Ты сердишься.       — Конечно, я сержусь! — Джисон всплеснул рукой — с ложки чуть не капнула вязкая порция мюсли, смоченная йогуртом. — Я злой как… как… не знаю, как кто, но я очень злой, и, честное слово, я не понимаю, почему ты не сердишься! Ни Чан, ни Хенджин, ни даже Чанбин — никто из них даже не подошел поговорить с тобой после этого нормально! Не спросили, как твои дела, как ты себя чувствуешь, как будто им… им… плевать! Хотя, наверное, это так и есть, если они так себя ведут, но они же… Мы же друзьями друг друга называли! Ты с ними дружишь еще с прошлого курса! Больше года, Минхо! А они как… как…       — «Ха-зу-лу», — методично подсказал Минхо, и Джисон вспыхнул ярко-розовым.       — Не hazylu! — он снова дернул рукой; ложка чуть не вылетела из пальцев, но Минхо быстро вскинул руку, перехватывая движение, и сжал пальцы Джисона. Джисон даже не замялся. — Hazylu они были, когда Хенджин лез ко мне со своими тупыми шутками, Чанбин забывал скинуть голограммы конспектов, а Чан, он… Ну, он не был hazylu, но это сейчас не важно… Они ni-la-ra, Минхо! Отвернувшиеся! Они же…       Джисон выдохся, замолкнув, когда Минхо плавно вытащил из его пальцев многострадальную ложку и положил ее обратно в тарелку, отодвигая поднос в сторону. Джисон не сопротивлялся и не мешал — по правде, он сильно перенервничал за последние полчаса, и вообще все эти полторы недели его разрывало от эмоций, потому что он злился, он грустил, он тоже искал ответы на вопросы, которые не находились, и он…       Он правда хотел разделить всю боль и обиду вместе с Минхо, забрать ее часть себе, облегчить ношу, дать свет и тепло — и он правда верил, что справлялся.       Но то, что Минхо… не был зол так, как был зол Джисон…       Его это выбивало из колеи.       Минхо отставил поднос подальше, аккуратно, выверенно, как по линейке, и снова развернулся к Джисону.       Взял его за руки и посмотрел в глаза.       Джисон тихо выдохнул.       — Ты злишься за меня, — это было утверждение напополам с пониманием, и Джисон не успел рта раскрыть, как Минхо продолжил: — Но злость иррациональна. Она не решит проблему, только вызовет дополнительный сбой в системе, которая и так сбоит.       — Я знаю, но…       — Я поговорю с Хенджином, потому что он МИТХ-ВЭКС-ЗЭЛ.       — Да, но он ведь…       — Часть системы, Джисон, — перебил его Минхо, заставив захлопнуть рот, и нахмурил брови. Крепче сжал его руки в своих ладонях. — Даже если система сбилась в настройках.       Свет Джисона зафонил тоскливо-лавандовым — от непонимания и смирения одновременно. Он сжался в плечах, опустив взгляд на их сомкнутые руки.       Им стало так привычно держаться друг за друга в последнее время.       Джисон не понимал. Но принимал.       Он все равно не мог не согласиться.       — Ты говоришь об этом так спокойно, — хмыкнул Джисон, выписывая большим пальцем кружок на тыльной стороне руки Минхо — правой, матово-шершавой, приятной и нежной. — Как будто то, что сделал Хенджин — это ерунда…       — Это не ерунда.       — Тогда я тем более не понимаю, почему ты так… спокоен и не злишься.       Минхо промолчал. Джисон подумал, что он и не ответит — он часто так делал, если не было весомого повода говорить.       Но Минхо все-таки ответил.       — Вещи могут ломаться, — сказал Минхо, перехватывая руки Джисона по-другому, так, чтобы их пальцы переплелись — Джисон послушно растопырил их, чтобы впустить пальцы Минхо в прогалы. Минхо сжал их руки. — Элементы могут перестать работать — от износа, от неправильного обслуживания, от разных факторов. Но сбой элемента — это не сбой всей системы. Система не становится непригодна к использованию от одного сломанного механизма, если его можно починить. Выбросить целую систему из-за одной поломки — все равно что разрушить дом, в котором разбито окно. Или выбросить механический протез из-за одного пропавшего винта. Или как… выкинуть всю пачку соленых орехов, если попался один гнилой.       Джисон улыбнулся — он не мог не.       — Не сравнивай орехи с механикой. И с живыми отношениями. Это не одно и то же.       — Аналогия конкретна, — Минхо мотнул головой. Помолчал. Потом, когда подумал, добавил тише: — Я бы тоже не выбросил, а устранил поломку в нашей системе. Если бы она появилась. В моей и твоей.       Джисон резко вскинул голову. Его нити мигнули малиновым отсветом по спокойному, внимательному лицу Минхо.       — Моей и твоей? — он сглотнул, глядя Минхо в глаза и сжимая его ладони. — Нашей?       Минхо не ответил словами — только кивнул.       Нашей.       Комната стала тепло-розовой.       Возможно, Джисон весь стал тепло-розовым, не только нитями, но и самой кожей, потому что он почувствовал, как у него потеплели щеки, уши, шея, как сбилось дыхания и зачастил пульс. Он смотрел на Минхо и видел блики собственного света на его лице, волосах, в глазах — теплые, рябящие отсветы, которые Минхо по какой-то причине ужасно шли, смотрелись так гармонично и естественно, как будто он всегда должен быть подсвечен его сиянием.       На этой мысли сердце Джисона особенно сильно бахнуло по ребрам.       Он вспомнил одно слово на своем языке.       Тяжелое и большое.       Джисон не был готов произнести его даже мысленно, потому что он смотрел на Минхо и думал — не сейчас.       Он снова выдохнул, тихо, чувствуя пульсацию света под кожей и быстрое биение своего сердца, тепло рук Минхо — левой и правой, обеих, — его взгляд на себе. Он поднял их сплетенные руки и прижал их к своему лицу, потерся щеками — правой и левой, тоже обеими, — вжался носом.       Поцеловал карбоновую ладонь.       Зрачки Минхо расширились, радужки разлились расплавленным золотом, и Джисон видел это — как дергается его кадык, сжимается челюсть, напрягаются скулы. Слышал, как механическое сердце в груди затикало чаще — тихим ритмичным тик-тик, тик-тик, тик-тик.       Красивый звук. Джисон никогда не думал, что горстка шестеренок и клапанов может так красиво звучать.       Особенно для солисца — существа, который жил в мире звуков и света.       Джисон на секунду прикрыл глаза.       Когда он открыл их, он даже не думал — импульс был быстрым, резким, как и все в жизни солисца; мозг просто не оставлял места для раздумий, не любил тянуть время, которого и так у солисцев было не много, — он делал, как и всегда: говорил, действовал, жил.       Он подался вперед резко — закрыв глаза на случай, если его оттолкнут.       Его не оттолкнули.       Руки сжались плотнее, и Джисон сделал то, о чем в любом случае бы не пожалел.       Он просто чувствовал, что так надо.       Губы Минхо оказались мягкими и теплыми — Джисон вспыхнул яркой вспышкой, так, что увидел отсвет даже сквозь зажмуренные веки, признак большого, почти необъятного счастья, самого теплого чувства, доступного для него в принципе. Минхо не двигался, но и не отстранялся — просто замер, то ли от неожиданности, то ли анализируя, что вообще с ним происходит.       Но его рука разжалась — правая, механическая, — и мгновенный испуг сменился разморенным выдохом, когда на щеку Джисона легла нагретая от касаний твердая ладонь.       Плечи Джисона опустились, будто с них сняли груду камней. Дыхание выровнялось.       Они целовались, сидя на их общей кровати, в теплом розовом свечении, пульсирующим по стенам.       Минхо разорвал касание первым.       Джисон приоткрыл глаза, вяло, как после дремы, но не успел что-то сказать — может, извиниться, или спросить, все ли нормально. Не успел придумать.       Минхо прислонился лбом к его лбу и закрыл глаза, снова сжав ладонь Джисона в своей.       Какое-то время они тихо дышали в молчании — в этом мягком, спокойном осознании, окутанным светом и теплом.       Минхо нарушил тишину первым.       — Ты принес завтрак, — он прозвучал тихо, немного хрипло, мягче, чем разговаривал обычно; из его голоса пропала механическая сухая четкость, голос стал похож на тот, каким он говорил «доброе утро» после пробуждения.       Джисон хмыкнул со смешком — немного нервно, немного взволнованно, но довольно.       — Хороший способ сменить тему разговора.       Минхо мотнул головой, аккуратно, потому что они все еще сидели, прижавшись лбом ко лбу, и дополнил словами:       — Не смена разговора. Факт.       — Факт, — подтвердил Джисон на выдохе, прижимаясь ближе — потереться носом о нос, о щеку, коснуться ртом уголка губ. Он улыбнулся, когда Минхо чуть повернул лицо в сторону, чтобы тоже прижаться губами к его скуле, носу, краешку рта. Джисону казалось, что в нем самом зажигаются звезды. — Проявляешь нежность?       Он повторил тот же утренний вопрос Минхо с тихим смешком, не раскрывая глаз, и Минхо в ответ промычал что-то неразборчивое — настолько смазанное, что даже солисский слух не уловил слова. Возможно, их и не было — наверное, в структурной келерианской голове тоже произошел небольшой сбой, требующий времени на восстановление, но, возможно, этот сбой и не нужно было устранять. Это был хороший сбой. Самый лучший из возможных.       Джисон снова прижался к его губам.       Они целовались медленно, лениво, и все в Джисоне млело от этого ощущения: от того, как их губы прижимаются друг к другу, почти не шевелясь, просто напитывая теплом и черпая эту мягкость каждой клеткой. Их руки все еще сжимали друг друга, дыхание смешалось на двоих, и теплое розовое сияние будто согревало их комнату, их тела, их обоих.       Когда же они наконец разъединились и посмотрели друг другу в глаза, радужки Минхо были охвачены жидким золотом — растекшимся, плавящим сердце Джисона, таким насыщенным, как Джисон ни разу у него не видел, даже когда он доделывал идеально выполненную курсовую или когда его любимый пудинг оказывался в наличии в столовке.       Щеки Минхо, уши, шея — все порозовело. Не только от пульсации нити по светам.       Он сам по себе был теплым и живым. Его shur.       Слово, снова пронесшееся в голове, осело в груди Джисона напоминанием, что однажды оно вернется. Неумолимо, неизбежно, как неизбежно планеты вращаются вокруг своих звезд, а черные дыры всасывают в себя пространство и время. Оно было законом гравитации, законом жизни, просто одним большим законом, который Джисон при всем желании — если бы оно было — не смог бы нарушить.       Поднос с завтраком стоял где-то в стороне. За иллюминатором, наверное, все так же мерно дымилась туманность звезд Нефелиды.       А Джисон сидел с Минхо на кровати, ловя его тихое дыхание на собственных губах, и ощущал себя целой бескрайней Вселенной.       Наполненный теплым светом мириадов тысяч звезд.