Линия разлома

Знаете, есть люди, которые умеют радоваться тихо. Я из таких. Не то чтобы я бегаю по стенам и раздаю воздушные поцелуи каждой встречной, но внутри у меня всегда играет какая-то своя, никому не слышная музыка. Даже когда вокруг серо и уныло, я нахожу повод улыбнуться. Например, тому, что из окна моей новой комнаты видно кусочек неба — пусть и затянутого ноябрьской дымкой, но всё равно живого. Общага — место странное, но мне нравится. Здесь хотя бы можно быть собой, не оглядываясь на бабушкины вздохи и соседские сплетни. Комната 114 встретила меня запахом казённой хлорки и старой мебели. Две койки, застеленные бельём, которое видало лучшие дни, платяной шкаф с облезлой дверцей, на окне — тюль, наверное, помнившая ещё прошлый век. Я не жалуюсь. Я вообще не умею жаловаться — это скучно и бесполезно. Вместо этого я повесил над кроватью вышивку с полевыми цветами, которую мне бабушка подарила. Она у меня рукодельница, и хоть стежки немного кривые, для меня это самое родное. Остальные вещи разложил аккуратно: книги, тетради, пачку печенья на всякий случай. Мало ли, сосед окажется голодным. Я уже начал привыкать к мысли, что буду жить один — комендантша сказала, что второй парень заселяется только завтра, — как вдруг дверь открылась без стука. На пороге стоял тот самый сосед. И первое, что я подумал, когда наши взгляды встретились: этот парень выглядит так, будто его только что вытащили из ледяной воды. Азиатская внешность, волосы тёмные, прямые, падают на лоб чуть ниже бровей — такая причёска, которая одновременно выглядит небрежной и продуманной. Овальное лицо, выразительные глаза, но сейчас они… пустые. Не злые, не грустные — просто пустые, как у человека, который научился ничего не показывать. Прямой нос, чётко очерченные губы, сжатые в тонкую линию. Худой, бледный, плечи напряжены так, будто он ожидает удара. Я машинально улыбнулся — у меня такая привычка, улыбаться новым людям, даже если они смотрят на меня волком. — Привет! Я твой сосед. Данон, можно просто Даня, — сказал я, откладывая книгу. Он не ответил. Даже не кивнул. Просто прошёл мимо меня, словно я был частью мебели, бросил рюкзак на свободную кровать и сел на край, уставившись в пол. Из сумки он достал только ночник — матовый шар, который даёт мягкий, приглушённый свет, — и поставил его на тумбочку. Больше никаких вещей. Ни книг, ни телефона на зарядке, ни даже запасной футболки в поле зрения. Странно, но я не стал лезть с вопросами. Может, он просто не любит болтовню. — Я по ночам не храплю, если тебя это волнует, — сказал я, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. — И печеньем делюсь. Если захочешь. Никакой реакции. Даже головы не повернул. Ладно, значит, тип молчун. Бывает. Я вернулся к своему конспекту по литературе, но краем глаза продолжал наблюдать. Он сидел неподвижно, сжимая колени руками, и его лицо… я не мог понять, что на нём написано. Не злость, не печаль, скорее какая-то странная отстранённость, будто он находится здесь, но не совсем. Вечером, когда я уже собирался выключать свет, он заговорил сам. Голос низкий, с хрипотцой, как будто он не говорил несколько дней и забыл, как звучат слова. — Я оставляю ночник, — сказал он, глядя в стену. — Не выключаю свет полностью. Тебе не мешает? — Нет, — ответил я. — Я вообще при любом свете сплю. Даже при солнечном, но у нас с солнечным, сам понимаешь, напряги. Он не улыбнулся. Даже уголок губ не дрогнул. — Меня Ань зовут, — сказал он. — Данон. Приятно познакомиться. Он кивнул — один раз, резко — и лёг, отвернувшись к стене. Я выключил верхний свет. Остался только ночник. В его тусклом сиянии я видел, как напряжены его плечи. Он не спал. Просто лежал, и его дыхание было таким ровным, будто он контролировал каждый вдох. Слишком ровным, неестественным. Я закрыл глаза и попытался уснуть, но какое-то смутное беспокойство не давало покоя. Проснулся я от странного звука. Сначала я подумал, что мне приснилось — какой-то сдавленный всхлип, похожий на крик, который задушили в горле. Но звук повторился. Я приоткрыл глаза — ночник горел, и в его свете было видно, как Ань мечется на кровати. Он сжимал простыни в кулаках, его губы шевелились, будто он с кем-то спорил, с кем-то, кого здесь не было. Лицо мокрое от пота, волосы прилипли ко лбу. Моё первое желание — разбудить его. Но я вспомнил, как сам ненавидел, когда меня будили во время кошмаров. Как стыдно потом смотреть в глаза человеку, который видел твою слабость. Поэтому я просто лежал и слушал. Ань резко сел. Глаза распахнуты, взгляд бешеный. Он оглядел комнату — ночник, стены, меня. Я притворился спящим. Надеюсь, правдоподобно. Он смотрел на меня долго. Несколько секунд, которые растянулись в целую вечность. Потом выдохнул, лёг обратно, повернулся на бок. И перед этим я заметил, как он провёл пальцами по левому предплечью. Рукав футболки задрался, и я увидел то, чего, наверное, не должен был видеть. Тонкие, бледные линии. Много. Неровные, как будто их наносили в разное время. Одни посветлее, другие почти белые — совсем старые. Шрамы. Я не знаю, что это было — несчастный случай, или что-то другое. Не знаю, и не хочу додумывать. Но в груди неприятно кольнуло. Не жалость — нет, я не люблю жалеть людей. Скорее, какое-то глухое, тяжёлое чувство, от которого захотелось сесть рядом с ним и просто… быть. Ань быстро одёрнул рукав и закрыл глаза. Я смотрел в потолок и думал о том, что кошмары просто так не снятся. Что шрамы не появляются от хорошей жизни. И что этот угрюмый, молчаливый парень, который боится темноты, носит в себе что-то такое, о чём я, наверное, никогда не узнаю. Утром я проснулся, а его уже не было. Кровать заправлена, ночник выключен. На тумбочке стояла кружка с чаем — ещё тёплая. И маленькая записка, сложенная вчетверо. «Спасибо, что не спросил», — было написано неровным почерком. Я удивился и улыбнулся. Всё таки не умею я притворяться.Взял кружку, отпил глоток. Чай был сладким — слишком сладким для моего вкуса, но я допил до конца. Я сунул записку в карман джинсов и пошёл на первую пару. День обещал быть долгим, и впервые за долгое время мне было интересно, что принесёт вечер.