Змеиное логово

Война имела запах. Не тот пафосный, книжный запах пороха и героизма, о котором пишут в хрониках. Война пахла горелой плотью, запёкшейся кровью и страхом — липким, приторным, как дешёвый сироп, который пропитывает всё вокруг. Нагайна знала этот запах теперь лучше, чем сандал и старую бумагу. И с каждым днём он становился всё сильнее. Май выдался кровавым. Три нападения за неделю. Восемь трупов. Двое пропавших без вести. Тёмные метки над домами теперь не смывали — их сжигали вместе с крышами, потому что обычные чары не брали. Пожиратели смерти перестали прятаться. Они выходили на охоту средь бела дня, в масках и с палочками наголо, и Министерство магии ничего не могло с этим поделать. А Нагайна — лучший следопыт аврората — каждый день находила доказательства, которые вели в никуда. Или в тупик. Или к новым запискам, которые ждали её на местах преступлений, как верные псы, прикормленные чужим хозяином. Они стали чаще. Грубее. Более… личными. «Вы сегодня убили бы меня, если бы могли. Знаю. Я бы тоже, будь я на вашем месте. Но вы не можете. И это самое интересное». — пятая записка, найденная в кармане убитого профессора. «Ваши глаза сегодня особенно красивы. Змеиные. Я запомнил их в ту ночь. Они преследуют меня. Надеюсь, и мои преследуют вас». — шестая, приколотая к двери её собственной квартиры. «Не ищите меня в толпе. Я буду там, где вы меня позовёте. Вопрос только в том, позовёте ли вы». — седьмая, в папке с отчётами, которую ей передал курьер из отдела документации. Нагайна хранила их все. В отдельной папке, зачарованной так, что никто, кроме неё, не мог её открыть. Она ненавидела себя за это. Но каждое утро, перед тем как идти на работу, она перечитывала их — и чувствовала, как внутри неё змея довольно урчит. Это было неправильно. Это было предательством. Это было — единственным, что заставляло её чувствовать себя живой. Но утро четырнадцатого мая стерло всё. Она приехала на место первой — сигнал поступил в пять утра, и Нагайна уже была в патруле, когда услышала вызов. Магловская деревушка в Котсуолде. Семья из шести человек. Мать, отец, четверо детей — младшему было три года. Пожиратели смерти не просто убили их. Они превратили дом в сцену для своей жестокости. Нагайна вошла внутрь и замерла на пороге гостиной. Тела были расположены в круге — руки к центру, ноги наружу, будто они танцевали какой-то безумный хоровод смерти. Тёмные метки горели на их грудях, вживлённые в плоть, как клеймо скота. Кровь на стенах складывалась в слова на парселтанге — Нагайна прочитала их, и её змеиная сущность вздрогнула от ужаса и… восхищения? Нет. Только не восхищения. «Смерть — это только начало». Она подавила рвотный позыв и начала работать. Чутьё вело её по дому, фиксируя детали, которые обычный аврор пропустил бы. Следы трёх пар обуви — мужские, размер сорок два, сорок три и сорок пять. Один из них хромал на левую ногу. Запах дешёвого оборотного зелья — тот же, что и в прошлый раз. И… Она замерла у камина. Над ним висело зеркало — единственное, что осталось целым во всём доме. В его раме, аккуратно вставленная за стекло, лежала записка. Нагайна вытащила её дрожащими пальцами. «Вы знаете, кто я. Вы знаете, что я делаю. Вопрос в другом: что вы будете делать с этим знанием, Нагайна? Продолжите искать оправдания? Или наконец признаете, что мы с вами — по одну сторону баррикад? Просто вы ещё этого не поняли». Она сжала пергамент так, что он хрустнул. — Мы не по одну сторону, — прошипела она сквозь зубы, и в её голосе было столько яда, что он мог бы убить. — Мы никогда не будем по одну сторону. Но внутри неё змея молчала. Впервые за всё время. Не урчала, не сворачивалась в кольца, не тянулась к запаху сандала. Молчала. И это молчание было страшнее любого её урчания. Нагайна видела то, что не должна была видеть никто. Детские игрушки в лужах крови. Письма, которые никогда не дойдут до адресатов. Последние слова, написанные дрожащей рукой на стенах, прежде чем смерть настигла их. Она находила записки везде. В карманах убитых. Под подушками мёртвых детей. В папках с делами, которые ей подкладывали неизвестно как. Они становились всё откровеннее. Всё… личнее. «Вы сегодня плакали. Я видел. Не надо. Смерть — это естественно. Особенно когда она служит великой цели. Вы тоже это поймёте. Рано или поздно». «Ваша змея грустит. Я чувствую. Приходите ко мне — я покажу вам мир, где не нужно прятаться. Где вы сможете быть собой. Вечно». «Я скучал по вам. Это странно — я не думал, что способен на такое. Но ваши глаза, ваша улыбка, ваш гнев — они преследуют меня. Как и вы преследуете меня. Мы достойны друг друга, Нагайна». К восьмой записке она перестала прятать их в папку. Она носила их с собой — в кармане мантии, близко к сердцу. И каждую ночь, превращаясь в змею, она сворачивалась клубком вокруг них, чувствуя тепло его слов, просачивающееся сквозь чешую. Она сходила с ума. Она знала это. Но ничего не могла с собой поделать. В Министерстве тем временем нарастала паника. Эдгар Боунс созывал совещания два раза в день, требуя результатов. Авроры работали в три смены, но всё было бесполезно — Пожиратели смерти оказывались на шаг впереди. Кто-то сливал им информацию. Кто-то из своих. Нагайна знала, кто. Но не могла сказать. Потому что единственное доказательство, которое у неё было — это записки, которые она должна была сдать в отдел как вещдоки. И тогда бы её спросили: «Почему вы не сообщили раньше? Почему вы скрывали их? Почему вы хранили их у себя, а не в уликах?» Она не могла ответить на эти вопросы. Не могла сказать, что каждое утро перечитывает их, как любовные письма. Не могла признаться, что её змея скучает по нему. Не могла объяснить, почему она, лучший аврор отдела, позволила Тёмному Лорду водить себя за нос уже два месяца. — Нагайна! — голос Боунса вырвал её из размышлений. — Вы слушаете? Мне нужен профиль. Его профиль. Вы единственная, кто видит систему там, где остальные видят хаос. Сделайте это. — Да, сэр, — ответила она автоматически. Она вышла из кабинета и направилась в свой отдел, но вместо того чтобы сесть за стол, свернула в пустой коридор, прислонилась к стене и закрыла глаза. Профиль Тёмного Лорда. Она могла бы написать его за час. Не потому, что у неё были данные — потому что она знала его. Знала его почерк, его запах, его манеру говорить, его улыбку, которая не трогает глаз. Знала, что он narcissist до мозга костей, что он не терпит отказа, что он убивает не потому, что получает удовольствие (хотя и это тоже), а потому, что смерть — это инструмент. Средство для достижения цели, которую никто не понимал, кроме него самого. И она знала, что он одинок. Так же одинок, как и она. Это понимание ударило в самое сердце. Тёмный Лорд, которого боится вся Британия, был одинок. И он искал её — не как аврора, не как союзника, не как шпиона. Как ту, кто поймёт. Как ту, кто не испугается. Как ту, кто будет с ним. — Это безумие, — прошептала она. — Ты больна, Нагайна. Тебе нужен психиатр, а не охота на Тёмного Лорда. Нагайна открыла глаза. Она должна была его остановить. Должна была. Прежде чем он убьёт ещё больше людей. Прежде чем она окончательно потеряет себя. Но как? Как остановить того, кто знает её лучше, чем она сама? Как арестовать того, чьи записки она носит у сердца? Как предать того, кто единственный сказал ей: «Твоя змея — это не проклятие. Это дар»? Она не знала. И это отсутствие ответа убивало её. На следующий день она взяла отгул. Ей дали без проблем, все знали, как она выкладывалась и что заслужила отдых. Впервые за три года. Грег удивлённо поднял бровь, но не спросил — знал, что если Нагайна что-то решила, переубедить её невозможно. Она аппарировала в Литтл-Хэнглтон — маленькую деревушку, которую обходили стороной даже местные жители. Здесь пахло сыростью, запустением и старой, забытой магией, которая въелась в землю так глубоко, что её чувствовали даже маглы, называя это место «плохим». Нагайна шла по грязной дороге, петляющей между холмами, пока не увидела церковь — старую, полуразрушенную, с покосившимися надгробиями. Кладбище Литтл-Хэнглтона. Место, где, по официальным данным, были похоронены Томас и Меропа Реддл — родители человека, которого она искала. Она не знала, зачем пришла сюда. Может быть, чтобы почтить их память. Может быть, чтобы попросить прощения за то, что их сын стал чудовищем. Может быть, чтобы понять, откуда берутся такие, как он. Нагайна нашла надгробия в дальнем углу — два серых камня, поросших мхом, с именами, которые почти стёрлись временем. Она встала перед ними, не обращая внимания на грязь, и закрыла глаза. — Простите, — прошептала она. — Я не смогла его остановить. Я не смогла… ничего. Ветер шевелил её волосы, пахло дождём и приближающейся грозой. Где-то вдалеке каркнул ворон. Слишком похоже на атмосферу ожидания чего-то значительного. В ее случае — ужасного. — И не надо его останавливать, — раздался голос за её спиной. Нагайна не обернулась. Она узнала о его присутствии раньше, чем он заговорил. Сандал. Старая бумага. Кровь. Запах, который она чувствовала даже сквозь дождь и ветер. — Здравствуйте, Нагайна, — сказал Том Реддл, и в его голосе не было ни издевки, ни игры. Только спокойная, уверенная сила. — Рад увидеться без масок. Она медленно повернулась к нему. Он стоял в пяти шагах — без оборотного зелья, без чужой личины. Том Реддл, каким она его представляла: молодой (или вечно молодой?), с резкими чертами лица, тёмными волосами и глазами, в которых плескалась бездна. Он был красив. Опасен. И абсолютно реален. — Зачем вы здесь? — спросила она, и её голос не дрожал. Скорее, выдавал неприязнь. — Зачем вы пришли на могилы людей, которых убили? — Я их не убивал, — спокойно ответил он. — Отца — да. Но мать умерла при родах. Меня тут нет, Нагайна. Я пришёл сюда не для них. Он сделал шаг вперёд. Она не отступила. — Я пришёл для вас, — сказал он. — Вы искали меня. Неофициально. Для себя. Вы приходили на места преступлений, зная, что я там был. Вы читали мои записки, зная, что они от меня. Вы хранили их, хотя должны были сдать. И сегодня вы пришли сюда, потому что хотите понять. Не меня — себя. И я дам вам этот шанс. Он протянул руку — ту самую, которую она не пожала в «Трёх мётлах». — Без масок, Нагайна. Обещаю. Она смотрела на его руку, потом в его глаза. Внутри неё змея вытянулась во всю длину, замерла, и — впервые за долгое время — зашипела: «Да». Нагайна медленно, очень медленно протянула свою руку. Их пальцы встретились. — Один разговор, — сказала она. — Один. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которая не трогает глаза, но заставляет сердце биться чаще. — Договорились, — сказал он. — Но предупреждаю: после этого разговора вы не захотите меня арестовывать. — Почему вы так уверены? — спросила она. — Потому что, — он сжал её пальцы чуть сильнее, и его кожа была тёплой — такой тёплой, что Нагайна почувствовала, как её змея млеет от этого прикосновения, — вы впервые за долгое время чувствуете себя живой. И я единственный, кто может дать вам это чувство навсегда. Над кладбищем Литтл-Хэнглтона собиралась гроза. Первые капли дождя упали на их сплетённые руки, но ни один из них не пошевелился. Охота закончилась. Начиналось нечто новое. И Нагайна пока не знала, спасёт это её или погубит.