Змеиное логово

Несколько дней прошли в тишине и тепле — в той особенной тишине, которая бывает только в старых домах, где стены помнят голоса и шепоты, где время течёт иначе, словно сквозь густой янтарь, сразу запечатляясь во времени. Нагайна почти не выходила из убежища — только когда Том приглашал её пройтись по заснеженным улицам, укутанным в белое молчание, или когда она сама чувствовала необходимость увидеть небо, не затянутое магией и тенями. В такие моменты она куталась в едва ли согревающую её шаль, рассматривала точно бы тлеющее окружение её новой обители. И делала выводы, которыми не с кем было поделиться. Но большую часть времени она проводила в этой комнате, где горел камин, где пахло сандалом и старыми книгами, где время текло иначе, чем то, к чему она привыкла — медленно, вязко, словно мёд, который капризно не хотел стекать с ложки. Она привыкла к его присутствию. Привыкла к Тому. К тому, как он входил в комнату без стука, но всегда с лёгкой улыбкой, которая делала его лицо почти мальчишеским. Однако она отчётливо понимала, что он не выглядит больше так, как при их первой полноценной встрече. Неясным для неё образом он умудрялся менять свой облик на прежний, почему она и не представляла, насколько глубоким было влияние крестражей на его внешность и внутренний мир. Привыкала она и к тому, как он ставил перед ней чашку чая, которую она не просила, но которая всегда была именно такой, как она любила — с мятой и каплей мёда. К тому, как он садился напротив и смотрел на неё так, будто она была единственным, что имело значение в этом мире. Будто война, власть, бессмертие — всё это было лишь фоном, а она — главной картиной. И это было странно. Это было неправильно. Но это было — и она не могла отрицать, что это согревало её, как огонь в камине, как тепло, которое она искала так долго. Он не торопил её. Он не задавал вопросов о том, что она чувствует, о том, что она планирует, о том, зачем она здесь. Он не требовал ответов. Он просто был рядом, и это было самым удивительным — и самым опасным. О, всё, что касалось Тома Реддла было прямым синонимом опасности. Потому что она знала, что это не может длиться вечно. Что рано или поздно маски упадут, и она должна будет сделать выбор. Или даже просто повторить уже сделанный. Но пока, в этой тёплой комнате, в этом коконе из света и тишины, она позволяла себе просто быть. Она думала о том, что он делал. О войне, которая бушевала за стенами этого убежища, о криках, которые она не слышала, но знала, что они есть. О людях, которые умирали, пока она сидела здесь, в тепле и безопасности, и чувствовала себя почти счастливой. О том, что она должна была собирать информацию, а не наслаждаться его обществом. Но когда он смотрел на неё — с той тёплой, почти мальчишеской улыбкой, в которой не было ни тени тьмы, — она забывала обо всём. И это пугало её больше всего. Это пугало её до дрожи, до холодного пота на ладонях, до того, что она не могла спать по ночам, думая о том, что она делает. И, несмотря на захлёстывающее чувство вины, Нагайна сама разрешала себе эти слабости и моменты странного, искажённого света во тьме, которую даже слепой не мог бы не заметить.

***

В один из дней она сидела в своей комнате, глядя на огонь в камине, и слушала, как пламя шепчет свои древние истории. Огонь танцевал, отбрасывая на стены причудливые тени, которые двигались в такт её дыханию, и она чувствовала, как её мысли успокаиваются, как её сердце бьётся ровнее. Она почти задремала, когда в дверь тихо постучали. Она подняла голову и увидела одного из пожирателей — согнувшегося, почтительного, с глазами, которые смотрели в пол, будто он боялся поднять взгляд. Он не вошёл, только наклонил голову, и его голос был тихим, почти беззвучным, как шёпот ветра в щелях. Она не помнила его имени и не так часто видела в обществе Тома, но, судя по тому, что этого Пожирателя отправили за ней, ему доверяли. — Господин ждёт вас, — сказал он буднично. — В своём кабинете. Он сказал, что вы знаете, где это. Он сказал, что хочет вас видеть. Что это крайне важно. Она кивнула, не тратя лишних слов на ответ, и он исчез, оставив её одну. Нагайна посидела несколько минут, глядя на огонь, прежде чем подняться. Она не знала, почему он позвал её. Он никогда не звал её к себе. Он всегда приходил к ней сам, всегда был там, где она могла его найти. Но сегодня он ждал её. И это было странным. И это было волнующим. Однако почему-то внутри не было и песчинки тревоги на тему раскрытия её планов и шпионажа. Пусть её змея довольно долго молчала, хорошее чутьё оставалось и не притупилось. Кабинет Тома был в конце длинного коридора — комната, которую она видела мельком, но никогда не входила, без надобности было. Он всегда приходил к ней, и она позволяла себе думать, что это была его дань уважения, его способ показать, что она для него важна, что стоит на пьедестале выше, чем его замыслы и подготовка к самым важным броскам. Но сегодня всё было иначе. Она шла по коридору, и её шаги отдавались эхом в тишине, и она чувствовала, как её сердце бьётся быстрее. Она открыла дверь и вошла тихо, осторожно, но не подобно вору. Кабинет был большим, залитым золотистым светом свечей, которые стояли на столе и на каминной полке, мерцая в тишине, как звёзды. Стены были обиты тёмным деревом, которое, казалось, блестело в свете огня, и на них висели карты, схемы, старые гравюры, которые рассказывали о древних временах, о забытых королевствах, о магии, которая была сильнее смерти. На столе лежали бумаги, пергаменты, несколько книг — он кропотливо работал до того, как она вошла, и она видела, как его пальцы всё ещё сжимают перо, как чернила высыхают на бумаге. Он поднял голову, когда она переступила порог, и его лицо осветилось той же тёплой улыбкой, которая была всегда приготовлена только для неё. В его глазах не было ни тени раздражения, ни усталости — только свет, только она. — Нагайна, — сказал он, вставая из-за стола и подходя к ней. Его движения были плавными, грациозными, как у хищника, который не спешит. Знает, что время — его спутник и сообщение. — Ты пришла. Я не хотел тебя беспокоить, но я должен был кое-что сказать тебе. Она посмотрела на него, чувствуя, как внутри неё всё сжимается. Он выглядел серьёзным, но в его глазах была та же теплота, которая согревала её всё это время. Было странно, что он может быть таким, а в следующий миг отдавать убийственный приказ. Он подошёл ближе, и она почувствовала его запах — сандал, старая бумага, что-то тёплое и успокаивающее. Забивший её нос до предела, выученный наизусть запах. Том протянул руку и коснулся её руки, и она почувствовала, как его пальцы сжимают её ладонь, как его тепло передаётся ей. Даже в спешке он находил минуту для поцелуя или подобного прикосновения. Нагайна не думала, что он походит на кинестетика, но все равно это имело для него особое значение. Он провёл её к креслу у камина и помог сесть — с той же осторожной нежностью, с которой он делал всё, что касалось её. Он сел напротив, и его глаза не отрывались от её лица. — Я хотел поговорить с тобой о том, что я заметил, — начал он, и его голос был тихим, почти осторожным, как прикосновение к хрупкой вещи. Иногда по его поведению казалось, что именно такой он Нагайну и считал. Но оба знали, на что она была способна. — И я хочу, чтобы ты знала: я не осуждаю тебя. Я просто хочу понять. Она смотрела на него, чувствуя, как внутри неё всё замирает. Ей стало ужасно любопытно, что же его заставило начать этот разговор и в чем он видел проблему. — Я наблюдал за тобой, — продолжал он, и его голос был ровным. Производило впечатление, что он держит все под контролем и предложит помощь, если в оной будет необходимость. — Не как… не как враг. Я просто хочу убедиться, что ты в порядке. И я заметил, что ты не превращаешься в змею, Наг. Она замерла, чувствуя, как её сердце пропускает удар. Она не думала об этом. Она не позволяла себе думать об этом. Её змея была частью её, частью, которую она пыталась забыть, которую она пыталась спрятать, которую она пыталась похоронить глубоко внутри, чтобы она не напоминала ей о том, кем она была. Как и о том, что между ней и Томом есть некое особое притяжение. И она не знала, что он следит ещё и за этим. — Я не понимаю, — отозвалась она, и её голос был тихим, почти хриплым. Будто бы после надлома. — Что ты имеешь в виду? Почему это так важно для тебя? Он наклонился вперёд, и его глаза встретились с её глазами. Его взгляд был тёплым, почти гипнотическим, и она чувствовала, как он проникает в неё, как он видит всё, что она пытается скрыть. Но в мысли её он не лез. Будто бы так давал понять, что он все ещё знает, где проходят границы. — Потому что змея — это часть тебя, Нагайна, — сказал он, и его голос был вкрадчивым и до ужасного убедительным. — Не та часть, которую нужно прятать. Та, которую нужно принять. Она — твоя суть. Она — твоя свобода. И я боюсь, что если ты не дашь ей выйти, если ты продолжишь прятать её, ты потеряешь эту связь. Навсегда. Она смотрела на него, чувствуя, как внутри неё что-то сжимается, стягивается в узел. Он говорил так, будто понимал её лучше, чем она сама. Он говорил так, будто знал, что она пытается убежать от себя, что она пытается забыть, кто она есть. — Я не знаю, — ответила она, и её голос дрожал, как струна, готовая лопнуть. Но что-то от этого удержало. — Я не знаю, хочу ли я снова становиться змеёй. Слишком многое изменилось. Я изменилась. Я уже не та, кем была. Он кивнул, не настаивая. Он просто смотрел на неё, и в его глазах была та же нежность, которая была только для неё. — Я не буду тебя торопить, — заверил ее он. И от Тома это было сродни признанию в любви. — Я просто хочу, чтобы ты знала: ты не одна. И когда ты будешь готова — я буду рядом. И когда ты решишь, что хочешь попробовать — я буду ждать. Сколько потребуется. И помогу. Она ничего не обещала ему. Она просто сидела в кресле, глядя на огонь, и чувствовала, как его слова проникают в её душу, как они оседают там, в самой глубине. Она не знала, что делать. Она не знала, что правильно. Но она знала, что этот разговор заставил её задуматься о том, что она уже похоронила внутри. И мысли о том, как она может сорваться, если станет змеёй снова, летали по её голове подобно малышкам колибри.

***

Она вернулась в свою комнату некоторое время спустя, до этого просидел в раздумьях, пока Том что-то усердно изучал, иногда бросая на неё свой пронзительный взгляд. Чувствовалось, как его слова застревают в её голове. Они кружились там, как листья на ветру, как снежинки, которые падают в темноту, и она не могла их остановить. Она села на кровать, обхватив ноги руками, и позволила себе думать. Она думала о змее. О той части себя, которую она пыталась забыть. О той части, которая была её настоящей, её свободной, её дикой альтернативой. Она думала о том, как она превращалась в змею, когда была одна, когда никто не видел, когда она могла быть собой. О том, как чешуя становилась заменой её кожи, как мир становился другим — ярче, острее, реальнее. И она думала о том, что она потеряла эту связь. Что она потеряла себя тогда, когда не позволяла идти на поводу у этого внутреннего зова. Но она также думала о Томе. О том, как он говорил с ней, как он смотрел на неё, как он касался её. О том, что он был прав. О том, что змея — это часть её, и она не может просто отрезать её, как ненужный кусок ткани. Она не может забыть, кто она есть в полной мере. Она закрыла глаза и попыталась почувствовать её. Ту часть себя, которая была скрыта. Она чувствовала тепло, которое разливалось по её телу, но не так, как раньше. Оно было слабее, как шёпот, который она почти не слышала. Как голос, который звал её из далёкой комнаты, из далёкого прошлого. Но она не превратилась. Она не была готова. И она не знала, будет ли когда-нибудь готова. И не обернётся ли это бедой.

***

Дни продолжались. Они текли, как вода, как песок в часах, и Нагайна чувствовала, как время ускользает от неё. Она сидела с Томом в его кабинете, когда он работал над бумагами, и он объяснял ей, что делает, как он планирует, как он видит будущее. Их будущее. Она слушала его голос, который был таким же тёплым, как свет камина, и чувствовала, как его слова проникают в её сознание, сколько бы защита она не ставила. — Свобода — это не хаос, — говорил он, откладывая пергамент и глядя на неё с той же тёплой улыбкой во время небольшой перепалки между ними. Разумеется, без повышенных тонов и битья посуды. — Это порядок. Но порядок, который создаётся не страхом, а пониманием. Я хочу создать мир, в котором каждый будет на своём месте. В котором те, кто силён, будут защищать слабых. В котором магия не будет скрываться, а будет течь свободно, как река. Она слушала его, чувствуя, как его слова проникают в её сознание, как они оседают там, в самой глубине. Они были красивыми. Они были убедительными. Они были такими, каким она хотела бы верить, будь чуть менее посвященной. Но она знала, что за ними скрывается кровь. Что его мир строится на костях. И это знание разрывало её на части. — Ты говоришь как мечтатель, — заключила она однажды вечером, когда они сидели у камина, и огонь танцевал в его глазах. — Как тот, кто верит, что может изменить мир. Перевернуть обычный ход вещей. Он улыбнулся, и в его улыбке была та же нежность, которая согревала её всё это время. Его глаза блестели в свете огня, и она видела в них отражение пламени, которое танцевало в их глубине. — Я не мечтатель, Нагайна, — сказал он, наклоняясь ближе. В последнее время он все чаще забывал я в ней, вдыхая запах волос или поглаживая плечо, целуя шею или слушая её речи. — Я — тот, кто знает, что мир можно изменить. И я хочу, чтобы ты была рядом, когда это произойдёт. Чтобы ты видела, как он становится лучше. Чтобы ты знала, что ты была лучшей частью этого. Она не ответила. Она просто смотрела на него, чувствуя, как внутри неё что-то тает. Она знала, что это неправильно. Она знала, что это опасно. Но она также знала, что он был гениален в своём безумии. И это притягивало её сильнее, чем она хотела признать. Его ум был острым, как лезвие, его планы были сложными, как паутина, и она не могла не восхищаться этим. Даже когда знала, что это разрушит её.

***

Она также замечала, что Пожиратели стали реже приходить. Что планы срывались. Что Том уделял ей всё больше времени, и она видела, как пагубно это сказывается на его делах. Она слышала, как он говорит кому-то, кого она не могла видеть, по каминной сети: «Я не могу сейчас, позже. Это подождёт». Она подмечала с внимательностью аврора, как его помощники нервно переглядываются, как они ждут его решений, которые не приходят. И она знала, что это был её успех. Она отвлекала его. Она замедляла его. Она была его слабостью, и она использовала это. Но она также знала, что это не может длиться вечно. Что рано или поздно он заметит, что она не просто наслаждается его обществом. Что она собирает информацию. Что она ждёт момента, чтобы уйти, чтобы вернуться к тем, кто ждёт её, чтобы сказать им, что она узнала. Она сидела в своей комнате, глядя на огонь, и думала о том, что будет дальше. Она думала о змее, которая спала внутри неё. Она думала о Томе, который был таким нежным и таким опасным одновременно. Она думала о том, что не знает, что правильно. И что это незнание было самым страшным. Она закрыла глаза и позволила себе просто дышать. Вдыхать запах дыма, выдыхать страх. Вдыхать тишину, выдыхать надежду. И в этой тишине она чувствовала, как её жизнь висит на в олоске. Как её сердце бьётся в такт с его. Как она падает в пропасть, из которой нет возврата. Том прошептал ей нежно, что проведёт ещё немного времени с ней, прежде чем вернуться к насущным проблемам. Нагайна, которую он чаще звал просто Наг (а она и не возражала), привлекла его чуть ближе, почти принуждая обхватить одной рукой её за плечи. Его это порадовало, как можно заключить по тому, как он хмыкнул. Даже будучи прижат ой к нему спиной, Нагайна знала, что он ухмыляется. И не представляла, как ей отказаться от этой идиллии, передавая весь собранный компромат. И она подумает об этом завтра.