За минуту до рассвета

       Это случилось в четверг. Обычный четверг, ничем не примечательный. Солнце светило как обычно, люди спешили по своим делам, город жил своей привычной жизнью. И только для Лололошки этот день стал точкой невозврата.       Джон пришёл домой рано. Впервые за последние месяцы. Лололошка услышал щелчок замка в семь вечера и замер на кухне с ложкой в руке — помешивал суп, который давно уже не готовил для них двоих. Сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто, как перепуганная птица.       «Может быть, всё налаживается», — мелькнула надежда. Глупая, наивная надежда, за которую потом будет стыдно.       Джон прошёл в гостиную, не заглядывая на кухню. Лололошка слышал его шаги — тяжёлые, медленные. Без той лёгкости, которая была раньше. Он выключил плиту, вытер руки и пошёл следом.       Джон стоял у окна, смотрел на закат. Спина прямая, плечи напряжены. Он даже не обернулся, когда Лололошка вошёл. — Ты рано, — сказал Лололошка, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Да. — Хорошо. Я готовил ужин. Твой любимый… — Лололошка. — Джон перебил его. Голос странный — слишком ровный, слишком пустой. — Садись. И только тогда он обернулся.       Лололошка посмотрел в его глаза и понял: всё. Что-то случилось. Что-то непоправимое. Он не мог объяснить, откуда это знание, — просто холод, который раньше жил между ними отдельными трещинами, вдруг стал сплошной стеной.       Они сели друг напротив друга. Джон на диван, Лололошка в кресло. Воздух между ними казался тяжёлым, как свинец. Лололошка заметил, что Джон не смотрит на него — взгляд уходит в сторону, в пол, в окно, куда угодно, только не на него. — Я должен тебе кое-что сказать, — наконец произнёс Джон. Лололошка сжал подлокотники кресла. Пальцы побелели. — Что?       Джон отвёл взгляд. Молчание затянулось. Каждая секунда ощущалась как пощёчина. — Я собираюсь обручиться с Сайрисой.       Мир не остановился. Он взорвался — тихо, беззвучно, на миллион осколков. Лололошка слышал, как в ушах зашумела кровь. Как где-то на кухне тикают часы. Как за окном проехала машина. Мир продолжал жить, хотя для него всё кончилось. — Что?.. — Его голос прозвучал чужим. Словно кто-то другой задал этот вопрос. — Я люблю её, — сказал Джон. Без эмоций. Будто читал отчёт. — Всё серьёзно.       Лололошка смотрел на него и не узнавал. Перед ним сидел не тот Джон, который смеялся над кетчупом. Не тот, который обнимал его на пожарной лестнице. Не тот, который шептал «спокойной ночи» в темноте. Перед ним сидел чужой человек в знакомой оболочке. — А как же мы? — Голос дрожал. Лололошка не мог это контролировать. — Как же эти три года? Джон молчал. Смотрел куда-то мимо. — Что тогда было всё это время?! — Всё изменилось, — ответил Джон тихо. — Нет! — Лололошка вскочил с кресла. Сердце колотилось где-то в горле. — Не может просто так измениться! Мы были семьёй! Я бросил всё ради тебя! Я… я верил тебе! — Лололошка… — Скажи мне, что это шутка! Скажи, что ты пошутил!       Но Джон молчал. Устало закрыл глаза — как человек, который устал от чужой истерики. И это молчание было страшнее любых слов.       Лололошка не знал, кто такая Сайриса. Точнее, он слышал это имя — мельком, в разговорах, в деловых контекстах. Джон упоминал её как партнёра по какому-то проекту. Лололошка не придал значения — мало ли людей вокруг Джона, у него высокая должность, он постоянно с кем-то общается. Как же он был слеп.       Он представил её — сдержанную девушку с серебристыми волосами, которые, наверное, красиво переливаются при свете. Зелёные глаза — холодные или тёплые? Он не знал. Не хотел знать. Она была чужой, но именно ей Джон решил отдать то, что принадлежало Лололошке. Спокойная. Сдержанная. Та, кто не устраивает сцен. Та, кто не плачет по ночам. Та, кто удобна. Лололошка вдруг понял: он проиграл. Не потому что он хуже. А потому что он другой. Слишком эмоциональный. Слишком любящий. Слишком настоящий.       А Сайриса — удобная. Правильная. Такая, с которой можно строить империю. Такая, которая не будет спрашивать «почему ты так поздно». Такая, которая не заметит холода в глазах, потому что сама такая же.       Лололошка стоял посередине гостиной, и всё плыло перед глазами. Дорогие обои, панорамные окна, хрустальная люстра — вся эта роскошь, в которой он так и не стал своим. — Джон, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Пожалуйста. Не делай этого. Мы можем всё исправить. Я… я буду лучше. Я не буду тебя отвлекать. Я…       Он замолчал. Потому что понял, что умоляет. Умоляет человека, который его больше не любит.       А Джон сидел и смотрел на него. И в его глазах Лололошка прочитал приговор. — Ты ведёшь себя как глупец, — сказал Джон устало. — Сядь. Не унижайся.       Лололошка опустился на пол. Прямо на ковёр. Сил не было ни стоять, ни сидеть в кресле. Он сидел на полу, обхватив колени, и смотрел в одну точку. — Когда? — спросил он глухо. — Что — когда? — Когда ты решил? Когда перестал меня любить? Джон долго молчал. Потом встал. — Это неважно. — Для меня важно! — Лололошка, — Джон остановился у двери в коридор, — я не хочу делать тебе больно. Но так будет лучше для нас обоих. — Для кого лучше? — Лололошка поднял голову. Глаза красные, но слёз всё ещё нет. — Для тебя и Сайрисы? А я? Я — что? — Ты найдёшь кого-то… — Не смей! — Лололошка вскочил. Голос сорвался на крик. — Не смей говорить мне про кого-то другого! Я любил тебя! Я люблю тебя! И ты это знаешь! Джон отвернулся. — Мне жаль. — Тебе жаль? — Лололошка рассмеялся — горько, надрывно. — Тебе жаль? Ты разбиваешь мою жизнь и говоришь «мне жаль»?       Джон не ответил. Он ушёл в коридор, и через минуту Лололошка услышал звук открывающейся входной двери. Он остался один.       В гостинной. В огромной квартире. В городе, который так и не стал родным. В мире, который только что рухнул.       Он стоял посередине комнаты и смотрел на фотографию на стене — они вдвоём, закат, счастливые улыбки. Тогда он верил, что это навсегда. Глупец. Да, именно так.       Вечером Лололошка сидел на кухне. Перед ним стыл суп, который он готовил для них двоих. Он смотрел на тарелки — две, красивые, фарфоровые, купленные Джоном в какой-то поездке. «Для особенных ужинов», — сказал тогда Джон. Особенных.       Одно слово, которое теперь звучало как насмешка.       Лололошка взял телефон. Открыл переписку с Джоном. Листал вверх, вверх, вверх — туда, где сообщения были длинными, тёплыми, живыми. «Спокойной ночи, мой хороший». «Сегодня был ужасный день, но ты мне приснился, и стало легче». «Скучаю. Скорее бы домой».       Потом нашёл момент, когда всё сломалось. Но его не было. Сообщения становились короче постепенно, как затухающий свет. Он закрыл телефон. Положил голову на руки. — Как ты мог? — прошептал он в пустоту. — Как ты мог?       Ответа не было. Только часы тикали на стене, отсчитывая время до того момента, когда его мир перестанет существовать окончательно.       Лололошка не знал, что Сайриса была не просто девушкой. Она была партнёром. Стратегическим. С ней можно было заключить сделку, объединить активы, расширить влияние. Она была спокойной, рассудительной, удобной. Её семья владела тем, что было нужно Джону. Их брак был не просто браком — это был бизнес-план. Но Лололошка этого не знал. И если бы узнал — стало бы легче? Или больнее?       Он думал, что его предали ради любви. А оказалось — ради денег и власти. И это почему-то ранило сильнее.       Ночью Джон не вернулся. Лололошка сидел на подоконнике, смотрел на огни города и чувствовал, как внутри замерзает что-то важное. То, что когда-то умело радоваться, любить, верить. Теперь оно умирало.       А где-то в это время Джон сидел в ресторане с Сайрисой — сдержанной девушкой с серебристыми волосами и зелёными глазами. Она что-то говорила о планах на будущее, о слиянии компаний, о выгодных контрактах. Джон кивал, улыбался, но мысли его были далеко.       Он думал о том, каким было лицо Лололошки, когда он произнёс ту самую фразу. О том, как задрожал его голос. О том, как он опустился на пол, обхватив колени. — Джон? — Сайриса смотрела на него вопросительно. — Ты меня слушаешь? — Да, конечно, — ответил он механически. — Продолжай.       Он выкинул Лололошку из головы. Как ненужную деталь. Как старый чертёж, который больше не пригодится. Но выкинуть из сердца оказалось сложнее. Хотя он ещё не знал этого. Потому что настоящее раскаяние всегда приходит слишком поздно.       Лололошка вернулся на кухню уже за полночь. Убрал тарелки. Вылил суп. Вымыл посуду. Каждое движение давалось с трудом — будто руки налились свинцом.       Потом он достал телефон и написал одно сообщение. «Я тебя не ненавижу. Я просто не понимаю». Отправил. Ответа не было. И не будет.