За минуту до рассвета

      Следующие три дня превратились в один бесконечный серый комок. Лололошка почти не помнил их — так, отдельные кадры, вырванные из контекста. Он сидел на диване, смотрел в стену. Он пытался есть — не получалось. Он пытался спать — сон не шёл. Тело существовало отдельно, автономно, выполняло необходимые функции: дышать, моргать, иногда ходить на кухню за стаканом воды. Но внутри была пустота. Такая огромная, что, казалось, она вот-вот разорвёт его изнутри. Джон не появлялся. Не звонил. Не писал.       Лололошка проверял телефон каждые пять минут, словно это могло что-то изменить. Экран загорался — и снова гас. Ни одного уведомления. Ни одного сообщения. Тишина. Полная, абсолютная, как в склепе. На третий день он не выдержал. Написал сам. «Мы можем поговорить? Пожалуйста». Ответ пришёл через два часа. «Вечером заеду. Недолго».       Лололошка прочитал это сообщение раз десять. «Недолго». Будто он — пункт в расписании. Будто встреча с ним — галочка в списке дел. Заеду. Недолго.       Он ждал. Смотрел, как солнце ползёт по небу. Как тени удлиняются. Как за окном зажигаются первые фонари. Он принял душ — не потому что хотел, а потому что не хотел выглядеть жалким. Переоделся. Даже попытался причесаться, но руки дрожали, и он просто провёл ладонью по волосам, оставив как есть.       Джон приехал в десять. Лололошка услышал звук ключа в замке — и сердце пропустило удар. Как тогда. Как всегда, когда Джон переступал порог. Но радости не было. Только тянущая боль в груди.       Джон вошёл в гостиную. Всё такой же — прямой, собранный, в идеально выглаженной рубашке. Галстук завязан безупречным узлом. Волосы уложены. Пахло от него всё тем же — холодным парфюмом, дорогими сигаретами, конференц-залами. Чужим. — Привет, — сказал Джон. Буднично. Словно зашёл узнать, не забыл ли зонт. — Привет, — ответил Лололошка.       Они стояли друг напротив друга. Между ними — пропасть в три дня и три года, которые больше ничего не значат. — Ты хотел поговорить, — сказал Джон. Не вопрос. Констатация факта. — Да.— Лололошка сел на диван. Джон остался стоять — у окна, скрестив руки на груди. Поза защитная. Поза человека, который не хочет здесь находиться. — Джон, — начал Лололошка. Голос дрожал, сколько он ни пытался это скрыть. — Пожалуйста. Объясни. Я должен понять. Мы были вместе три года. Три года, Джон! Ты не можешь просто взять и… — Могу, — перебил Джон спокойно. — И уже взял. Лололошка сглотнул. Комок в горле мешал дышать. — Почему? Что я сделал не так? Я… я пытался быть хорошим. Я старался… — Дело не в тебе. — Тогда в ком? В чём? Объясни! Джон вздохнул — тяжело, как от безнадёжной работы надоедливого клиента. — Лололошка, не усложняй. Всё уже решено. Я делаю предложение Сайрисе на следующей неделе. Свадьба через месяц. Слова падали как камни. Каждый — в грудь. Каждый — с глухим ударом.       Лололошка почувствовал, как пол уходит из-под ног. Нет, он сидел на диване. Но ощущение было такое, будто он падает. Летит вниз, а дна нет. — Ты серьёзно? — прошептал он. — Ты… ты женишься на ней? Через месяц? — Да. — А я? Что мне делать? Джон пожал плечами. — Вернёшься в свою квартиру. Снимешь что-нибудь. Ты взрослый человек. — В свою квартиру… — Лололошка повторил, будто не понимая смысла. — Джон, у меня нет квартиры. Я продал её, когда переезжал к тебе. Ты же знаешь. Ты сам предлагал. — Значит, снимешь новую. — Джон говорил ровно, безэмоционально. Будто обсуждал, в какой супермаркет заехать за продуктами. — Я помогу с деньгами первое время. — Поможешь с деньгами? — Лололошка вскинул голову. Глаза защипало. — Ты меня выгоняешь. И предлагаешь деньги. Как… Он не договорил. Слова застряли в горле. — Как отступные, — закончил за него Джон. — Если хочешь так это называть. Я не хочу, чтобы ты остался на улице. Это всё. Лололошка смотрел на него. На красивого, холодного, чужого человека. И не узнавал. — Джон, — сказал он тихо. Почти шёпотом. — Я люблю тебя. Я… я не могу просто перестать. Дай мне шанс. Пожалуйста. Я всё исправлю. Что угодно. Я буду… — Хватит. — Голос Джона стал резче. — Не надо. Не унижайся. — Я не унижаюсь! Я борюсь! За нас! — Нас больше нет. — Джон повернулся к окну, будто не мог больше смотреть на него. — Всё кончено. Смирись. Смирись. Слово ударило больнее пощёчины. Смирись с тем, что тебя больше не любят. Смирись с тем, что три года вычеркнуты. Смирись с тем, что ты лишний.       Лололошка встал. Ноги дрожали. Он шагнул к Джону, протянул руку — просто коснуться, просто почувствовать, что он настоящий, что это не страшный сон. — Не трогай, — сказал Джон, отступив на шаг. И в этом отступлении было всё. Всё, что можно выразить без слов. Лололошка убрал руку. Она повисла плетью. — Ты больше не любишь меня? — спросил он. Просто. Прямо. Джон промолчал. — Я спрашиваю, — голос дрогнул, — ты меня больше не любишь? — Лололошка… — Ответь! — Любовь прошла, — сказал Джон. И добавил, будто оправдываясь: — Это бывает. Никто не виноват. Любовь прошла. Четыре слова. Четыре пули. Каждая попала в цель.       Лололошка опустился обратно на диван. Руки безвольно лежали на коленях. Он смотрел в одну точку — на узор ковра, который они вместе выбирали. Джон тогда долго спорил: «Этот слишком пёстрый». А Лололошка смеялся: «Наоборот, в самый раз». Они купили тот, который выбрал Лололошка. Шутка. Теперь ковёр казался насмешкой. — Я не могу так просто уйти, — сказал Лололошка глухо. — У меня здесь всё. Мои вещи. Мои чертежи. Моя… жизнь. — Заберёшь вещи, — ответил Джон. Голос ровный, как линия горизонта. — Я даю тебе неделю. — Неделю? — Лололошка поднял голову. В глазах — отчаяние. — Ты выгоняешь меня за неделю? — Две, — поправился Джон, словно делал одолжение. — Через две недели сюда приедет дизайнер интерьеров. Сайриса хочет кое-что поменять. Сайриса хочет.       Он переделывает дом ради неё. Выбрасывает из своей жизни всё, что связано с Лололошкой. Будто тех трёх лет не было вовсе. Будто Лололошка — временный жилец, который задержался дольше положенного. В груди что-то оборвалось. Лопнуло. Как струна, которую перетянули. — Джон, — сказал Лололошка, и его голос был уже не дрожащим — мёртвым. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? Ты ломаешь человека. Меня. — Ты преувеличиваешь, — отмахнулся Джон. — Преувеличиваю? — Лололошка медленно встал. Встал и посмотрел Джону прямо в глаза. — Три года. Я отдал тебе три года. Я оставил ради тебя свой город, свою квартиру, свою работу. Я верил тебе. Я любил тебя. А теперь ты говоришь мне «любовь прошла» и предлагаешь деньги. И это я преувеличиваю? — Ты начинаешь, — Джон сощурился. — Я начинаю?! — Голос сорвался на крик. Лололошка не мог себя остановить — всё, что копилось три дня, все слёзы, которые он не выплакал, вся боль, которую он заглушал тишиной, — всё вырывалось наружу. — Это ты всё начал! Ты перестал замечать меня! Ты перестал разговаривать со мной! Ты приходил домой как в гостиницу! А теперь ты обвиняешь меня в том, что я пытаюсь сохранить то, что ты убил! — Я не убивал… — Убил! — закричал Лололошка. По щекам текли слёзы — он даже не заметил, когда они начались. — Ты убил нашу любовь! Своим равнодушием! Своей холодностью! Своими «посмотрим» и «споки»! А теперь ты женишься на какой-то девушке с серебристыми волосами, потому что она удобная! Потому что она вписывается в твои планы! Потому что с ней ты построишь свою чёртову империю! Джон побледнел. Но не от стыда — от злости. — Не смей говорить о ней. — О ком? О твоей невесте? — Лололошка горько рассмеялся. Сквозь слёзы. — Она хотя бы знает, что ты три года жил с мужчиной? Или ты и это от неё скрыл? — Замолчи. — А что? Боишься, что она передумает? Боишься, что удобная невеста узнает правду? — Я сказал, замолчи! — Джон шагнул вперёд, но остановился. Тишина. Только тяжёлое дыхание и всхлипы.       Лололошка вытер лицо рукавом. Слёзы не прекращались, но он уже не пытался их скрывать. Пусть видит. Пусть запомнит. — Неужели для тебя эти три года ничего не значили? — спросил он. Тихо. Устало. Без крика. Джон резко развернулся. — Хватит! — Его голос прогремел по комнате. В нём была такая сила, что Лололошка невольно вздрогнул. — Хватит! Ты ведёшь себя как… Он хотел сказать «ребёнок». Или «истеричка». Или что-то в этом роде. Но сказал другое. — Ты ведёшь себя как глупец. Слово повисло в воздухе. Тяжёлое. Окончательное. Словно Джон вынес приговор.       Лололошка смотрел на него широко открытыми глазами. Слёзы застыли. Он перестал дышать. В голове — тишина. Только это слово. Глупец.       Для Джона это было сказано в порыве раздражения. Просто слово. Просто эмоция. Он уже через минуту забудет о нём. Для Лололошки это стало всем.       Это стало последним ударом, последней каплей, последним доказательством того, что Джон его больше не уважает. Не ценит. Не видит в нём человека.       Он — глупец. Потому что любил. Потому что верил. Потому что надеялся. Потому что не сдавался, когда нужно было просто встать и уйти. Джон отвернулся. Поправил манжет. Привёл себя в порядок — будто ничего не случилось. — У тебя две недели, — сказал он спокойно. — Потом сменят замки. И вышел. Дверь закрылась. Щелчок замка. Тишина.       Лололошка стоял посреди гостиной. Один. В доме, который обещал стать его домом. Среди вещей, которые они выбирали вместе. На ковре, за который он спорил и победил.       Он медленно опустился на колени. Потом сел на пол, прислонившись спиной к дивану. Голова упала на грудь. Руки безвольно лежали на коленях. Слёз больше не было. Они кончились. Осталась только пустота. И одно слово, которое пульсировало в голове, как заноза. Глупец.       Он повторил его про себя. Потом вслух. Тихо, почти беззвучно. — Глупец.       Глупец, который поверил в любовь. Глупец, который отдал всё. Глупец, который остался ни с чем.       Он сидел на полу и смотрел на дверь, за которой исчез Джон. И думал: «Как ты мог?» Ответа не было. И никогда не будет.