За минуту до рассвета

      Он не помнил, как вышел из дома. Не помнил, как спустился на лифте. Не помнил, как оказался на парковке, где стояла его машина — старенький седан, который он купил на последние сбережения. Ключи сами нашлись в кармане. Дверь сама открылась. Двигатель завёлся с пол-оборота — будто машина тоже знала, что медлить нельзя.       Вечерний город встретил его россыпью огней. Фонари, вывески, фары встречных машин — всё сливалось в одно размытое пятно. Лололошка вёл почти на автомате, не разбирая дороги. Руки на руле, нога на педали, глаза смотрят вперёд, но не видят.       В голове — каша. Обрывки фраз. Джон сказал: «Любовь прошла». Джон сказал: «Ты ведёшь себя как глупец». Глупец. Глупец. Глупец.       Он повторил это слово столько раз, что оно потеряло смысл. Превратилось в звук. Простой, короткий, безжалостный.       Светофоры мигали жёлтым, красным, зелёным — он проезжал их, не замечая. Где-то сзади сигналили. Кто-то кричал. Ему было всё равно.       Он думал о том дне, когда они встретились. О том кафе. О дожде. О стакане кофе, который Джон так неуклюже опрокинул на свой дурацкий клетчатый шарф. Лололошка улыбнулся — и тут же поморщился, потому что улыбка обожгла. Прошлое жгло.       Он думал о первом поцелуе. О том, как Джон долго не решался, а потом просто наклонился и поцеловал — осторожно, неумело, будто боялся сломать. А Лололошка тогда подумал: «Вот оно. Вот моё счастье». Идиот.       Он думал о ночах, когда они лежали в обнимку и смотрели в потолок, болтая о всякой ерунде. О том, как Джон готовил ему завтрак по утрам — просто яичницу, но она казалась вкуснее любого ресторанного блюда. О том, как он сказал «переезжай ко мне», и Лололошка согласился, не раздумывая ни секунды.       Потому что любил. Потому что верил. Потому что думал, что это навсегда. Глупец.       Машина выехала на широкую трассу. Движение здесь было оживлённым даже поздно вечером. Фары встречных машин резали глаза. Лололошка прищурился, но скорость не сбросил.       Перед глазами всплыло лицо Джона. Такое родное, такое любимое. И такое чужое — в тот момент, когда он сказал про помолвку. «Я собираюсь обручиться с Сайрисой». Как будто речь шла о погоде. Как будто эти слова не могли убить. А они убили. Что-то внутри умерло в ту же секунду. Что-то важное. Живое.       Лололошка сжал руль так сильно, что побелели костяшки. Он даже не заметил, что плачет — слёзы текли сами, оставляя мокрые дорожки на щеках. Он не вытирал их. Зачем?       Он представил их свадьбу. Джон в смокинге. Сайриса в белом платье — её серебристые волосы, наверное, красиво блестят в свете софитов. Гости. Цветы. Речи. Поздравления. «Счастливая пара». А где-то в стороне — он. Один. В пустой квартире. С разбитым сердцем.       Лололошка зажмурился на секунду. И когда открыл глаза, понял, что приближается к перекрёстку. Светофор горел красным.       Красный. Цвет его крови, которая сейчас стучала в висках. Цвет боли. Цвет любви, которую убил Джон. Красный.       Лололошка смотрел на него пустым, мёртвым взглядом ,ничего не чувствуя и ничего не желая. Только усталость. Такую глубокую, что она затмила всё — страх, боль, даже отчаяние.       Воспоминания нахлынули с новой силой — как волна, которая накрывает с головой и не даёт дышать. Их первое свидание. Прогулка по набережной. Лололошка замёрз, и Джон отдал ему свой пиджак. Смешной, великоватый, но тёплый — он пах Джоном. Лололошка потом носил его дома, уткнувшись носом в воротник, и улыбался как дурак.       Первое признание. «Я думаю, я тебя люблю». И сердце, которое выпрыгивало из груди. И счастье, такое огромное, что не помещалось в теле.       Первый поцелуй. Дрожащие губы. Джон тогда волновался — заметно, хотя пытался казаться спокойным. А потом улыбнулся и сказал: «Ну вот. Теперь ты мой». И Лололошка поверил. Глупец. Три года. Три года счастья. Три года любви. Три года, которые оказались просто предисловием к боли. «Любовь прошла», — сказал Джон.        А ведь это неправда. Любовь не прошла. Её убили. Равнодушием. Холодом. Тишиной. А потом добили одним словом. Глупец.       Светофор горел красным. Но Лололошка смотрел на него и не видел сигнала. Он видел только кровь. Свою. Которую пролил, пока любил. Которую проливает сейчас. Которую прольёт ещё.       Машины вокруг замерли на перекрёстке. Они ждали зелёного. Они соблюдали правила. Они жили. А Лололошка не хотел больше жить.       Не потому что был слабым. А потому что устал. Устал быть вторым. Устал ждать. Устал надеяться. Устал просыпаться рядом с человеком, который смотрит сквозь него. Устал улыбаться, когда хочется выть. Устал делать вид, что всё нормально, когда внутри — руины.       Иногда хочется просто закрыть глаза и не открывать их больше. Не потому что больно. А потому что незачем.       Никто не ждёт его дома. Никто не обрадуется его возвращению. Никто не спросит «как прошёл день».       Джон — с Сайрисой. А Лололошка — нигде. Ничей. Никому не нужный. Он медленно положил ногу на педаль газа. Двигатель взревел.       Где-то вдалеке сигналила машина — водитель, наверное, заметил, что этот дурак в седане собрался на красный. Но Лололошка не слышал. Или не хотел слышать.       Он смотрел прямо перед собой. На перекрёсток. На светофор, который горел красным. И думал о том, что в любом чертеже есть точка невозврата — линия, за которой конструкцию уже нельзя спасти. Можно только снести и построить заново.       Но что делать, если строить заново — не из чего? Если все силы потрачены на прошлое? Если внутри пусто, как в брошенном доме? Нога нажала сильнее. Машина рванула вперёд.       Сразу — крики. Он услышал их, когда было уже поздно. Чьи-то голоса. Гудок — длинный, предупреждающий. Визг тормозов — чьих-то, не его.       Яркий свет. Очень яркий. Словно солнце решило заглянуть ему в глаза. Лололошка даже не понял, откуда этот свет — фура, автобус, встречная машина. Не важно. Потом был удар.       Страшный. Сокрушительный. Такой, что всё тело пронзила боль — мгновенная, всеобъемлющая, а потом исчезла. Словно кто-то выключил рубильник.       Лололошка почувствовал, как машина кружится — раз, два, три. Стекло разбилось вдребезги. Где-то рядом заскрежетал металл. Мир перевернулся несколько раз, прежде чем затихнуть. А потом — темнота. Полная. Абсолютная. Без единого проблеска. Ни боли. Ни мыслей. Ни воспоминаний. Только тишина.       И где-то очень далеко — звук сирены. Приближающейся. Настойчивой. Словно кто-то не хотел отпускать его так легко. Но Лололошка уже ничего не слышал.       Он лежал в искореженной машине, среди осколков стекла и капель крови, и не дышал. Или дышал. Так редко, так слабо, что жизнь едва теплилась внутри.       На перекрёстке собралась толпа. Кто-то звонил в скорую. Кто-то плакал. Кто-то кричал: «Он специально! Он на красный! Видели? Он специально!»       Водитель фуры — мужчина с седыми висками — стоял на коленях, закрыв лицо руками. Он ничего не мог сделать. Удар был слишком сильным.       А Лололошка улыбался. В темноте. Там, куда ушёл. Он улыбался впервые за много дней.       Не потому, что было смешно. А потому, что наконец-то перестал чувствовать боль.       Ту, которую подарил ему Джон. Ту, которую он носил в себе слишком долго. Ту, которую теперь не выдержало сердце.       Или не сердце. А что-то другое. Что-то, что заставило его нажать на педаль газа, когда светофор горел красным.       Где-то в ночи завыла сирена. Скорая мчалась к перекрёстку, но Лололошка этого уже не знал.       Он был далеко. Там, где нет предательства. Где нет боли. Где нет Джона.       Там, где можно просто закрыть глаза и не открывать их больше. Но жизнь, как назло, цеплялась за него.       Пальцы дёрнулись. Ресницы дрогнули. Грудь поднялась — едва заметно, но поднялась. Он был ещё здесь. Между жизнью и смертью. Между красным светом и темнотой. Между «я люблю тебя» и «ты глупец».        А сирена всё выла. И кто-то держал его за руку — чужая рука, тёплая, живая — и кричал: «Держись! Слышишь? Держись!» Но Лололошка не хотел держаться.        Он хотел уснуть. Навсегда.