Милая наставница

Дни тянулись, и София терпеливо учила Пи. Она учила его говорить с женщинами так, чтобы те чувствовали себя услышанными. Учила уводить разговор от опасных тем и возвращать к нужным, и делать комплименты — не пошлые, а точные, как укол булавки. Она учила молчать, что, пожалуй, было важнее. Потому что женщины приходят не за ответами — они приходят за тем, чтобы их наконец заметили. По-настоящему. Без мыслей о завтрашнем дне, без оценки и без сравнения. Иногда София приглашала Пи под предлогом занятий. Находила повод: «ты неправильно целуешь», «слишком неуверенные прикосновения», «отработаем ещё раз». Она произносила это с серьёзностью, поправляя кружево халата, а Пи кивал и покорно делал всё, что она просила. Он был идеальным учеником — и в этом таилась главная ирония. Он целовал её долго и с безупречной техникой, которую она сама в него вложила. Его губы безошибочно находили её рот, шею, ключицы — с нужной силой и в нужный момент. И каждый раз, когда его прохладные губы касались её кожи, по телу девушки пробегала дрожь желания, она зажмуривалась и позволяла себе провалиться в ощущения — без контроля и без команд. Ей нравилась безупречность марионетки, и её пугала и пьянила мысль, что он никогда не ошибётся, не споткнётся и не дрогнет. Его руки скользили по её телу — по плечам, груди, бёдрам. Холодный металл механической руки контрастировал с жаром её кожи, и этот контраст сводил её с ума. Она чувствовала, как его пальцы находят самые чувствительные места, как задерживаются на них. И ей это нравилось. Всё. Каждое движение. Каждое касание. Она закусывала губу, чтобы не застонать слишком громко, и иногда вопреки собственным правилам шептала: «Продолжай… Не останавливайся…». Пи выполнял безупречно. И от этого контраста — его спокойствия и её нарастающего жара — она теряла голову. Между ними не было настоящей близости. София останавливалась на грани, отворачивалась, поправляла халат и произносила заученное: «Продолжим завтра». Пи уходил — молча, без единого вопроса. А она оставалась одна, с дрожащими руками, с телом, которое всё ещё помнило его прикосновения и требовало продолжения. Она убеждала себя, что близость с марионеткой противоестественна, что переступить эту грань — значит потерять себя, что он всего лишь механизм, созданный для утешения чужих женщин. Но на самом деле она боялась. Боялась, что если позволит себе сделать это, то уже не сможет остановиться. Что влюбится по-настоящему в кусок металла. Она боялась, что Пи станет для неё всем, а она для него навсегда останется лишь наставницей.

***

Пи приступил к работе. Он пропадал в номерах отеля «Крат» — роскошных, с тяжёлыми портьерами, хрустальными люстрами и широкими кроватями под балдахинами. Женщины приходили одна за другой — богатые, знатные, одинокие и уставшие. Они платили бешеные деньги, и Пи давал им то, чего они жаждали. Слухи разнеслись быстро. Но имя марионетки произносили шёпотом — не из страха, а потому что оно стало слишком драгоценным для громких слов. Как название запретной книги, как пароль в закрытый клуб, куда без приглашения не войти. Женщины возвращались снова и снова, платили вдвойне и втройне, оставляли подарки — Пи складывал их в ящик комода и никогда не доставал. Они писали письма, надушенные, с сердечками и признаниями в вечной любви. Он читал и отправлял в тот же ящик. — Он смотрит так, будто ты — единственная, — говорила одна. — А потом забывает через секунду после того, как ты выходишь за дверь, — добавляла другая. — И от этого хочется вернуться. Доказать ему, что ты — не какая-то там… — Он спит с Софией, — шептали на каждом углу. — С кем? — Ну, та с лазурными волосами. Она его наставница. Или любовница. Или и то, и другое. — Тише… София все слышала, но не ревновала, или делала вид. — Твоя репутация работает на тебя, — сказала она однажды утром, когда Пи вернулся после очередной ночи. — Женщины хотят того, чего нельзя получить. А тебя нельзя получить. Ты — не человек. Ты — мечта. Сказка. Тайна, которую невозможно разгадать до конца. От него пахло чужими духами — сладкими, цветочными, терпкими, будто смешались несколько ароматов. София поморщилась — едва заметно, почти неуловимо. — В душ, — приказала она ледяным тоном. — И переоденься. Пи кивнул и скрылся в ванной. София осталась одна. Она не ревновала, у неё не было на это права. Он — марионетка, она — наставница. Между ними ничего нет, только учебные сеансы, только отработка навыков. Но когда она представляла его руки на чужих телах, его губы на чужих губах — внутри всё переворачивалось. София сжимала кулаки, впивалась ногтями в ладони и твердила себе, как заклинание: «Он механизм. Он не чувствует. Это не имеет значения». Но в глубине души жила колючая мысль: имеет. Огромное, пугающее значение, которое она не решалась признать даже самой себе.

***

Номер 413 в отеле «Крат» был убежищем Софии. Местом, куда она могла прийти, когда уставала быть феей с лазурными волосами, идеальной и недоступной. Но сегодня даже это убежище не приносило покоя. София вылезла из ванны несколько минут назад и сидела на кушетке в углу ванной комнаты, закутавшись в большое полотенце. Влажные волосы тяжёлыми прядями падали на плечи, оставляя мокрые следы на махровой ткани. Капли воды стекали по лбу, шее, ключицам. София поджала под себя ноги и пила прямо из бутылки. Красное вино обжигало горло и разливалось в груди тем теплом, которого она так отчаянно искала. Рядом на мраморном столике лежал любовный роман — дешёвый, с потрёпанной обложкой, купленный у букиниста на углу. София отложила его, когда поняла, что больше не выносит чтения о героине, страдающей по мужчине, который её не замечает. Девушка сделала ещё один долгий глоток и отставила бутылку. Голова кружилась, мысли путались. София позвонила в колокольчик, и когда в ванную зашла механическая горничная — автоматон из полированной латуни и фарфора, София протянула ей конверт и ключ от номера. — Передай это Пи. Он в отеле. Найди его и отдай. Горничная бесшумно выскользнула за дверь. София откинулась на спинку кушетки и закрыла глаза. Она не знала, сколько прошло времени, — только чувствовала, как мысли становятся мягкими и тягучими, как исчезают границы между правильным и неправильным. Когда она услышала шаги, то сразу поняла, кто это. Открыла глаза. Пи уже перешагнул порог ванной комнаты. — Ты позвала, — произнес он. — Я пришёл. София улыбнулась — пьяно, развязно, без тени привычной сдержанности. Она сидела на кушетке, в одном полотенце, с влажными волосами, прилипшими к плечам. Её глаза блестели от вина и желания, и она не пыталась это скрыть. — Иди сюда, марионетка, — она поманила пальцем. — Хочу тебя поцеловать. Пи подошёл и опустился на колени перед кушеткой. София почувствовала его присутствие — холодное, механическое. Но когда он приблизился к ней, когда его губы коснулись её губ, она забыла обо всём. Поцелуй был страстным, глубоким, с наклоном головы, с паузами, с игрой — таким, как она учила. Он целовал так, будто знал её тело лучше, чем она сама. Его язык скользнул в её рот настойчиво и требовательно, и София застонала. Она чувствовала, как ладонь Пи скользнула по её шее, спускаясь ниже. Прикосновение к плечу — полотенце чуть сползло, открывая влажную кожу. Пальцы сжали грудь — мягко, но уверенно, с той идеальной силой, которую она сама ему показала. София выдохнула резче, откинула голову, прикрыла глаза и позволила себе просто чувствовать — без контроля, без команд и наслаждаться. — Не останавливайся. — шептала она. — Да. Вот так… Его руки скользили по груди, животу, бёдрам, гладили спину, спускались ниже, сжимали ягодицы, возвращались к груди — каждое движение выверенное, запомненное. София чувствовала, как её тело откликается на эти жаркие ласки, как кожа покрывается мурашками, как дыхание сбивается, становясь всё более частым и прерывистым. Она была возбуждена — так сильно, что это почти причиняло боль. Но вдруг она остановила Пи. Взяла его руки в свои и отстранилась. Глаза ее блестели — пьяные, дерзкие. — Теперь — ложись, — приказала, указывая на кушетку. — На спину. Пи лёг на кушетку, вытянувшись во весь рост. Его сюртук цвета полночного синего был влажным, прилип к телу, подчёркивая широкие плечи и идеальные пропорции фигуры. Тёмные волосы упали на лоб, длинные ресницы дрожали, на губах застыла полуусмешка. София взобралась на него. Полотенце упало на пол, но она не обращала на это внимания. Её тело было влажным, горячим, каждая клетка дрожала от возбуждения. Она смотрела на марионетку — на его лицо, на его веснушки, на его приоткрытые губы. На его механическую руку, лежащую вдоль тела, поблёскивающую в полумраке свечей. — Ты такой красивый, — прошептала София, и голос её дрожал от желания и вина. — Такой красивый, что это нечестно. Ее рука легла на шею Пи. Сжала — не сильно, но достаточно, чтобы ощутить под пальцами холодную кожу и ровный пульс эрго. Пи смотрел снизу вверх с непроницаемым лицом — ни страха, ни боли, только та самая полуусмешка, которую она так любила и ненавидела одновременно. — Тебе ведь всё равно, правда? — голос Софии дрогнул от горечи. — Я могу сжимать твоё горло, делать что угодно, но тебе всё равно. Ты ничего не чувствуешь. — Я чувствую тебя, — ответил Пи. — Как ты дрожишь, твой жар. Мне нравится. София усмехнулась горько и пьяно: — Ты лжёшь. Ты не можешь чувствовать. Ты — механизм. — Тогда почему ты позвала меня? — спросил Пи. — Если я просто механизм — почему не позвала человека? София открыла рот, но не нашла слов. Он был прав. Она могла позвать любого из мужчин, толпящихся внизу, в баре, — и они бы сделали всё за один её взгляд. Но она позвала марионетку. Того, кто не дышал, не чувствовал боли, не умел любить — Молчи, — прошептала она, сжимая его горло сильнее. Её свободная рука скользнула вниз, к его поясу. Пальцы нащупали пуговицы брюк, и она начала расстёгивать их — нервно, торопливо, с отчаянным нетерпением. Она хотела этого. Окончательно, безвозвратно, уничтожив последнюю грань между ними. Пальцы дрожали. Возбуждение пульсировало в висках, заглушая голос разума. Но в самый последний миг, когда ткань уже разошлась почти полностью, София вдруг остановилась. Замерла, словно наткнулась на невидимую стену. Она посмотрела на свои пальцы, все ещё сжимающие пуговицы, на обнажённую полоску кожи, на лицо Пи — спокойное, ждущее, без тени смущения или желания. И в нём, в этом лице, было только терпеливое ожидание команды. Только готовность выполнить. София отдёрнула руку, как от огня. Нет, не сейчас. Не так. Вместо этого её бёдра стиснули его бёдра, тело прижалось к нему, просто прижалась без проникновения. София двигалась быстро, ритмично, чувствуя, как руки Пи снова скользят по ее телу — груди, животу, бёдрам, спине. Он сжимал, гладил, дразнил — механически безупречно, и каждая волна удовольствия разливалась по телу, заставляя стонать всё громче. — Да, — прошептала она, запрокидывая голову. — Да, Именно так. Не останавливайся. Она двигалась всё быстрее, жёстче. Трение о ткань становилось невыносимым, сладким, почти болезненным. Внутри нарастало напряжение — тягучее, горячее, неизбежное. София выгнулась, запрокинув голову, пальцы судорожно сжались вокруг его горла, и она закричала — не сдерживаясь, не думая. Её тело дрожало от волн удовольствия. Она чувствовала, как руки Пи гладят её спину, успокаивая, поддерживая. Она чувствовала его взгляд — тёплый, глубокий, полный странной нежности, которую она не могла объяснить. София медленно опустилась, уткнувшись лицом в его плечо. Дыхание сбилось, сердце колотилось. Она всё ещё держала его за горло, но пальцы ослабли, и грубость превратилась в трепетную ласку. Когда последняя дрожь улеглась, дыхание выровнялось, удовольствие угасло, оставляя пустоту — София открыла глаза. Посмотрела на Пи. И что-то внутри перевернулось. — Уходи, — сказала она чужим, безжизненным голосом. Пи замер: — София? — Я сказала: уходи. Она отстранилась, слезла с кушетки и завернулась в полотенце. Пальцы дрожали. Она встала спиной к нему, глядя в панорамное окно на огни Крата, чувствуя, как лицо горит — то ли от вина, то ли от стыда. Пи поднялся. Медленно, бесшумно. Сюртук был влажным и измятым, но он не обратил внимания. Посмотрел на её спину, дрожащие плечи, сжатые кулаки. — София, — тихо произнес он. — Я сделал что-то не так? — Оставь меня, — в голосе послышалась мольба. — Пожалуйста. Пи постоял мгновение, развернулся и направился к двери. У порога он обернулся: — Если я тебе понадоблюсь — я приду. Всегда. София осталась одна. Стояла у окна, глядя на огни города, и чувствовала, как по щекам текут слёзы — пьяные и беспомощные.

***

Пи шёл по коридору отеля. Толстые бордовые ковры заглушали шаги, свечи в бронзовых канделябрах мерцали на стенах, отбрасывая тени на шёлковые обои с лилиями и павлиньими перьями. Внизу, в вестибюле, играла приглушённая музыка. Пи не чувствовал холода, хотя сюртук был влажным. Не чувствовал усталости, хотя ночь выдалась долгой. Только одно — странное, новое, незнакомое ощущение в груди. Он завернул за угол и остановился. У номера 401, прислонившись плечом к стене, стоял молодой человек. Высокий, стройный, с тёмными волосами, спадающими на воротник чёрного сюртука мягкими волнами. Одежда сидела безупречно на его красивом сильном теле. Незнакомец стоял расслабленно, скрестив руки, но в его позе было что-то болезненно знакомое. В груди Пи дрогнуло — эрго сбилось с ритма на долю секунды, едва заметно, но достаточно, чтобы он понял: это важно. Молодой человек обернулся. Пи знал это лицо — видел каждое утро в зеркале. Тот же разрез глаз, тот же изгиб бровей. Те же веснушки на переносице — тёплые, почти живые на фарфоровой бледности. И те же тёмные волосы, падающие на лоб тяжёлой прядью, закрывающей один глаз. Но в этой красоте не было тепла. Взгляд — колючий, острый, как осколок стекла, на губах — улыбка, жестокая, полная превосходства и презрения. Это был Карло — тот самый, с кого мастер скопировал каждую черту, чтобы создать Пи. Карло наконец-то вернулся.