Милая наставница

— А вот и ты, — произнёс Карло. Он лениво отошёл от стены, поправил воротник и направился к Пи. — Наслышан о тебе. Говорят, ты утешаешь одиноких дам за деньги. Трахаешь их? Или просто гладишь по головке, пока они плачут в твою механическую грудь? Карло остановился в полушаге. Он был выше Пи — всего на дюйм, но эта разница казалась существенной. — Что молчишь, кусок металла? Пи знал, что не должен провоцировать конфликт, должен промолчать, лучше вообще уйти, но почему-то не смог. — А ты завидуешь, Карло? — голос звучал ровно, почти безразлично. — Дерзишь, марионетка? — Карло неприятно улыбнулся, но в этой улыбке вдруг мелькнуло нечто иное — не злость, а любопытство. Живой, жадный интерес. — Вот что забавно. — продолжил он. — Всю жизнь папаша ковырялся со своими изобретениями. Для меня у него никогда не было времени. А для тебя — вот, целую руку отлил. Дорогой подарок для механической шлюхи. Карло медленно, почти благоговейно провел ладонью по руке Пи. Кончики пальцев скользили по стальным пластинам, повторяя изгибы суставов, задержались на шарнирах запястья, надавили туда, где у людей бьется пульс. Движения были странно нежными для человека, который только что оскорблял. Пи чувствовал прикосновение. Ему хотелось, чтобы Карло перестал его трогать, и в то же время — чтобы не переставал. Это было противоречиво. Это сбивало ритм эрго, заставляло пружины вибрировать на несвойственной им частоте. Но Карло сам резко отдёрнул руку, будто обжёгся. Его лицо мгновенно переменилось — задумчивость и тоска исчезли, уступив место презрительной маске. Он грубо схватил Пи за подбородок. Их взгляды встретились — карие глаза напротив голубых. Карло склонил голову к плечу, с холодным любопытством разглядывая лицо марионетки — почти своё, но с едва уловимыми отличиями, с той пугающей безупречностью, которой нет у живых. Конечно, Пи мог вырваться, все-таки его тело было сильнее человеческого. Он мог отстраниться, развернуться и уйти. Мог просто не позволить этому человеку касаться себя. Пи должен был защищаться, должен хотя бы избегать конфликтов. Но он стоял неподвижно. — А ты красивый, гад, — выдохнул Карло. — Почти как я. Но ты — жалкая подделка. Оригинал всегда лучше. В этот момент дверь номера 401 приоткрылась, и оттуда выглянул молодой человек. Светловолосый, в расстегнутой рубашке. Он смотрел на сцену в коридоре с ленивым любопытством. — У вас все в порядке? — спросил он. — Всё просто чудесно, — усмехнулся Карло, — Вот, полюбуйся. Старик Джеппетто так скучал по своему блудному сыночку, что выстругал его точную копию и сдал в бордель. Боже, какая поэзия. Светловолосый окинул марионетку быстрым, оценивающим взглядом. Он чуть приподнял бровь, усмехнулся одними уголками губ и скрылся в глубине номера, оставив дверь приоткрытой. Карло снова повернулся к Пи. — Мы ещё встретимся, — пообещал он. — Я ещё не закончил с тобой. Он вошёл в номер, и дверь с грохотом захлопнулась за его спиной. Пи остался один. «Оригинал всегда лучше», — повторил он про себя. Слова застряли в его памяти, как заноза, которую нельзя вытащить. Но вместе с ними в памяти осталось и другое — прикосновение теплых пальцев к его руке. Медленное и собственническое. Почему-то это прикосновение царапало глубже, чем все оскорбления.

***

Следующая неделя превратилась в ад. Карло поселился в номере 401 и, казалось, решил превратить его в штаб-квартиру разврата. Пи слышал гул голосов за дверью. Женский смех, звон разбитой посуды, музыка, играющая слишком громко. Иногда из-за двери доносились стоны — женские, мужские, неразборчивые, и Пи понимал, что Карло, наверное, наслаждается жизнью так, как умел только живой человек. Двери номера то и дело распахивались, впуская и выпуская вереницу гостей. Иногда светловолосый приятель втаскивал в номер пьяного Карло — почти бездыханного, с запрокинутой головой. Иногда наоборот. А иногда они входили в номер вдвоём, ведя под руки какую-нибудь женщину — иногда одну, иногда нескольких. Женщины были каждый раз разные. Подобные сцены повторялись. Пи не понимал, как руководство отеля такое допускает.

***

В этот вечер в отеле было тише обычного. Вестибюль опустел. Дождь барабанил в высокие окна, оставляя на стёклах длинные серебристые дорожки, и капли стекали вниз, искажая огни ночного города. Царил полумрак, лишь несколько свечей горели в канделябрах, отбрасывая тёплые золотистые пятна на мраморный пол. В дальнем углу вестибюля Пи обнаружил старый рояль из тёмного дерева с пожелтевшими клавишами. Инструмент был слегка расстроен, но в этом была своя прелесть — в этом несовершенстве чувствовалась жизнь, которой самой марионетке так не хватало. Пи играл и думал о Карло. О том, как тот смотрел на него из коридора. О том, как гладил его руку. О том, что сказал: «Мы ещё встретимся». И о том, что они уже встретились — десятки раз, а ничего не изменилось. Карло продолжал свои оргии, Пи продолжал утешать клиенток, и между ними не было ничего, кроме пустоты и напряжения, которое невозможно было объяснить. — Можно? — раздался за спиной голос. Пи обернулся. Синьора Антония стояла в дверях вестибюля. Ей было за шестьдесят, но она держалась с королевской осанкой. Тёмное платье из тяжёлого шёлка, серебряные волосы, уложенные в строгую причёску. Она была владелицей отеля, и её слово было законом для всех — от горничных до самых богатых клиентов. Антония подошла к роялю и остановилась рядом, опираясь на трость. Несколько мгновений она молча слушала. — Ты играешь, — сказала она не то утвердительно, не то вопросительно. — Джеппетто научил? — Нет, синьора, — ответил Пи, не прекращая играть. — Однажды я услышал мелодию и запомнил. — Запомнил, — повторила Антония, и в голосе её послышалось что-то похожее на одобрение. Пи помолчал. Пальцы его продолжали скользить по клавишам, извлекая тихую печальную мелодию. И вдруг он заговорил — негромко, почти неуверенно, словно впервые пробовал слова на вкус: — Синьора… Карло поселился в номере 401. Каждую ночь там шум, гости, вино, крики. Я прохожу мимо, и я вижу… я вижу, как он развлекается. И мне кажется, что это непристойно. — Непристойно? — переспросила Антония, и в голосе её мелькнула едва заметная усмешка. — Дитя моё, «Крат» — это дом, где люди платят за утешение. Ты сам — часть этого. Ты называешь поведение Карло непристойным, а свои ночные визиты к одиноким дамам — чем? — Это другое, — сказал Пи. — Я даю им то, чего им не хватает. А он просто разрушает себя. Синьора Антония посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах промелькнула смесь усталости и грусти. Она вздохнула и провела рукой по клавишам, извлекая случайный, дрожащий аккорд. — Мальчик мой, — вздохнула она. — Ты не знаешь всей истории. Джеппетто — мой старый друг. Он меня выручал в тяжёлые времена, когда я только начинала этот бизнес. Я перед ним в долгу, поэтому когда его сын вернулся, я дала ему номер. Не потому, что одобряю поведение Карло, а потому, что я обязана Джеппетто. И потому что я вижу, как его сыну больно. — Больно? — переспросил Пи. — Как это возможно? Карло же веселится. Каждую ночь… — Именно поэтому, — перебила синьора Антония. — Ты думаешь, он веселится? Нет. Он пытается заглушить боль. Его образ жизни, это крик о помощи. Рано или поздно жизнь поставит его на место. Женщины, вино, мужчины, — это всё пройдёт, но тоска, которая гонит его в этот разгул, останется. Она улыбнулась — грустно, почти по-матерински — и вдруг протянула руку и ласково потрепала Пи по щеке. Её пальцы были тёплыми, пахли духами с нотками ванили и лаванды. — Ты хороший мальчик, — сказала она. — Я знаю. Ты стараешься быть лучше, чем тебя создали, но не бери на себя чужую боль. У тебя её и так будет достаточно — своей собственной, когда ты поймёшь, что не можешь чувствовать так, как чувствуют люди. Она убрала руку и поправила кружевной воротник. — Пусть Карло развлекается, — повторила она. — А ты продолжай играть. Музыка — лучшее лекарство от одиночества. Пи не ответил. Он снова положил пальцы на клавиши и начал играть. Ту же мелодию, что запомнил когда-то давно, печальную, бесконечную.

***

Записка проскользнула под дверь в половине седьмого вечера. Конверт лежал на ковре у двери — аккуратный, запечатанный сургучной печатью. Пи поднял его, сломал печать и прочитал написанное каллиграфическим почерком: «Жду тебя сегодня в 10 вечера. Кабаре «Золотой фазан». Закрытый кабинет №3. Приходи один. Это важно». Без подписи. Пи перечитал записку дважды. Почерк был незнакомым — изящным, с длинными хвостиками у букв, но в нём чувствовалась твёрдая рука. Он не узнавал этот подчерк. И всё же что-то внутри — та самая странная, новая дрожь — подсказывала, что отказываться нельзя.

***

Кабаре «Золотой фазан» располагалось на первом этаже отеля «Крат». От входа вёл отдельный коридор, обитый красным бархатом, с позолоченными бра на стенах. Пи спустился по узкой лестнице — ковры заглушали шаги, но музыка уже пробивалась снизу, гулкая, настойчивая, с медными духовыми и бьющим в такт роялем. Когда он открыл дверь, его накрыла волна звука, света и запахов. Запах духов, шампанского и табачного дыма смешивался в густой, почти осязаемый туман. Зал гудел. Кто-то хлопал, кто-то свистел, кто-то просто пил, не глядя на сцену. Официанты скользили между столиками, разнося подносы с бокалами. Шампанское лилось рекой. На сцене танцевали девушки в перьях и блёстках. Их ноги взлетали высоко, обнажая кружевные подвязки и чулки. Короткие юбки из перьев вздымались при каждом движении. Лица танцовщиц были ярко накрашены: красные губы, тёмные тени, блестящая пудра на скулах. Пи остановился посредине зала. Найти табличку с цифрой «3» было непросто — кабинеты располагались в глубине, за бархатными портьерами. Он двинулся туда, лавируя между столиками. Но не прошёл он и десяти шагов, как танцовщицы на сцене закончили номер. Гром аплодисментов, крики «Браво!», и девушки, смеясь и перешептываясь, начали сходить со сцены. Их тела блестели от блёсток, перья покачивались при каждом движении, длинные перчатки скрывали руки. Одна из них заметила Пи. — Девочки! — взвизгнула она, хватая соседку за локоть. — Девочки, смотрите! Это он! Это тот самый! Все семь танцовщиц разом повернули головы. Их глаза загорелись — не просто любопытством, а жадным, хищным блеском. — Тот самый, из «Астры»? — Который утешает одиноких дам? — Говорят, он — копия того скандалиста, Карло! — Да он ещё красивее, чем говорили! Они окружили марионетку мгновенно, сомкнув кольцо. Пи не успел сделать и шага, как оказался в центре стайки визжащих, смеющихся, щиплющих его девушек. — Простите, дамы, но меня ждут… — Пи попытался мягко высвободиться. — Никто тебя не ждёт так, как мы! — засмеялась рыжая, хватая его за руку. Танцовщицы потащили его за кулисы — в полумрак, где пахло пылью, гримом и дешёвым шампанским. Здесь, за сценой, было тесно и темно. Повсюду висели костюмы, валялись коробки с блёстками, стояли трюмо с горящими лампочками. Пи оказался в центре плотного кольца. Семь горячих тел сомкнулись вокруг него — пальцы скользили по лицу, щипали бока, сжимали плечи. Кто-то расстегнул верхние пуговицы рубашки, и влажные губы тут же припали к открывшейся коже. На щеке остался ярко-алый след помады с вишнёвым запахом. Потом ещё один — на второй щеке, на лбу, на подбородке, на шее. Девушки льнули со всех сторон, горячие, пахнущие духами, их волосы щекотали лицо, перья покачивались. Танцовщицы целовали всё, до чего могли дотянуться. Пи вежливо пытался отстраняться, мягко отводил руки, бормотал комплименты и благодарности, но его голос тонул в визге и смехе. Сюртук уже был расстёгнут, рубашка — тоже. На бледной коже алели десятки красных отпечатков. — Девочки, он весь в помаде! — засмеялась рыжая, втирая свой след в его щёку. Кто-то из них, самая наглая, с чёрными волосами, скользнула рукой ниже и начала расстёгивать его штаны. Пи дёрнулся, перехватил её запястье, но другая уже просунула ладонь внутрь. — Ну же, красавчик, — промурлыкала она, облизывая губы. — Говорят, ты утешаешь одиноких дам за деньги. А нас целых семеро. Ты сможешь удовлетворить всех? Остальные захихикали, прижимаясь теснее. Чьи-то пальцы гладили его живот, спускались ниже, сжимали бёдра. Пи догадался, что ещё секунда — и он отсюда просто не выйдет. Он уверенно, но без грубости, перехватил запястья обеих девушек, которые держали его за пояс. — Дамы, — сказал он, и в голосе его впервые прорезалась сталь, хотя тон оставался ровным. — Каждая из вас прекрасна. Но я не игрушка. И у меня действительно важная встреча в кабинете номер три. Он мягко, но упорно раздвинул плечами сомкнувшееся кольцо, шагнул в образовавшийся просвет и оказался на свободе. Секунда — и он уже стоял в полуметре от них, поправляя сюртук. — В третьем? — рыжая надула губки, разочарованно глядя на него. — Скукота. Оставайся с нами, мы повеселимся! Мы тебя напоим. Ты пьёшь? — Нет. — А целоваться умеешь? — Умею. Но не сейчас. Он почти бегом двинулся в коридор, оставляя за спиной разочарованные возгласы, смех и обиженное цоканье языков. Пи выдохнул — бессмысленный жест — и поправил сюртук. Тот был в красных пятнах, лицо липло от помады, на шее алели следы. Штаны были расстёгнуты. Он торопливо застегнул их и двинулся дальше, чувствуя, как внутри всё вибрирует от странного, незнакомого напряжения. Кабинет номер три находился в самом конце коридора. Внутри царил полумрак. Комната была маленькой — кожаный диван, столик с бутылкой чего-то крепкого, кресло в углу. На стенах висели изображения оперных див. В кресле, закинув ногу на ногу, сидел Карло. Волосы были растрёпаны, взгляд — тяжёлый, пьяный, но не потерянный. В руке он держал бокал, и кубики льда тихо позвякивали при каждом движении. — А, явился, — произнёс Карло, и его голос прозвучал хрипло, с лёгкой насмешкой. — Я уже думал, тебя там задушили эти курицы в перьях. Они вообще умеют держать свои руки при себе? Или ты им позволил? Пи закрыл за собой дверь, но остался стоять у входа. — Зачем ты меня позвал? Карло поставил бокал на столик и поднялся. Медленно, вразвалочку, как хищник, который не торопится. Он подошёл к Пи, разглядывая следы на его лице. В полумраке кабинета красные отпечатки выглядели словно пятна крови. — Ты весь в помаде, — произнес Карло, и голос его стал глуше, мягче, хотя слова оставались такими же колкими. — Выглядишь как шлюха. Хотя, постой, ты же и есть шлюха. — Я смотрю, тебя это очень волнует, — произнес Пи, впадая в похожий тон. Карло не ответил. Вместо этого он вытащил из кармана белый платок — тонкий, с вышитыми инициалами в углу. Он провёл им по лицу Пи грубо, почти жестоко: тёр щёки, подбородок, лоб, уголки губ, стирая ярко-алые следы, оставленные танцовщицами. Движения были резкими, собственническими, без капли нежности. — Ты меня раздражаешь, — сказал Карло, сжимая платок в кулаке. — Стоишь тут с этим своим лицом, смотришь на меня. Ты меня бесишь, марионетка. Ты просто бесишь меня. — Если я тебя так раздражаю, зачем смотришь на меня? Зачем ты вообще позвал меня сюда? Я уйду. Скажи одно слово — и я уйду. Во взгляде Карло мелькнуло что-то — растерянность, злость, боль. Всего на мгновение. А потом его лицо переменилось, и в нём появилось что-то новое — тёмное, голодное, то, что он сдерживал слишком долго. Карло притянул Пи за ворот к себе. И вжался губами в его шею, горячо и жадно. Он целовал его там, где ещё минуту назад стирал чужие следы, теперь оставляя свои. С прикусом, с языком, с той дикой, необъяснимой страстью, которая не искала разрешения. Он вжимал Пи в себя так, будто хотел стереть грань между ними. Возможно, это была очередная пьяная выходка, а, возможно, и не совсем. — Что ты делаешь? — выдохнул Пи. Голос его впервые дрогнул. — Я не понимаю. Ты только что оскорблял меня, а теперь… Карло не дал ему договорить. Он прижался губами к уху Пи — так близко, что его дыхание касалось кожи. И прошептал: — Знаешь, что я сделаю? Я трахну твою драгоценную Софию. Пи почувствовал, как внутри него него что-то сжалось — холодно, неправильно, как заедающий механизм, как пружина, которую перекрутили слишком сильно. — Ей нравится твое смазливое личико, — издевательски продолжал Карло. Его голос был вкрадчивым, почти ласковым, но каждое слово вонзалось, как игла. — Значит, понравится и мое. Мы же почти близнецы, правда? Только я лучше тебя, я— настоящий. Живой. Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с Пи взглядом. На губах играла усмешка — довольная, хищная, торжествующая. Он ждал, провоцировал, жаждал реакции. И Пи отреагировал. Он мягко, без тени грубости, упёрся ладонями в грудь Карло и оттолкнул — всего на шаг, ровно настолько, чтобы восстановить расстояние между ними. Никакой агрессии. Только необходимость. Карло провёл пальцами по тому месту на груди, которого коснулся Пи. Медленно, почти с наслаждением. Будто смаковал само прикосновение. — Ого, — протянул Карло. — Да ты, оказывается, умеешь царапаться. Ладно… Запомни, марионетка. Через три дня в это же время я буду в номере 413. Он подмигнул Пи, развернулся и, насвистывая, вышел за дверь. Пи смотрел ему вслед, и не знал, как назвать то, что сейчас произошло. Пи понимал, что такое ревность, но в теории. Ревность — эмоция, возникающая при угрозе потери объекта привязанности. Но София не была объектом. Она не принадлежала Пи. Между ними не было ни обещаний, ни обязательств — только уроки. Она учила его целовать, прикасаться, быть нужным. И всё. Пи знал, что такое желание. Тоже в теории. Наблюдая за людьми, он понял многое: как оно выглядит, как его имитировать, как пробуждать в других. Он умел прикасаться так, что женщины хотели его. Умел целовать так, что на секунду забывали о его природе. Но само желание оставалось для него абстракцией — алгоритмом, безупречно выполняемым, но не прожитым изнутри. И всё же он хотел Софию. Её тело, её тепло, её дыхание в полумраке. Её шёпот: «Не останавливайся». Её дрожь, когда его пальцы скользили по коже. Странное, почти программируемое желание — но хотя бы знакомое. А теперь, стоя здесь, Пи понял другое. Он хотел Карло. Осознание пришло не ударом, а тихим, ледяным озарением, от которого внутри всё сжалось. Желать того, кто оскорблял его, унижал, стирал чужие поцелуи с его лица лишь затем, чтобы оставить свои? Это было неправильно, ломало логику. Но оно было. И Пи не знал, что с этим делать.