Великолепный ГОСТ

В покоях Хасеки́ Хюрре́м-султа́н витал густой, почти осязаемый запах гари, который безуспешно пытались перебить ароматы благовоний из розовой воды и необъятного количества специй, скрывающих под собой кусок мяса на тарелке перед султаном. Сулейману оставалось лишь молиться, чтобы это мясо не оказалось свининой и вкушать его не было харамом. Хотя называть эти угли едой, наверное, уже само по себе было харамом. Пламя на кухне оказалось необузданнее, чем сама хасеки. Сулейман Великолепный сидел на расшитых золотом подушках и совершал, возможно, один из величайших подвигов в своей жизни. Он жевал с упорством османских пушек, изрыгающих ядра на стены Родоса. Над Тенью Аллаха на Земле сегодня нависала тень воркующей Хюррем и первой годовщины их свадьбы. В конце концов, празднование было неотвратимо. Улыбнувшись, султан аккуратно перевернул вилкой кусок этого «нечто». По наличию баклажанов он понял две вещи: это планировалось как мясное рагу с овощами, и Хюррем, чьи рыжие волосы сегодня были уложены с особой тщательностью, умела льстить куда лучше, чем готовить. И, видимо, все работники кухни тоже льстили ей не хуже, когда она их растолкала и готовила сама. Увы, амбиции султанши значительно превосходили результат. Мясо превратилось в твердые, как галька на берегу Босфора, угольки, а баклажаны приобрели текстуру старой подошвы янычарского сапога, прилипшей к подкове. — Вкусно ли тебе, душа моя? — проворковала Хюррем, присаживаясь рядом. Ее глаза сияли неподдельной любовью и требованием похвалы. На румяной щеке виднелось очаровательное пятнышко сажи. — Я добавила туда особые травы. Сулейман проглотил очередной кусок, минуя процесс жевания и чувствуя, как тот царапает горло на пути к желудку. Из любви и врожденного благородства он не мог позволить себе даже поморщиться. Или заподозрить, что она пытается его отравить. — Твои руки творят чудеса, моя госпожа, — произнес он, и это была чистая правда: только чудом это можно было разжевать. — Вкус… столь же глубокий и… сильный, как твоя преданность. И эта горчинка от твоих трав… это запредельный экстаз. Ни один повар во дворце не способен на такое. Это как наша любовь. Любого, кроме нас, она бы испепелила в янтарный уголь. Он судорожно сглотнул ещё раз, и после третьего куска одна крупная слеза капнула прямо на его кафтан. — Слеза страха, моя любовь! Я просто на мгновение представил, что тогда, пятнадцать лет назад, корабль перевернулся… — О чем ты, моя любовь? — Хюррем положила руку на его плечо, наклонив голову так, что ее дыхание обожгло ему нос. И его желудок действительно был на грани восстания. Сулейман незаметно положил руку под грудину, чтобы одновременно успокоить и его, и печень. — Хюррем, моя любовь… Я лишь говорю, что без тебя моя жизнь была бы постоянной хмурой осенью, а не соленым штормом бушующего океана, чередующимся с запахом персиков ранней весной… Хюррем просияла, придвигаясь ближе и кладя голову ему на плечо. Ее пальцы скользнули по пуговицам кафтана, намекая на продолжение вечера. И в этот самый момент восстание началось. Внутри Повелителя мира раздался звук, похожий на игру Ибрагима на скрипке с порванными струнами, да еще и перевернутым смычком. Живот султана издал жалобный утробный вой. Огненная изжога скрутила внутренности в тугой узел. Сулейман напрягся, из последних сил сохраняя добрую улыбку. Озарение снизошло на него: если он останется с ней на ложе сегодня, его ночное султанство останется на страницах их поэмы таким же незабываемым, как и их свадьба. Нужно было срочно проводить рекогносцировку и тактические манёвры. Он мягко, но решительно отстранил Хюррем и тяжело вздохнул, потирая переносицу. — Любовь моя, твое присутствие пьянит меня сильнее ширазского вина и охлаждает лучше любого щербета в зной, но, боюсь, сегодня я должен оставить тебя. Я лишь вол, тянущий плуг нашей империи. Умы неверных плетут интриги, не заботясь о наших чувствах, — он встал медленно, затягивая пояс так, чтобы никакой предательский звук из живота не подорвал её счастье. — Папа Борджиа… битва при Павии… всё это осложняет нашу священную миссию принести слово Пророка в Неаполь. Европа кипит, Хюррем. Я должен в тишине обдумать донесения визирей. Хюррем нахмурила изящные брови. В уме бывшей рабыни, чья любовь позволила ей стать владычицей мира, быстро разгорелась искра сомнения, прямо над волнующимся жерлом его вулкана. — Повелитель… с вами всё хорошо? — она обеспокоенно всмотрелась в его бледнеющее лицо. По лбу султана катились мелкие капельки пота. — Папа Борджиа умер тридцать два года назад. А битва при Павии случилась десять лет назад… Какие донесения? В животе Сулеймана снова что-то предательски булькнуло, грозя обернуться катастрофой. Времени на раздумья не было. Он через силу выдавил из себя вымученную, но полную трагического величия улыбку, коснувшись ее щеки холодной рукой. Затем взял свою соболиную шапку со стола и натянул её едва ли не на самый нос, дабы любимая не заметила липкого пота. — Да, моя дамасская сталь… — прохрипел он, вкладывая в голос всю доступную ему поэтичность (особенно когда круги перед глазами изобразили бабочку, на каждом из четырех крыльев которой было лицо Хюррем). — Борджиа умер давно… но пузыри его грехов будоражат умы неверных в Италии до сих пор. Его яд отравляет их души спустя десятилетия. А короля Франциска до сих пор мучают кошмары о Павии. И голова болит после сырости в плену. Но во снах он побеждает каждый раз! И эти кошмары, смешанные с триумфом, отзываются эхом в моем сердце. Я должен побыть один, чтобы помолиться за процветание нашей империи. Оставив Хюррем в легком недоумении от столь глубокомысленной и внезапной скорби, Сулейман величественным шагом — ровным, царственным, ничем не выдающим адских мук — покинул покои. Как только тяжелые двери за ним закрылись, величественность мигом испарилась. Султан согнулся пополам, вцепился дрожащими пальцами в плечо ближайшего евнуха (или их было двое?) и оскалил зубы, приказывая всем вокруг помалкивать. — Лекаря… — судорожно выдохнул он дежурному аге. — И мудрецов с Кораном. Быстро. В мои личные покои. Спустя полчаса в личных покоях султана царил полумрак. Старый главный лекарь дрожащими руками подал Повелителю чашу с густым, горьким отваром из фенхеля, мяты, полыни и еще каких-то корней, призванных усмирить бурю в султанском желудке. Сулейман зажал нос и выпил зелье залпом, поморщившись. Горький вкус отвлек его от страха возможной смерти. И всё равно это было слаще гари Хюррем. Напротив, на ковре, сидел седобородый мудрец Хаджи Мустафа. И еще по три мудреца с каждой стороны сидели между ним и султаном. Раскачиваясь из стороны в сторону, Мустафа глубоким голосом читал нараспев суры. Султан сидел на тахте, положив на колени свой личный, украшенный золотым тиснением экземпляр Корана, чтобы следить за строками. Отвар лекаря начал действовать. Боль в животе постепенно отступала, сменяясь приятным теплом и невероятной тяжестью во всем теле. Веки Повелителя начали слипаться, отпуская его внезапно полегчавший разум в царство снов. Султан сопротивлялся хараму и пытался не уснуть во время священного чтения. Но каждое слово мудреца звучало всё тише и тише, словно он был Стамбулом, от которого карету медленно уносила повелителя: «Бисмилляхи р-рахмани р-рахим…» Сулейман клюнул носом, его подбородок опустился на грудь. Реальность поплыла. Он оказался на границе между сном и явью, где запахи горелых баклажанов смешивались с дымом сожженного крестоносцами Константинополя более трех веков назад. Внезапно Хаджи Мустафа, дойдя до особо важного аята, возвысил голос, взяв высокую, пронзительную ноту, которая эхом отскочила от купола покоев: — …И ОНИ ПОЗНАЮТ ИСТИНУ! Сулейман вздрогнул. Его глаза открылись прежде, чем сознание окончательно вернулось к нему. Чтобы скрыть свою минутную слабость, он с важным видом опустил взгляд на раскрытую книгу у себя на коленях — проверить, соответствует ли страница тому, что поет старец. К его счастью, остальные шесть мудрецов были заняты примерно тем же. Его взгляд сфокусировался. Брови медленно поползли вверх. В его руках был не Коран. Исчезла вязь знакомой с детства ему арабской каллиграфии. Исчезли золотые орнаменты по краям. Вместо них страницы были странно белыми, плотными и гладкими, как самый дорогой китайский шелк. А вместо священного текста на него смотрело удивительно реалистичное изображение мужчины в странном коротком кафтане. Чем-то он напомнил султану его верного янычара Шахина Миграна, на чьи плечи Падишах не так давно лично накидывал соболиный халат, а потом слушал байки, как тот покорил Арарат ещё до того, как научился говорить. Трижды. «Харам! Харам!» — подумал Сулейман, рассматривая изображение. И чтобы удостовериться в греховности этой книги, подкинутой чернокнижниками, он перевернул страницу. Буквы были чужими. Они напоминали кириллицу, которую он иногда видел в письмах в бытность своего наместничества в Каффе. Но эти буквы были слишком ровными, слишком похожими друг на друга, словно выстроенные в шеренги янычары. На развороте красовалась невероятной реалистичности картина, не нарисованная кистью, а словно застывшее отражение в зеркале: стол, уставленный блюдами, румяные хлеба, какие-то невиданные овощи. А сверху крупными буквами значилось: «КНИГА О ВКУСНОЙ И ЗДОРОВОЙ ПИЩЕ» (Одобрено Народным комиссариатом пищевой промышленности СССР. Главный редактор — А. И. Микоян). Сулейман поднял глаза, удостовериться, что его душевные метания остаются незаметными. СССР… Что это может значить? Союз Султанов Родоса? Стамбульский Союз Рыбаков? А Микоян — их главный поджигатель бунта? Но слово «пища» султан понял. И сейчас, после угощения его любимой хасеки, это слово резонировало в его душе. Он воровато оглянулся на Хаджи Мустафу — тот, закрыв глаза, продолжал упоенно распевать суры наизусть, ничего не замечая. Лекарь стоял у дверей, опустив голову. Султан, затаив дыхание, перевернул первую гладкую страницу. Его внимание привлекла короткая аббревиатура, выведенная жирным шрифтом рядом с описанием какого-то сложного блюда из мяса. ГОСТ. Сила этих четырех букв сдула пылинку с его кафтана и погасила одну из свечей в комнате. Сулейман вчитался в пояснение мелким шрифтом ниже: Государственный Общесоюзный Стандарт. Строгое, неизменное правило пропорций, температуры и качества. По спине Повелителя мира, чье имя заставляло сердца правоверных биться в экстазе, а монархов Европы — дрожать от страха, пробежал табун ледяных мурашек. Конечно, для Сулеймана не было ничего главнее Корана и слов Пророка. Но… чтобы толковать Коран, существовал целый Совет Дивана. Существовали улемы, шейх-уль-ислам. И эти почтенные старцы вечно всё усложняли! Они мешали жить. Они могли часами спорить, дозволено ли то или иное действие. Они критиковали его решения. Они плели интриги и осуждающе качали головами, когда он совершил неслыханное — заключил законный никах с рабыней Хюррем, нарушив традиции предков. Улемы вечно искали лазейки в священных текстах, трактуя их в угоду политике. Но здесь… в этой странной книге из 1939 года неизвестно по какому летоисчислению… Сулейман смотрел на слово ГОСТ, и в его душе поднималось странное, трепетное благоговение. Здесь нечего было толковать. «Свинину заменить говядиной первой категории (халяль! — мысленно поправил султан), соль — 20 граммов на килограмм, температура варки — ровно 70 градусов». Всё. Точка. Никаких «а если», никаких «на всё воля Аллаха», никаких споров с кадиями. Идеальная, кристально чистая инструкция. Абсолютный порядок. Попробуй тут докажи, что первая категория говядины — это на самом деле метафора пророчества Микояна, призывающая Сулеймана выделить мудрецам больший зал для заседаний! Сама мысль о возможности нарушения этого «ГОСТа» почему-то заставила Сулеймана содрогнуться. В тексте чувствовалась такая монолитная, бездушная и справедливая мощь, что султану показалось, будто этот загадочный Микоян обладает властью, превышающей авторитет его собственного отца, Селима Явуза. Обычно люди тянулись к Сулейману в поисках закона — ведь его гордо величали Кануни. Но сейчас Законодатель смотрел на законы варки мяса и понимал: его авторитет — ничто перед монолитом ГОСТа. За несоблюдение ГОСТа не отрубят голову на площади под крики толпы. Наверное. За несоблюдение ГОСТа тебя просто вычеркнут из системы мироздания. Это было пугающе. От одной мысли о нарушении капли пота бежали вниз его спине, огибая мурашки. «Если бы у Хюррем был ГОСТ на баклажаны с мясом, — подумал он, — мой живот сейчас не умолял бы о пощаде». Лекарство окончательно успокоило желудок, и на его место пришел робкий, здоровый интерес. Сулейман перевернул еще одну страницу. На весь лист красовалось изображение странного, идеально ровного, нежно-розового цилиндра в сияющей оболочке. На срезе мясо было однородным, без единой жилки, без капли жира, похожим на драгоценный камень или розовый мрамор из каменоломен Египта. Надпись гласила: Колбаса «Докторская». Одобрено наркомом А. Микояном. Сулейман замер. Докторская? Как раз на завтра нужно что-то легкое и целебное. Он перевел взгляд на лекаря (доктора!), стоящего у двери с пустой плошкой от отвара. Султан снова посмотрел на розовый цилиндр в книге. «Лечебная колбаса… — пронеслось в голове властелина мира концептуально и трех континентов фактически. — Колбаса, исцеляющая больных. Колбаса, созданная по ГОСТу, дабы восстанавливать силы тех, кто подорвал здоровье (возможно, в битвах при Павии, а возможно, после ужинов с любимой женой)». Рецепт гласил: «Говядина высшего сорта — 25%, свинина полужирная (Сулейман мысленно заменил на баранину) — 70%, яйца куриные, молоко коровье цельное, мускатный орех…» Султан поднял руку, отпуская всех, кроме главного мудреца и лекаря. — Мустафа, — хрипло, но властно произнес он, прерывая пение на полуслове. Старец мгновенно замолк и поклонился до земли: — Слушаю, о Тень Аллаха на Земле. — И ты, лекарь, подойди. Когда оба слуги приблизились к тахте, Сулейман, чувствуя себя так, словно ему открылось тайное откровение, превосходящее чертежи турецких пушек с выгравированными французскими лилиями, постучал перстнем с рубином по глянцевой странице книги Микояна. — Соберите самых лучших поваров, — произнес Сулейман тоном, не терпящим возражений. — Купите лучшее мясо в городе. Найдете этот… мускатный орех. Вы приготовите мне колбасу. Докторскую. К утру. Ты, лекарь, следи за этим. Отвечаешь головой. И чтобы эта эмульсия была строго по ГОСТу. — Да, мой Господин, Сюмбюль-ага уже бежит! Через десять минут он будет здесь, он просто бежит из другого крыла дворца, — лучезарно произнёс подслушивающий янычар, который закрыл дверь за шестью ушедшими мудрецами и почему-то решил зайти внутрь. Веки Сулеймана свело судорогой. Он заложил руки за спину и начал шагать по комнате, как флот Барбароссы по Средиземному морю. — В гареме работает практически двести евнухов, янычар. Трое стоят прямо за дверью — зачем нам ждать Сюмбюля-агу? Янычар не сдержался и согнул руку в локте. Затем он поднял локоть прямо над своей головой, отсалютовал себе в висок и почесал спину. — О Тень Аллаха на земле! Просто другие евнухи обучены лишь стоять и делать реверансы всем проходящим мимо. — Да, это досадное упущение, — Сулейман почесал подбородок. — Я, пожалуй, выделю ещё золота на их образование. Но если дело обстоит так, то как наложницы узнают, если с ними хотят поговорить? — Так, мой Султан! — янычар отмахнулся, да так активно, что его палец чуть не застрял в дуле мушкета у него на спине. — К ним просто подходит любая рабыня и говорит это! Без всяких писем, печатей или подтверждений. И они верят на слово! Сулейман просиял как купола Айя-Софии под гнётом Средиземноморского солнца. — Это хорошо, что в моём гареме царит атмосфера абсолютного доверия. Хорошо, когда в саду розы, тюльпаны, пионы и полевые васильки так легко уживаются. Его живот издал последнее урчание, которое поэты охарактеризовали бы не иначе как рык целого прайда львов, и наконец затих. — А ты, кстати, кто такой? — Так я Орхан, Владыка! Ваш верный янычар, который тащил вас из гарема сюда! Сулейман улыбнулся, сделав мысленную пометку наградить верного воина. — Хорошо, Орхан, благослови тебя Аллах! А как ты, кстати, попал в гарем? Это строго запрещено. Орхан пожал плечами, двумя руками сминая свою шапку. — Раньше вы не возражали, Владыка. Вы же всегда приходите с янычарами. Ибрагим-паша вообще появляется тут чаще, чем у себя дома. А если кто-то приболел, то женщины-лекари сознательно игнорируются, а мужчин-лекарей наложницы встречают радостнее, чем янычары шехзаде на параде! Внезапно улыбка Орхана померкла, когда до него дошел смысл им же сказанного. Янычар судорожно сглотнул, опустив глаза в пол. — Владыка… вы прикажете казнить меня? Сулейман осмотрел комнату. Мустафа одобрительно кивал, а лекарь тем временем мысленно перебирал медицинские трактаты, пытаясь вспомнить, как поднимать опущенные от порки почки обратно наверх. Но десятый султан Османской империи был не просто великолепным, он был еще и очень мудрым. — Да, тебя стоило бы наказать, Орхан. Но я, пожалуй, не буду. Ведь если это всё правда, то всех грешников до тебя не наказали, а если я накажу только тебя — тебе будет очень обидно. Я просто буду молить Аллаха, чтобы слухи об этом не облетели всю империю и злые языки шакалов не говорили, что Сулейман превратил свой гарем в публичный дом. А теперь идите, готовьте колбасу. У меня государственные дела. Янычар плюхнулся на колени, и дуло мушкета сбило с его головы бёрк. — О, Владыка! Ваша мудрость — это нектар, согревающий тела правоверных! Кланяясь, лекарь и мудрец вышли из комнаты, таща за собой славящего владыку янычара за обе руки. Дверь за ними закрылась. Но сфинкс всея советской кулинарии, товарищ Микоян, лишь начал приоткрывать свои секреты перед Владыкой Всех Правоверных…