Тонкая грань

Первые несколько дней в Измерении Снов прошли на удивление… мирно. Настолько мирно, что Диппер иногда ловил себя на мысли, что всё это — какой-то затянувшийся бред умирающего мозга. Может, он всё-таки утонул в озере, и теперь его сознание придумало этот странный дом, этого странного мужчину с янтарными глазами и всё это пугающе-красивое небытие за окнами. Но голод, жажда, усталость и холод — всё было слишком настоящим. Слишком телесным. Билл, когда Диппер поделился этой теорией, только фыркнул и заметил, что для галлюцинации он слишком хорош собой. — Если бы ты умирал, Пайнс, твой мозг вряд ли стал бы генерировать меня в таком количестве, — добавил он, помешивая что-то в маленькой кастрюльке. — Я бы тебе снился в лучшем случае эпизодически. — Откуда ты знаешь? — Я бывал в головах умирающих. Поверь, там совсем другие картинки. Обычно — свет в конце тоннеля и всякая сентиментальная чушь. Диппер предпочёл не уточнять. Дом на границе снов жил своей странной жизнью. Трещины на потолке меняли рисунок каждые несколько часов — утром они напоминали карту звёздного неба, к вечеру сходились в подобие лабиринта. Обои с золотым узором иногда начинали едва заметно светиться. Книги в шкафу переставлялись сами, и Диппер мог поклясться, что вчера на средней полке стоял фолиант с синим корешком, а сегодня его место занял тонкий томик в алой обложке. Огонёк в керосиновой лампе всё так же горел неподвижно, но давал достаточно света, чтобы читать. Билл, вопреки ожиданиям, не мучил его. Не ставил экспериментов. Не предлагал сделок. Он просто… жил рядом. Готовил еду — странную, но сытную. Иногда она имела вкус воспоминаний: блинчики, как у Мэйбл, отдавали клубникой и смехом; суп напоминал тот, что варил Стэн в дождливые вечера; а чай был просто чаем, горячим и терпким, и Диппер цеплялся за его вкус как за якорь. Билл разрешал ему гулять по дому. Дом оказался больше, чем выглядел снаружи: кухня с огромной плитой, гостиная с креслами и камином, в котором иногда сами собой загорались синие огоньки, длинный коридор с дверьми, ведущими в пустые комнаты. В одну из них Билл заходить запретил — просто сказал «не надо», и в его голосе прозвенело что-то, от чего Диппер не стал спорить. Они разговаривали. Больше, чем Диппер мог себе представить. — Почему ты не пытаешь меня? — спросил он как-то вечером, когда они сидели в гостиной. Билл читал книгу, которая светилась бирюзовым, а Диппер просто смотрел в багряное небо за окном. — Раньше ты только этим и занимался. — Раньше у меня было всемогущество, — Билл перелистнул страницу, не поднимая глаз. — И отсутствие этого, — он постучал пальцем по своей груди, там, где билось сердце. — Теперь у меня есть и то, и другое в прямо противоположных количествах. — И как оно? — Диппер кивнул на его грудь. — Сердце. Чувствовать. Билл помолчал. Потом закрыл книгу и посмотрел на Диппера своими янтарными глазами, в которых отражался синий огонь камина. — Неудобно, — сказал он наконец. — Оно колотится, когда я злюсь. Пропускает удары, когда я… — он осёкся. — В общем, это крайне раздражающий орган. Диппер не стал допытываться, в какие моменты сердце Билла пропускает удары. Дни тянулись размеренно. Билл дал ему одежду — несколько рубашек, мягкие брюки, даже тёплый свитер, пахнущий лавандой. Диппер спал на кушетке в гостиной, потому что единственная спальня принадлежала Биллу, и тот, разумеется, не собирался её уступать. Но каждое утро Диппер обнаруживал на себе дополнительное одеяло, которого не было вечером. Билл никак это не комментировал, а сам Диппер не спрашивал — боялся спугнуть хрупкое равновесие. Иногда они играли в шахматы. Фигуры Билл вырезал сам — из какого-то чёрного и белого материала, напоминающего кость. Диппер выиграл дважды из семи партий, и каждый раз Билл смотрел на него с чем-то, подозрительно похожим на гордость. — Ты стал лучше, Сосновое Деревце. — У меня был хороший учитель, — буркнул Диппер, и тут же пожалел, потому что Билл улыбнулся той самой улыбкой, от которой по спине бежали мурашки. Но под всем этим — под размеренностью, под разговорами, под шахматами и одеялами — в груди Диппера жила боль. Она притаилась, затихла на время, как зверь в засаде. Он знал, что она вернётся. Просто не знал, когда. --- На пятый день всё сломалось. С самого утра что-то шло не так. Диппер проснулся с тяжестью в груди — глухой, давящей, знакомой. За окнами бушевала буря. Не обычная, с дождём и ветром, а странная — вихри серо-фиолетовой пустоты метались за витражным стеклом, и в них мелькали осколки образов. Обрывки чьих-то снов, забытые воспоминания, лица, которых Диппер не знал. Билл с утра был мрачен. — Нестабильность, — коротко объяснил он, заваривая чай. — Иногда граница колеблется. Сегодня лучше не выходить даже в коридор без особой нужды. — А что будет, если выйти? — Ничего хорошего, — Билл поставил перед ним чашку. Чай был обжигающе горячим. — Пустота сегодня особенно… голодная. Будет тянуть из тебя всё, до чего дотянется. Так что сиди здесь. Диппер кивнул и взял чашку. Сделал глоток. Чай имел вкус летнего дождя и почему-то — цветных карандашей. Билл ушёл в свою комнату, сказав, что ему нужно «стабилизировать контур». Что это значило, Диппер не понял, но спрашивать не стал. Он остался один в гостиной, с чашкой чая и бурей за окном. И тогда боль нанесла удар. Это началось с запаха. Откуда-то, из ниоткуда, пахнуло клубничным шампунем. Тем самым — дешёвым, из супермаркета, который Мэйбл покупала каждое лето. У Диппера перехватило горло. Он поставил чашку, расплескав чай. Потом — звук. Тихий, едва уловимый смех. Мэйбл. Её смех, рассыпчатый, как блёстки. Он донёсся из-за окна, из вихря пустоты. Диппер вскочил. Чашка упала со столика и разбилась, но он не обратил внимания. Он подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу, вглядываясь в багряную муть. И увидел её. Там, в вихре, на секунду мелькнуло лицо — круглое, с ямочками на щеках и задорным носом. Волосы, собранные в два хвостика. Свитер с радугой. Она улыбалась и махала ему рукой. — Мэйбл, — выдохнул Диппер, и голос сорвался. — Мэйбл! Но она уже исчезла, растворилась в серой круговерти, оставив после себя только боль. Острую, свежую, будто кто-то вспорол грудную клетку и сжал сердце голой рукой. Диппер отшатнулся от окна. Дышать стало трудно. Перед глазами поплыло: комната на чердаке, розовая расчёска, свитер на кровати, которая никогда больше не будет тёплой. Самолёт, разбившийся над океаном. Тело, которое не нашли. Мэйбл, его Мэйбл, которая обещала всегда быть рядом — и не сдержала обещание. — Ты же обещала, — прошептал он, сжимая кулаки. Ногти впились в ладони до боли. — Ты обещала, что мы всегда будем вместе. Воспоминания накатили волной, одна за другой, безжалостно. Как они строили домик на дереве. Как Мэйбл вязала ему свитер на Рождество — ужасный, колючий, с оленем, у которого было пять ног. Как они танцевали под дурацкую поп-песню на выпускном вечере. Как она сказала: «Диппер, ты мой любимый брат, и ничто никогда этого не изменит». Ничто, кроме смерти. Он остался один. Навсегда один. И даже здесь, в этом странном доме с бывшим демоном, который притворяется человеком, — даже здесь он один. Билл не поймёт. Билл не человек. Билл держит его здесь из какого-то своего извращённого интереса, но это не забота, это не тепло, это не… Мысли путались. Боль росла, заполняла собой всё — грудь, горло, голову. Дышать стало невозможно. В висках стучало: «Ты один, ты один, ты один». И тогда пришла та мысль. Та самая, с которой он стоял на берегу озера. Спокойная, холодная, рациональная. Ты можешь закончить это прямо сейчас. Билла нет в комнате. Никто не остановит. Диппер огляделся. Взгляд упал на осколки разбитой чашки. Фарфор, острый, как бритва. Он наклонился, поднял один осколок — крупный, треугольный, зазубренный по краям. Руки дрожали. — Это быстро, — прошептал он сам себе. — Быстрее, чем в озере. Закатал рукав. Кожа на запястье была бледной, с голубыми нитками вен. Одно движение. Один разрез. И всё закончится. Боль уйдёт. И он, может быть, снова увидит Мэйбл. Он занёс осколок. Рука дрожала так сильно, что прицелиться было трудно. --- — Опусти. Голос раздался от двери. Тихий, ровный, но в нём звенело что-то, от чего кровь застыла в жилах. Диппер дёрнулся и обернулся. Билл стоял в дверном проёме. В янтарных глазах полыхало пламя — не то, что в камине, а другое, древнее, жёлтое, с вертикальным зрачком, который расширился так, что почти вытеснил радужку. Он был бледен, как полотно, и дышал тяжело, будто бежал через весь дом. — Я сказал, опусти, — повторил Билл, и каждое слово падало, как удар молота. — Медленно. Положи осколок на пол. — Не подходи, — голос Диппера сорвался. — Я… я не могу больше. Я не могу, Билл. Она везде. Она во всём. Я думал, станет легче, но не становится. Я просыпаюсь и помню, что её нет. Я ем и помню, что её нет. Я смотрю на тебя и думаю, что ты здесь, а её нет, и это несправедливо, это так несправедливо… — Знаю, — Билл сделал шаг вперёд. Очень медленно, очень осторожно. — Знаю, Пайнс. Опусти осколок, и поговорим. — Ты не знаешь! — Диппер сорвался на крик. — Ты демон! Ты не чувствуешь! Ты сам сказал, что это «раздражающий орган», ты не можешь понять, каково это — потерять половину себя! Билл замер. Что-то промелькнуло в его лице — тень, короткая вспышка эмоции, которую Диппер не успел распознать. — Ты прав, — сказал Билл тише. — Я не терял сестру. Но я терял целые миры. Я терял всё, что у меня было, и оставался один в пустоте на тысячи лет. Думаешь, я не знаю, что такое одиночество, Пайнс? Диппер застыл, сжимая осколок. Рука всё ещё была занесена для удара. — Тогда почему, — прошептал он, — почему ты не дал мне уйти? — Потому что ты не должен, — Билл снова сделал шаг. Теперь их разделяло всего несколько метров. — Ты не понимаешь. Ты думаешь, я спас тебя ради развлечения? Ради того, чтобы была игрушка? — А разве нет? — Нет, — выдохнул Билл, и в его голосе прозвучало что-то похожее на отчаяние. — Нет, Пайнс. Ты — единственное, что держит меня здесь. Диппер моргнул. Смысл этих слов не доходил до него, заслонённый болью. Билл воспользовался его замешательством. Он преодолел оставшееся расстояние одним текучим движением. Длинные пальцы сомкнулись на запястье Диппера — крепко, но не причиняя боли. — Отпусти осколок, — приказал Билл. — Сейчас же. — Зачем тебе… — Затем, что если ты умрёшь, я умру тоже! — рявкнул Билл. Тишина ударила, как пощёчина. Диппер замер, глядя в янтарные глаза. Билл тяжело дышал. Его пальцы на запястье Диппера дрожали — впервые за всё время дрожали. — Что… что ты сказал? Билл закрыл глаза. Шумно выдохнул. Потом открыл снова — и в его глазах уже не было пламени. Только усталость. — Это тело, — сказал он глухо, — держится на остатках магии Измерения Снов. Но магии почти не осталось. Мне нужен якорь. Что-то, что связывает меня с реальностью, с живым миром. И этот якорь — ты, Пайнс. Твои эмоции. Твоё присутствие. Я не знаю, почему именно ты. Может, потому что мы связаны с того лета. Может, потому что ты единственный, кто знает меня настоящего. Но если ты умрёшь… — он осёкся и сглотнул. — Если ты умрёшь, я начну распадаться. И в этот раз это будет навсегда. Диппер молчал. Осколок всё ещё был в его руке, но пальцы ослабли. — Ты врёшь, — прошептал он. — Я никогда не врал тебе, — Билл посмотрел ему прямо в глаза. — Манипулировал — да. Недоговаривал — безусловно. Но не врал. Ты знаешь это. Диппер знал. Билл Сайфер был чудовищем, но чудовищем, которое играло по своим правилам. И одним из этих правил была странная, извращённая честность. Рука дрогнула. Осколок выпал из ослабевших пальцев и со звоном ударился о пол. Билл мгновенно отшвырнул его ногой в другой конец комнаты. Потом перехватил второе запястье Диппера и прижал его руки к его груди. — Никогда, — произнёс он низким, вибрирующим голосом, — никогда больше не делай этого. Ты понял меня, Пайнс? Диппер не ответил. По его щекам текли слёзы — он даже не заметил, когда начал плакать. — Ты идиот, — продолжал Билл, и его голос срывался. — Ты самый эгоистичный, безмозглый, упрямый идиот из всех, кого я знал. И я знал целые цивилизации. Твоя сестра — она бы тебе этого не простила. Ты понимаешь? Она бы посмотрела на тебя и сказала: «Диппер, что ты творишь?» — и стукнула бы тебя по голове своим дурацким вязаным свитером. А ты бы стоял и хлопал глазами, потому что она была права. Всегда была права. Диппер зажмурился. Перед внутренним взором встала Мэйбл — именно такая, какой её описал Билл. С упрямым лицом, с гневно сдвинутыми бровями, со свитером наперевес. «Диппер, что ты творишь?» И он почти услышал её голос. — Я скучаю по ней, — прошептал он, и голос сломался окончательно. — Я так по ней скучаю, Билл. — Знаю, — тихо ответил Билл. А потом — неожиданно — притянул его к себе. Просто обнял, крепко, сильно, прижимая к своей груди, туда, где гулко стучало живое, человеческое сердце. Диппер дёрнулся, попытался вырваться, но у него не было сил. Да и, если честно, не было желания. — Тихо, — прошептал Билл куда-то в его макушку. Его ладонь легла на затылок Диппера. — Тихо, Пайнс. Я тебя держу. Диппер уткнулся лицом в его рубашку. От ткани пахло дорогим мужским одеколоном — древесным, с горьковатыми нотами бергамота и сандала, — и под ним, едва уловимо, тонким шлейфом сигаретного дыма. Запах был странно земным, странно человеческим. Совсем не таким, какого ждёшь от древнего демона. Руки Билла обхватывали его, как стены крепости, отгораживая от всего мира. От боли. От воспоминаний. От пустоты за окном. — Почему тебе не всё равно? — глухо спросил Диппер. — Почему ты просто не дашь мне… — Потому что, — Билл помолчал, и его голос прозвучал странно, почти растерянно, — кажется, я разучился быть одному. Они стояли так долго. Минуты текли сквозь пальцы, как вода. Буря за окном постепенно стихала, и серо-фиолетовые вихри уступали место привычному багряному свечению. Огонёк в керосиновой лампе всё так же горел неподвижно, но, кажется, стал чуть ярче. Первым заговорил Билл. — Ты весь дрожишь, — заметил он, и голос снова стал почти обычным — разве что тише, чем всегда. — Пойдём. Тебе нужно выпить горячего. Он разомкнул объятия, но не отпустил совсем — взял Диппера за плечи и повёл к креслу. Усадил, накинул на плечи плед, поднял с пола осколки чашки. Двигался спокойно, методично, но Диппер заметил, что руки у него всё ещё подрагивают. — Ты правда… — Диппер осёкся, не зная, как сформулировать вопрос. — Ты правда распадёшься, если я умру? Билл, стоя к нему спиной, замер на секунду. — Правда, — сказал он, не оборачиваясь. — Но дело не только в этом, Пайнс. Он повернулся, держа в руках новую чашку — на этот раз не фарфоровую, а металлическую, видавшую виды. Протянул Дипперу. Чай пах мятой и ещё чем-то сладким, успокаивающим. — Пей, — приказал Билл. Диппер послушно сделал глоток. Тепло разлилось по груди, прогоняя ледяной холод, который он даже не осознавал. — Ты сказал, что я — твой якорь, — тихо проговорил Диппер. — Значит, мы связаны. — Получается, что так. — И что теперь? Билл сел в соседнее кресло и устало потёр переносицу. Сейчас, в тусклом свете лампы, он казался не древним демоном, а просто уставшим молодым мужчиной с тенями под глазами. — Теперь мы будем держаться, — сказал он. — Ты — за меня. Я — за тебя. И не задавай больше глупых вопросов. Диппер сделал ещё глоток. Мята оседала на языке, сладость обволакивала горло. Впервые за долгое время боль в груди стала чуть тише. Не исчезла — но отступила, давая передышку. — Билл, — позвал он. — Ммм? — Я… — он запнулся, не зная, как сказать. — Спасибо. Что остановил. Билл посмотрел на него долгим взглядом. В янтарных глазах больше не было пламени, не было насмешки. Только странная, непривычная теплота. — Всегда, Пайнс, — сказал он тихо. — Даже когда ты этого не заслуживаешь. Диппер фыркнул — почти смешно, почти искренне. И от этого звука уголки губ Билла дрогнули в намёке на улыбку. Буря за окном утихла окончательно. Дом на границе снов замер, укутанный багряным сумраком. И где-то глубоко внутри, под слоями боли и утраты, в груди Диппера зародилось крошечное, хрупкое чувство. Он не мог назвать его надеждой. Но это было что-то очень близкое. Они пили чай в тишине, и эта тишина больше не была враждебной. Она была почти уютной. Почти.