молчи и повинуйся

Широкий мужчина в форме толкнул совсем щуплого мальчика в спину, заставляя шагать вперед. Разум расплывался, воображение подкидывало новые надуманные образы, а сама реальность мутнела. Мальчишку резко потянули за шиворот, чтобы он остановился. Какие-то взрослые люди стоят прямо перед ним, и на контрасте кажется, будто они великаны. Женское лицо, которое он видел последним прежде, чем реальность померкла, на глазах превращалось в кашу, глаза плыли, и теперь это лишь отдаленно напоминало человека.  с возрастом разум искажает наши детские воспоминания Перед лицом щелкнули пальцами, выхватывая Осаму из омута темных и туманных воспоминаний. От неожиданности он, чуть пошатнувшись на стуле, распахнул глаза, оглядывая помещение, в котором находился. Голова нестерпимо болела, вчера препарата вкололи больше обычного, чтобы не рыпался. А подросток и не собирался, сил и без того не было. Обернувшись, он увидел тёмные глаза сестрицы Коё, что секунду назад была перед ним. Поймав взгляд глубоко печальных глаз, она усмехнулась, откладывая вышивание и подходя к нему.  — Встреть нового мальчика, Накахару Чую, его привезут сегодня вечером. Он будет жить с тобой. Осаму, спрыгнувший с высокого барного стула на пол, удивлённо выгнул бровь. Давно у них не было… новеньких.  Сегодня у него было меланхоличное настроение, поэтому в голову снова закрались мысли о прошлом. Несмотря на то, что он живёт в борделе, его не трогают; Осаму не был уверен, почему, но пользовался этой толикой свободы как мог – много читал, гулял в саду и всё пытался вызнать у приходивших людей о побольше о внешнем мире. Интересно, в чём причина его особого положения здесь? Госпожа Коё никогда не говорила, а хмурый бармен Тачихара болтал без умолку, но всё ни о чём.  То, что напрягало – он совершенно не помнил один год своей жизни, причём вполне осознанный, тринадцать лет. Это было уже два года назад, и Дазай так и не смог добраться до той части своей памяти. Не то чтобы его это сильно волновало, но всё же… у него всегда была очень хорошая память. Впрочем, Осаму не думал, что это настолько важно, ведь его жизнь не сильно изменилась; тоска по несбыточному, по тому, чего никогда не было, захватывала с головой почти каждый день. Чем старше он становился, тем меньше хотелось жить. К тому же, это убеждение подпитывала интрига – когда же им решат воспользоваться по назначению? Он словно был заключённым-смертником, каждый день в своей камере ожидая казни. Но она всё никак не настигала его, хотя Осаму, признаться честно, уже мечтал о ней. Он ушёл к себе, чтобы честно прожигать время впустую. Спать хотелось до жути, и, так как его пока никто не тревожил, Осаму решил прилечь, и проспал... долго. За крохотным окном уже стемнело, а в коридоре всё заметно оживилось. С заходом солнца непримечательное с виду здание «ресторана» преображается, включаются красно-розовые фонари, и сама атмосфера внутри меняется — чувствуется запах дорогого табака, густой аромат женских и мужских духов, отовсюду слышатся заигрывающий смех и стоны...  В борделе ночью не спит никто, поэтому Осаму аккуратно поднялся с футона. Нехотя натянул своё постоянное кимоно, слишком открытое, чтобы носить на улице, но в самый раз для этого места. Вышел из комнаты, надеясь успеть хотя бы на ужин (перехватить часть изысканных угощений со стола казалось очень привлекательным). Его надежды оправдались, но, досыта наевшись пирожными, он вынужден был задержаться в холле. Немолодые мужчины и женщины, затягиваясь терпким дымом, изъявили желание поболтать с ним, не отказывая себе в возможности раз-другой потрогать за частично обнажённые ляжки.  Спасла, на удивление, сестрица Коё, которая ловко увела его от раздосадованных гостей. В некотором смятении он добрёл до своей комнаты, забрался под одеяло и закрыл уши руками, желая не слышать слишком громких пьяных разговоров и пошлых, отвратных стонов.  Так он и заснул снова, растворяясь в спокойном, обволакивающем со всех сторон небытии, но, к сожалению, его сон прервала, опять же, нервная Коё, без предупреждений забежавшая в комнату. Дазай, к слову, благополучно забыл о её недавнем поручении, так что дёрнулся от неожиданности, когда двое охранников с женщиной во главе втолкнули в комнату парня его возраста. Сразу же захлопнув дверь, они вернулись к другим своим делам, забывая об этих двоих. — Позаботься о нём, Осаму. Ярко-розовое кимоно её снова проскользнуло за дверь, но в комнате ещё несколько мгновений оставался нежный аромат причудливых духов. В глаза сразу бросились чужие тёмно-рыжие волосы, что от грязи собирались отдельными копнами. «Ох, Чуя, кто же тебя так?». Порванная и в некоторых местах заново зашитая одежда была на несколько размеров больше и бесформенно свисала на худом теле. Бледное как у покойника лицо и мрачные как январское утро синяки под глазами давали знать о… весьма плачевном состоянии здоровья. Дазай поднялся с кровати и подошел к нему, останавливаясь примерно в метре (а то вдруг что?). Тот смотрел пустыми глазами куда-то сквозь его лицо, и Дазай прекрасно узнавал этот взгляд. Такой же был и у него, когда его сломали. Кажется, в семь, когда его (по иронии судьбы) попытались изнасиловать. Благо, тогда до этого не дошло, но Осаму ещё долго не мог отойти, наконец осознавая в полной мере, куда попал. Или в пять, когда его забрали сюда?  Точно сказать невозможно, разум уже исказил эти воспоминания детской фантазией, которая никогда не соответствовала реальности. Но Осаму точно помнит, что такой взгляд у него был лет до девяти, а после этого он научился его скрывать. Да так, что за вуалью флирта и смеха невозможно было догадаться, что творится в голове у приближённого к хозяйке борделя ребёнка. Честно говоря, научиться за время пребывания здесь ему пришлось многому. И это далеко не школьные знания. Лучше бы были школьные. Хотя его, конечно, обучали намного больше, чем других. Но зачем…? Он вернулся в реальность, когда рыжий словно очнулся ото сна и перевёл взгляд на него, и этот взгляд сейчас был куда больше полон жизни. Дазай, наконец увидев, что его готовы слушать и понимать, положил руку на плечо Накахары. — Пойдём, тебе нужно помыться. — он сказал это без упрёка, на удивление серьёзно относясь к поручению Коё. Он положил обе руки на плечи парня и развернул его по направлению к концу коридора, успешно минуя слоняющихся там полуобнажённых проституток. Намыливая мочалкой волосы Накахары, Дазай задумался. А в нём что-то есть... но он оборвал себя на этих мыслях и включил воду, заглушая следующий поток размышлений. Нечаянно (по неосторожности, конечно!) он угодил парню быстрым потоком воды в лицо, но ему так понравилась реакция разозлённого рыжика, что он сделал так ещё раз, мгновенно переходя за спину Накахары. Но тот все равно сбил его с ног, схватив под коленками, и оба парня мигом оказались на ледяной желтоватой плитке, а Дазай всё же сделал шутку с душем ещё раз, искренне смеясь с его одинаковой каждый раз реакции. Но короткий миг спустя он, мгновенно посерьезнев, подал испугавшемуся от такого перепада рыжику, руку, а после и тонкое полотенце.  Убедившись, что в коридоре никого нет, Дазай залез под одеяло к Чуе, у которого за этот час накопилась дюжина вопросов. — Ну? Я жду, задавай. — не дождавшись начала от Накахары, начал он. — А? Ну... отсюда можно выбраться? — какая банальщина. Он ожидал чего-то поинтересней. — Нет. Только когда потеряешь «товарный вид», заболеешь или… — заговорщески улыбнулся, шепча на ухо, — умрёшь. Тогда, получается, выберешься… в мир иной. — Осаму заливисто рассмеялся.  Чуя такой близости не оценил, а потому грубо отодвинул его лицо. — Без прикола, что нам тут нужно делать? «Что, серьёзно? Ему на вид лет тринадцать-четырнадцать, а он не знает? Ладно, прощается, бордель хорошо скрывают». — Хм… знаешь что такое секс? — начал более-менее с простого, а то вдруг он и этого не знает. — Да. — Чуя немного отвернулся, вероятно, уже догадываясь.  — А ты не промах. — Осаму коротко усмехнулся. — Мне вообще-то почти шестнадцать уже. Осаму искренне удивился, резко садясь с ним на кровати и отмеряя рост. — А так и не ска- Он не успел договорить и получил в переносицу, после чего снова рассмеялся. — Точно, забыл сказать, у нас тут никаких драк. За это следует наказание в виде пятидесяти ударов плетью. Чуя выгнул бровь и в его глазах на секунду даже появился страх, на что Дазай расхохотался пуще прежнего и щёлкнул его по заострённому носу. — Ну ты и дурак! Нельзя портить товарный вид и в наказание – порка? Я смотрю, ты не любитель использовать мозг. — Завали ебало. — молча закатил глаза, глядя, как Осаму катается по полу. Посидев так минут десять, Чуя всё же не выдержал и решил расспросить как можно больше. Раньше ему не доводилось сталкиваться с такими местами. — Как тебя зовут? — парень смотрел на Осаму, будто пытаясь угадать. — Ах точно, я же не представился, Дазай. Осаму Дазай. — он посмотрел в ответ, почти зачарованно глядя в голубые глаза, сейчас отливающие фиолетовым из-за освещения снаружи.  — И... как давно ты тут? — как жаль, не дал утонуть в его глазах. — Дай-ка подумать... с пяти? — с некоторым вопросом к самому себе ответил Дазай. Он и сам точно не помнил. — Что? Вот чёрт, это просто пиздец! — Чуя, очевидно, злился. Так странно. Осаму уже по ощущениям целую вечность не встречал никого, кто реагировал бы так. Или вернее сказать – вообще никого? Парня было так легко прочесть... это забавляло. Хоть что-то интересное за последние пару лет. — Ты… злишься? — на секунду в глазах Осаму промелькнула детская наивность, светлое удивление, какое бывает только у чистых душой. Однако через секунду она снова сменилась привычной насмешкой, маской, которая уже впилась своей пластмассой в кожу. — Эм? Конечно. Это просто отвратительно. — Меня не трогали, так что не о чем переживать, — он улыбнулся и позже игриво добавил, — пока что. — Нет, это точно полный пиздец… Раньше его соседи по комнате с пугающей частотой сменялись, было сложное время, дети быстро умирали от слишком раннего вступления во взрослую жизнь, так и не успев повзрослеть. Пугало ещё и то, что находились и фетишисты по типу педофилов-некрофилов, специально заказывающих ребенка, чтобы убить и трахнуть. Ну или наоборот. В любом случае, всё это было отвратительно. Осаму был почти единственным ребенком, кто выжил с тех времен. По, опять же, счастливой случайности его не трахали, а иногда просто нанимали на роль псевдо-сына или чего-то подобного. Были среди тех кто выжили и те, кому удалось сбежать. Такое тоже бывает, но очень, очень редко. И Дазаю даже страшно представить, что делают с теми, кого ловят. Но еще не ловили. Никого. В борделе осталось немного совсем молодых, и это, наверное, к лучшему. Меньше поломанных жизней. Но он все еще здесь, все еще жив и все еще чувствует всю ту боль, что приносит ему каждый день в этом аду. Он хочет выбраться, но при одной только мысли о побеге страх сковывает тело. Становится трудно дышать, а разум отчаянно твердит: «не лезь, тебя поймают и накажут». Он не знал, что будет и как вообще накажут, но мысль крутится и крутится в голове: «будет больно». «будет хуже». Хотя, наверное, скоро ему станет совсем нечего терять и его депрессия дойдёт до той степени, когда жестокая и изощрённая смерть не будет пугать.