Выпускной

      В шесть утра спали даже ранние пташки, и всё же единственной живой душой на узкой улочке была девичья фигурка в заметно потрёпанном виде, свидетельствующем о том, что ночка выдалась бурной. Ноги плелись, тело слегка пошатывалось и левое плечо то и дело цеплялось за заборы. Когда девушка дошла до своего подъезда и еле доползла до своего этажа (благо она жила всего на втором), то со страдающим стоном обнаружила, что дверь заперта, а ключи она где-то посеяла. Устало уткнувшись носом в дверь своей квартиры, она ещё раз обшарила сумку и карманы джинсовки, накинутой поверх голых плеч — пусто. — Да ну блять… — прокряхтела она, прислонившись ухом к дверной поверхности. Внутри было тихо. Девушка забарабанила ладонью, потом кулаком, но никакой реакции не последовало. Поняв, что видимо сегодня домой не попадёт, она сползла на грязную лестничную ступеньку, прислонившись головой к обшарпанной стене. Виски гудели, во рту пересохло, ноги по ощущениям налились свинцом. Она прикрыла глаза, проклиная себя, сладкое вино и дурацкую привычку терять всё на свете в самый неподходящий момент. И когда казалось, что она сейчас уснёт прямо здесь на бетонном полу, под звуки просыпающегося города, механизм замка щёлкнул с противным, резким звуком и дверь распахнулась.       На пороге, заслоняя тусклый свет из коридора, возникла массивная фигура Хёнджина в помятых домашних штанах и расстёгнутой рубашке — тот стоял, скрестив руки на груди и просто смотрел на свою младшую сестру, что уже клевала носом и грозилась скатиться кубарем по лестнице. — О, пришёл… — промямлила девушка, пытаясь изобразить радость, но её губы слушались плохо, скривившись в не самой искренней улыбке.       Хван Хёнджин излучал такую плотную, осязаемую ауру гнева, что, казалось, воздух вокруг него заискрился. Его челюсть была сжата так сильно, что на скулах заходили желваки. — Ты время вообще видела, моя дорогая? Шестой час! Тебя где черти носили, ты почему на звонки не отвечала? Ты вообще в курсе, что мать тебе всю ночь звонила? — голос брата звучал тихо, но с такой ледяной интонацией, предвещаюшей взрыв, что младшая поёжилась, сильнее кутаясь в свою джинсовку. — Хён-ни, не бухти, а? — отмахнулась она, как от надоедливой мухи, пытаясь встать и пройти в жилище. — «Не бухти»?! — тут Хёнджина прорвало. Он шагнул вперёд, заслоняя проход, на что девушка недовольно нахмурилась и икнула. — Слышь, Хван Йеджи! Ты хоть представляешь, что тут начнётся, когда мама проснётся? Она мне всю плешь проела! «Где Йеджи? Почему Йеджи не берёт трубку? Ты старший брат, отвечаешь за неё!» А я что, должен сидеть и ждать, пока моя малолетняя сестра, которая только вчера школу закончила, соизволит выползти из клуба?!       Йеджи поморщилась, услышав своё полное имя. Ей не хотелось слушать ни про маму, ни про школу, ни про то, какая она безответственная, когда голова так раскалывается, а каблуки уже давно превратились в орудие пыток. — Отвали, Хён… — Знаешь что? Родители устроят тебе такой выпускной, что ты до свадьбы не вспомнишь, как открывать рот без разрешения. А мне плевать, — выдохнул старший, посторонился и махнул рукой в глубь квартиры. — Иди уже. Ползи в свою комнату. Только в туалет по пути не ввались. — Спасибо, братик, ты просто прелесть… — пробурчала Йеджи с непередаваемой интонацией, путаясь ногами в пороге. Она скинула босоножки в прихожей не глядя, зацепилась сумкой за вешалку, чуть её не перевернув и шумом не разбудив лютого зверя по имени «мама», и, не разбирая дороги, двинулась в свою комнату. Силы закончились в ту же секунду, как только её колени коснулись края кровати. Хван рухнула ничком, даже не сняв джинсовку, и отключилась как по щелчку пальцев, провалившись в небывалое ничегонеделание, оставив старшего брата одного расхлёбывать последствия её выпускного.

***

      На удивление, Йеджи под вечер проснулась не от гневного крика матери и не от леща полотенцем — только она разлепила опухшие глаза, как первым делом подумала, что умерла. Голова раскалывалась с такой методичностью, будто кто-то маленький и очень злой сидел у неё в черепе и отбивал ритм молоточком. Второй её мыслью было: почему она не в аду? Тело ломило. Каждая мышца и сустав ныли тупой болью. Йеджи повернула голову, принимая более удобное положение в постели, и шея хрустнула так, что она вздрогнула.       Осторожно, будто инвалид после долгой комы, она села на кровати. Комната крутанулась, потом остановилась, решив всё же не добивать хозяйку. За стеной со стороны кухни что-то шипело на плите, причём шипело вкусно. Похлёбка? Суп? То, что пахнет жизнью? — Боже… — просипела Йеджи голосом старой карги, пережившей чуму. Она сползла с кровати. Ноги не слушались. До ванной было меньше десяти метров, но эти метры показались ей марафонской дистанцией. Дверь ванной она открыла с третьей попытки, стянула одежду, сразу бросая в корзину для грязного белья, с трудом влезла в душевую кабину, включила холодную воду и просто стояла, тупо глядя в кафель, пока ледяные струи не привели её в относительно живое состояние.       Умылась. Почистила зубы. Посмотрела на себя в зеркало и тихо охнула — под глазами залегли такие тени, будто она не спала неделю, губы потрескались, а волосы даже после душа напоминали гнездо перелётной птицы, потерпевшей крушение. Она кое-как пригладила их мокрыми руками, наплевав на результат, и побрела на кухню — потому что организм, несмотря на всё желание сдохнуть, требовал жрать.       На плите что-то булькало аппетитное и рядом, помешивая это «что-то» в кастрюльке, стояла мама, выглядящая на удивление спокойной. Словно ничего и не случилось. — Проснулась? — спросила она ровным, почти ласковым тоном. — Выспалась?       Йеджи замерла в дверях, чувствуя себя грызуном в мышеловке, которая заскрипела, но пока не захлопнулась. — Ага, — хрипло ответила она, осторожно плюхаясь на стул, а сама подумала, что что-то тут не то. Её мозг с похмелья лихорадочно пытался сообразить, куда делся папа, Хёнджин и её заслуженные пиздюля от матери. Женщина, тем временем, словно прочитав мысли дочери, произнесла, не оборачиваясь: — Отец на работе, Хёнджин уехал по делам. Ты голодна? — Да… — промямлила Йеджи, не веря своему счастью. — А что на ужин? — Солянка. Твоя любимая.       Потом, за ужином (а для Йеджи завтраком) мама спросила, как прошёл выпускной, и Хван с набитым ртом промычала что-то про «очень весело» и «классно». Мама кивнула, спросила про одноклассников, учителей, классную руководительницу. Йеджи отвечала, поддакивала, медленно расслабляясь. Она украдкой поглядывала на мать, всё ещё пытаясь обнаружить угрозу своей жизни. Та вела себя абсолютно нормально. Спокойно. По-домашнему. У неё даже не дёргался глаз, а это был главный индикатор беды — когда мамин глаз начинал подрагивать, лучше было бежать без оглядки, потому что за этим следовал разнос, после которого хотелось зарыться в землю по самые уши. — …и вообще, — Йеджи даже осмелела, подумав, что пронесло, — это был лучший вечер в моей жизни. Мы так классно погуляли, правда!       Она улыбнулась. Широко. Расслабленно. Наивно.       Мама, что снова хлопотала у плиты, поставила кастрюлю на стол, сняла прихватки, аккуратно повесила их на крючок. И только потом, медленно, с какой-то пугающей грацией, повернулась к дочери лицом. И тут Йеджи побледнела. Прямо сейчас, на этом самом месте, она пожелала умереть, прям тут же, в обнимку с тарелкой солянки. Потому что в маминых руках был не половник, не ложка, не хвалёное полотенце и даже не нож. А телефон, открытый на какой-то переписке. — Хван Йеджи, — голос матери всё ещё звучал ласково, но от этой ласковости кровь стыла в жилах. — Не хочешь рассказать, почему в два часа ночи мама твоего одноклассника написала мне, что тебя уносили из караоке-бара два парня и одна девочка, а ты при этом пыталась петь гимн на китайском?       Йеджи застыла с раскрытым ртом, лишившись дара речи. — Это… это был не гимн, — выдавила она наконец. — Это песня… группы… — Мне плевать какой группы, — мама положила телефон на стол. Лицо её наконец изменилось, перестав быть спокойным. — Ты знаешь, что сейчас будет?       Йеджи кивнула, чувствуя, как похмелье уступает место животному ужасу. — Хорошо, — женщина взяла половник. — Тогда не будем тянуть.       Раз уж непутёвая дочурка не сдохла от похмелья, мать решила исправить это упущение прямо сейчас.

***

      Получив пизды, Йеджи выползла из кухни чуть живая. Душа её покинула бренное тело где-то между третьим и четвёртым аргументом мамы про то, что «я не для того тебя растила, чтобы ты нарезала круги по городу как последняя алкашка». Добравшись до спальни, она плюхнулась лицом в подушку и пролежала так минуты три, собирая остатки самоуважения по крупицам, а потом всё-таки разблокировала экран телефона. Две тысячи триста сорок семь сообщений — вот что значит выпускной в съёмном доме и полное отсутствие контроля со стороны взрослых. Йеджи открыла общий чат с приличным названием «Выпуск 2026🥳🎉🎊» и приготовилась читать. Первые сообщений двести уже бывшие одноклассники пытались выяснить, кто жив, кто ночевал в кустах, а кого уже отпиздили родаки. Устроили перекличку, которую прервал Сынмин с воплями о пропавшем телефоне (как оказалось, это писал Чанбин с устройства друга), а потом в чат ворвался Сонхва с жалобами на то, что его заставили в восемь утра драить квартиру, пока он пытался понять, белочка в его квартире — это галлюцинация или нет. Йеджи на это хмыкнула — её история с половником выглядит жалкой на фоне шизофрении у других её товарищей о несчастью. А когда Минхо попытался пошутить, что на встрече одноклассников годы спустя они устроят что-нибудь похлеще, то все единогласно и дружно послали его нахуй, ведь большая часть юных алкоголиков зареклась, что больше ни капли в рот не возьмёт (наглая ложь). Читая массивные тексты Бан Чана на тему «в пизду ваши пьянки», Йеджи не выдержала и заржала. Зря — голова прострелила такой болью, что она зашипела и закрыла глаза на минуту.       Чонин, видимо заметивший, что Йеджи в сети, сразу поймал её на крючок и начал печатать: Айен: о госпожа хван вы проснулись как спалось как утрчко ? а раскажи как тыв вчера охранику в клубехотела стриптиз стпнцевать помнишь ?       Йеджи замерла, вчитываясь в текст. Она что, реально?.. нет. Нет, этого не могло быть.       С красным лицом она проигнорировала сообщение и пролистала чат выше, где было море фото и видео — кто-то скинул, пока она отлёживалась в анабиозе. Спустя полминуты размышлений, Йеджи осмелилась открыть первопопавшийся видеофайл. На экране она сама стояла на столе в съёмном доме, с бутылкой шампанского в одной руке и с чьим-то галстуком на голове вместо короны, и орала текст песни «i know you want me» с ужасным акцентом, совершенно не попадая в слова.       Следующее фото. Йеджи обнимается с мусорным баком на улице и что-то ему шепчет с очень серьёзным лицом.       Третье. Йеджи пытается открыть дверь абсолютно рандомной машины на парковке ключами от своей квартиры (которые ещё не успела проебать потерять) и искренне недоумевает, почему не подходит.       Лицо девушки горело ярче пламени в аду, но она на кой чёрт полезла ещё выше, натыкаясь на алмаз в этой куче дерьма — спящий Чонин в продуктовой тележке с плюшевым единорогом в обнимку, которого пьяные подростки стащили хер пойми откуда, а на лбу парня чёрным маркером коряво и выразительно написано «ХУЙ». Губы Хван растянулись в самой коварной и зловещей улыбке, святая месть охватила её вплоть до кончиков пальцев, когда она в своей галерее обнаружила кучу подобных фоток бесящего одноклассника (додумалась же снимать, пока была пьяна). И тогда в чат посыпались фотографии одно за другим: Чонин с мокрыми штанами в районе паха, Чонин с полуголой задницей, валяющийся в кустах после неудачной попытки перелезть забор, Чонин на руках охранника, выносящего его из клуба, а тот извивается, закономерно оказавшись на асфальте в следующем кадре.

Йеджи:

Это, Йенни, тебе на память.

Не забывай, кто у нас в классе королева компромата

      Чат взорвался волной ржача. Чонин попытался огрызаться, но было поздно, Йеджи достала самый сок: видео с уже озвученным стриптизом, вот только в исполнении не Хван, а самого Яна. Айен: БЯЛТЬ ЙЕДЖИ УДВЛИ НАЗУЙ

Йеджи:

Неа:)

Айен: Я ТЯ УБЬЮ

Йеджи:

Попробуй, я маму с половником пережила, ты мне не страшен

      Она выдохнула, откинулась на подушку и отложила телефон, позволив чату дальше жить своей жизнью. Стоило ей прикрыть глаза, как в голову полезли воспоминания: бар, съёмный дом, грохот музыки; кто-то разбил вазу — кажется, Минхо, когда пытался изобразить брейк-данс; столы ломились от закусок, которые никто не ел, потому что все пили; орущая Джихё, которая потеряла серьгу и поставила на уши всех; Феликс, уснувший в шезлонге, и Юна с Джису услужливо засыпали его листьями вместо одеяла; Чан, который пытался всех утихомирить, но в итоге оказался самым буйным и прыгнул в бассейн в одежде, утянув за собой Джисона и Гехуна.       Они бухали как в последний раз. Потому что это и правда был последний раз — последний вечер, когда они все вместе и нет уроков, экзаменов, поступлений, разъездов.       Йеджи вздохнула, на мгновение подавшись сентиментальности и даже начав скучать по беззаботным школьным денькам. А потом вдруг напряглась, когда в памяти всплыл абсолютный провал между седьмым тостом и моментом, как она очнулась на скамейке в парке в четыре утра. На автомате начала лихорадочно перебирать лица в своей голове, чтобы вспомнить, не оказалась ли она случайно с кем-то в одной постели. Чан? Нет, Чан большую часть вечера носился с аптечкой и был больше похож на медбрата, чем на соблазнителя. Сынмин? Сынмин вообще почти не пил и был единственным трезвым, потому что больше всех боялся получить от родителей. Субин? Субин к полуночи уже спал лицом в салате. Йеджи уже было расслабилась, что пронесло, но нахмурилась с мыслью «точно ли пронесло?» Она специально берегла свою невинность. Не то чтобы она была ханжой или ждала принца на белом коне — просто за одиннадцать лет учёбы в одном классе она увидела достаточно, чтобы знать: ни один из этих чмошников не достоин даже стоять с ней на одном светофоре, не то что лишать её девственности.       Особенно Ёнджун, который больше всего лез к ней под юбку.       Йеджи помнила это отчётливо: Чхве, красномордый, с мутными глазами, подкатил к ней где-то на кухне, когда она мешала себе сок с водкой — «Йеджи, ты сегодня такая красивая», «Йеджи, мы же всегда были так близки», «Йеджи, ну чего ты такая неприступная?». Хван тогда посмотрела на него с таким ледяным презрением, что он, кажется, протрезвел на секунду, и столь искусно послала его в известном направлении, что Ёнджун даже не стал спорить, уйдя ошарашенный. А потом, оправившись, обиделся, и кто-то донёс, что он забился в угол и плакал, жалуясь на «эту слишком принципиальную сучку». Ну и ладно, вот и славно. Значит, с Ёнджуном обошлось, и Хван успокоилась — точно ни с кем не спала. Она довольная потянулась в кровати, уже чувствуя, что вот-вот уснёт сладким сном, как её взгляд случайно упал на свой живот, обнажённый из-за задравшейся футболки. Сбоку, чуть выше тазовой кости, красовался тёмный, отчётливый засос, который не мог появиться просто так.       Йеджи замерла, вглядываясь в отметину. А после одним резким движением скинула футболку и подбежала к зеркалу.       На шее пряталась ещё одна метка — поменьше, аккуратная, но явно оставленная чьими-то губами. Под ключицей — третья. И ещё одна… — Нет... — выдохнула девушка, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а холодный пот струится по её спине ручьями. — НЕТ, БЛЯТЬ, НЕТ.       Она уставилась на своё отражение — помятая, растрёпанная, с засосами по всему телу, — задавая себе вопросы, на которые не могла найди ответа сию секундно при всём своём желании: Где? Когда? А главное — С КЕМ?!       Голова закружилась то ли от похмелья, то ли от ужаса. Йеджи попыталась вспомнить и даже помогла себе кулаком, пару раз треснув по лбу. Кто был рядом? Кто мог? После отказа Ёнджуну она пошла… куда? В бассейн? На улицу? К ней кто-то подошёл?       Ничего. Пустота. Чёрная, зияющая дыра.       Она ещё раз вгляделась в засосы. Их было четыре. Четыре чётких отметин на разных частях тела. Кто-то явно не торопился и знал, что делает.       Йеджи медленно сползла по стене на пол, обхватив голову руками. Похмелье было забыто. Боль в голове — тоже. Осталась только одна, самая главная мысль, которую она пробормотала сухими и бледными губами: — Кто… чёрт возьми… это сделал?..

***

      Йеджи пробыла в ахуе до самой ночи, тупо пялясь в стену, и время от времени проводя пальцами по засосам, будто надеясь, что они исчезнут. Но они не исчезали и лишний раз напоминали о том, что в состоянии алкогольного опьянения её тело живёт отдельной от мозга жизнью. В отчаянии, она уже списывала это на аллергию, предполагала крапивницу, но крапивница, блять, не выглядит, как синяки от чужих губ.       Йеджи выдохнула, отгоняя назойливые мысли, заставила себя съесть остатки пиццы, которую нашла в холодильнике, и даже посмотрела какой-то сериал. Бессмысленно. Перед глазами всё равно стояли эти чёртовы пятна на её теле. К десяти вечера голова наконец перестала раскалываться, и она, совершив фатальную ошибку, снова взяла телефон, снова открыв чат класса. Йеджи лениво пролистывала тысячу сообщений, не вчитываясь, просто скользя пальцем по экрану. Фото. Фото. Ещё фото. Вот Чонин с кактусом. Вот Чонён спит лицом в торте. Вот они все вместе, обнявшиеся, с красными глазами и счастливыми улыбками. Вот…       Палец Йеджи застыл над экраном, когда она увидела следующую фотографию. Картинка была кривой, смазанной — как и все остальные фото, снятые пьяной рукой. На переднем плане красовалась Юна, показывая средний палец камере и скалясь в объектив. Но не это привлекло внимание Йеджи, ведь как всегда, задний план оказался гораздо интереснее, так как там, в углу, едва попав в кадр, виднелись две девичьи фигурки на диване. Одна — она сама. Вторая — её хорошая подруга Рюджин.       Йеджи приблизила фото, и её сердце пропустило удар, потом сделало сальто и упало в пятки. Ведь на фото Хван с такой страстью и самоотдачей засасывала младшую, сидя на её коленях, что даже самый неправославный человек придёт в ужас от увиденного. А Рюджин-то от своей пассии не отставала — глаза довольно прикрыты, руки сжимают мягкую задницу, наверняка притягивая к себе ближе. Йеджи даже почувствовала эти фантомные отголоски былых ощущений, и невольно сжала ягодицы, будто им могло сейчас что-то угрожать.       В панике она отшвырнула телефон, будто тот обжёг ей руки — устройство глухо стукнулось об одеяло и отскочило на пол. — Нет… нет-нет-нет, — принялась она отрицать очевидное, вскакивая с кровати и нарезая круги по комнате. Если это всё было правдой, она бы запомнила — и только она подумала, что события, предшествующие той фотографии, канули в её памяти к небытие, как воспоминания тут же нахлынули на неё, как цунами.

~

      …Поздняя ночь, тусовка в съёмном доме была в самом разгаре. Подростки шумели, пили, орали под музыку, и всем не было никакого дела, что на диване разворачивается картина, явно заслуживающая рейтинга как минимум 16+.       Йеджи сидела на коленях у Рюджин. Когда это произошло? Как она оказалась на ней верхом? Неважно. Внутри всё горело. Голова кружилась от выпитого, но это было приятное кружение — как на качелях, когда в детстве взлетаешь вверх и сердце замирает. — Рюджин-и… — пьяно хихикнула она, положив ладони на плечи подруги. — Ты знаешь, какая ты красивая?       Рюджин лениво усмехнулась, отчего у Йеджи всегда подкашивались колени, даже когда она была трезвой. А сейчас… — Скажи это ещё раз, — голос Шин был низким, чуть хриплым. — Мне понравилось. — Красивая, — прошептала Йеджи, подаваясь вперёд. — Самая красивая.       Рюджин провела ладонями по её бёдрам — медленно, собственнически, большими пальцами вдавливаясь в мягкую плоть. И Йеджи не оттолкнула. Нет. Она подалась навстречу, закусила губу и прикрыла глаза. — И чего ты хочешь? — спросила младшая, останавливаясь в миллиметре от её губ. — Не знаю… — нагло соврала Йеджи. — Знаешь, — Рюджин улыбнулась, прикусила мочку её уха, и Хван выгнулась дугой, вцепившись в её плечи. — Просто скажи. — Не скажу.       Рюджин равнодушно пожала плечами и откинулась на спинку дивана, убирая руки. — Ну и ладно, тогда иди спать. — Рюджин! — взвизгнула Йеджи, толкая её в грудь. — Ты издеваешься?! — Что? Ты же не говоришь, чего хочешь. — Ты… ты… — Йеджи зарычала, схватила Рюджин за ворот её рубашки и притянула к себе. — Ты слышишь? Сейчас я тебя поцелую, и ты заткнёшься, поняла?       Рюджин победно рассмеялась и через секунду их губы уже были заняты делом.       А потом Рюджин скользнула по её челюсти, вниз по шее, и Йеджи запрокинула голову, довольно промычав. Длинные пальцы сжали её попу, притягивая к себе ближе, горячий, влажный язык нашёл чувствительное место за ухом, а Хван уже окончательно забыла, что они в комнате не одни, растворяясь в этих ощущениях…

~

      Но воспоминание оборвалось также резко, как возникло в голове. Йеджи сидела на полу своей комнаты, сжимая в руках телефон, и её колотила крупная дрожь. Сквозь ужас и панику всё же пробилась почти абсурдная мысль, принеся хоть капельку облегчения:       Ну, к счастью, это была Рюджин…       Но Йеджи тут же мысленно ударила себя. — Какой, блять, нахуй «к счастью»?! — прошипела она в пустоту. — Она твоя подруга, а ты гетеро, мать твою!       Но справедливости ради… Рюджин была красивой, умной, харизматичной. С ней можно было разговаривать часами, не бояться в кинотеатре на каком-нибудь ужастике, и греться в её самых тёплых, правильных и безопасных объятиях… в целом-то, Шин неплохой вариант, чтобы отдать свою девственность…       Так, стоп. Какой ещё вариант, Йеджи даже не помнит, как это всё произошло! Частично какие-то кусочки всплывали перед глазами, но они были совершенно ни о чём и не напоминали о главном — о самих ощущениях во время столь интимного процесса. Кто был сверху? Как они дошли до… чего они вообще дошли? До конца? Или остановились на засосах и поцелуях? А оргазм?       А вот последнее было самим обидным, ведь первый оргазм ни с чем не сравнится, а она так и не вспомнит, какого ей было…       Вот бы спросить Рюджин обо всём, без утайки: что, где, когда, сколько раз и, самое главное — почему она, чёрт возьми, не помнит, было ли ей хорошо. Если Йеджи отдала Шин свою девственность и не помнит этого, она никогда себе не простит.       Йеджи обязательно всё разузнает. Только для начала… стоило бы всё-таки отоспаться, а то с похмелья ощущение, будто она не спала вечность.

***

      В большой гостиной царил хаос. Свет погасили ещё час назад, и теперь комнату освещали только лучи поднимающегося солнца, падающие на пол сквозь незашторенные окна. В воздухе висела тяжёлая смесь из алкогольных паров, духов, чьего-то дыма из одноразки и сладковатого аромата пролитого энергетика. Всюду, куда ни глянь, вповалку лежали тела — кто-то занял целый диван, свернувшись калачиком и прижимая к груди пустую бутылку, кто-то спал прямо на ковре, раскинув руки и ноги звездой, кто-то пристроился в кресле, запрокинув голову так, что храп вырывался из открытого рта с утробным, почти звериным рыком.       Почти никто не подавал признаков жизни. Джисон, мокрый после заплыва в бассейне, свернулся в кресле-мешке, укрывшись чужой кофтой, Юна и Джису спали в обнимку на втором диване, сплетясь ногами, а Чан притулился у стены, поджав колени к груди, и что-то бормотал во сне. Вся гостиная была похожа на поле боя после эпической битвы — битвы за последний вечер на правах школьников. И только двое в этом царстве мёртвого сна продолжали бодрствовать.       Глаза Рюджин блестели в полумраке — не пьяным блеском, хотя алкоголя в крови было больше, чем следовало бы, а каким-то другим, тёмным, голодным. На её коленях, развернувшись лицом к ней, сидела Йеджи. Кажется, они так и просидели весь вечер в этой позе, занятые друг другом. Целовались долго, смачно, громко, но на фоне чужого храпа даже самые неприличные звуки тонули, не оставляя следов. Их губы встречались с почти болезненной страстью, ведь обе прекрасно знали — через несколько часов всё закончится, они разъедутся кто куда, и неизвестно, повторится ли это когда-нибудь ещё. А судя по всему, повторения очень хотелось.       Рюджин запустила пальцы в волосы старшей, сжала их у корней, потянула, заставляя запрокинуть голову. И тут же впилась губами в её шею, чуть выше ключицы, туда, где бился пульс. Йеджи выгнулась, подаваясь навстречу, и едва сдержала стон. — Рю, — прошептала она хрипло, чувствуя каждой клеточкой, как младшая исследует её кожу, — мы же не единственные, кто… кто не спит? Если кто-то… — Похуй, — ответила та совершенно честно. Ей было абсолютно, всецело, безоговорочно похуй. И точно также стало похуй и Йеджи, когда руки Шин скользнули по её бокам и спустились на бёдра, обтянутые тонкой тканью платья. Платье было коротким — выпускной всё-таки, нельзя иначе, — и Рюджин воспользовалась этим. Её пальцы медленно, почти лениво подцепили край и начали задирать его вверх, оголяя кружевные трусики, бледную кожу живота, изгиб талии. — Ну уж нет, — выдохнула Хван, перехватывая её за запястье. — Я буду голой, а ты нет? Несправедливо.       Рюджин хотела возразить что-то вроде «мне и так нормально» или «давай потом», но Йеджи уже взяла дело в свои пьяные, решительные пальцы. Она ловко расстегнула пуговицы на рубашке младшей, одну за другой, нетерпеливо, почти агрессивно, и стянула ткань с плеч. Рубашка упала на пол — прямо на ковёр, в паре сантиметров от головы спящего там Чонина. Тот даже не шелохнулся, лишь всхрапнул громче, погружённый в свои грёзы и совсем не ведующий, что на диване происходит то, что могло сломать ему психику. Но о каком Чонине идёт речь, когда перед глазами Йеджи открылась изумительная картина, от которой она с трудом бы отвела взгляд: простой чёрный лиф, под которым угадывалась грудь — не маленькая, но и не большая, идеальной формы, — молочного оттенка кожа с едва заметным шрамом в области плеча, и подтянутый торс, свидетельствующий о том, что Шин явно занималась собой. Рюджин, видя чужой взгляд, полный жажды и желания, самодовольно усмехнулась и откинулась на спинку дивана, позволяя разглядывать себя, наслаждаясь почтительным, жадным осмотром. — Нравится? — спросила она тихо, водя пальцами по внутренней стороне бедра старшей. Та, вместо ответа, наклонилась и прижалась губами к её ключице, потом ниже, над грудью, а руки тем временем устроились над пряжкой ремня, не торопясь его стягивать. Рюджин выдохнула что-то нечленораздельное, вцепилась в волосы Йеджи, но не оттолкнула, а, наоборот, притянула ближе, показывая, куда и как нужно целовать. — Ай, прости, — прошептала Хван, случайно царапнув зубами нежную кожу. — Ничего, продолжай.       Они возились долго. Неловко, даже неуклюже. Йеджи пыталась расстегнуть лиф Рюджин, но пальцы скользили по застёжке, не слушались, и в конце концов младшая нетерпеливо стянула его сама через голову, запутавшись в бретелях и выругавшись шёпотом так, что Йеджи хихикнула. Хихикнула, а потом замерла, потому что Рюджин осталась перед ней полностью обнажённой по пояс, и это было… слишком.       В другой ситуации — на трезвую голову, без этого одуряющего коктейля из алкоголя и вседозволенности — они хотя бы застеснялись. Рюджин, может быть, прикрылась бы руками, а Йеджи отвела бы взгляд и покраснела до корней волос. Но сейчас, в четыре утра, под храп и сонное бормотание кого-то в углу, им было плевать на то, как всё выглядит со стороны и на то, что завтра, возможно, они будут жалеть. Было плевать на всё, кроме друг друга.       Рюджин попыталась сменить положение. Она хотела подхватить Йеджи под бёдра, приподнять, положить спиной на диван, но каким-то образом перепутавшись в ногах, Шин свалилась на пол, выругавшись, и чудом уберегла Йеджи, что по иннерции покатилась за ней следом. Но несмотря на этот маленький казус, Шин не расстерялась и вот Йеджи уже лежала на спине в двух шагах от Чонина. Платье задралось выше некуда, тонкая ткань собралась на талии в несколько неровных складок, оголяя живот, бёдра и трусики, которые сбились в сторону ещё во время возни на диване, длинные чёрные волосы рассыпались по ворсистому ковру, как тёмные змеи. А Рюджин спустилась ниже, оказавшись между её ног. Опираясь на ушибленные локти, она смотрела на старшую с высоты своего положения, и на секунду Хван заметила замешательство в её глазах. Младшая знала, что хочет сделать — её тело кричало об этом, пальцы зудели от желания коснуться, губы горели от предвкушения, — но она не знала, как правильно, как не разочаровать. Не давая ей почву для сомнений, Йеджи притянула партнёршу к себе ближе, прошептав в самые губы: — Делай уже. Не останавливайся.       Рюджин лишь улыбнулась, своровав поцелуй, и как было сказано, приступила к делу.       То, что это был первый раз для обеих, сразу стало заметно. Шин действовала наугад, ведомая инстинктами, а не опытом. Её пальцы скользили по внутренней стороне бедра Йеджи сначала слишком быстро, будто боялась, что та передумает. Затем слишком медленно, будто она сама не знала, куда двигаться дальше. Когда её рука наконец коснулась кружева трусиков, она замерла на долгую секунду, чувствуя жар, исходящий от тела Йеджи, и отодвинула мокрую ткань в сторону, скользнув внутрь. Хван тихо ахнула, выгнувшись, и Рюджин почувствовала, как та подалась навстречу, прижимаясь ближе, сильнее, будто хотела раствориться в ней. Её губы нашли шею старшей, но не там, где нужно — чуть выше, и она услышала тихое, почти жалобное: «Не туда», и снова поправилась, спускаясь ниже. Язык скользнул по ключице, по груди, и Йеджи вздрагивала при каждом прикосновении — то ли от удовольствия, то ли от того, что касания были слишком резкими. Пальцы Рюджин двигались внутри неё неуклюже, неритмично, сбиваясь с нужного темпа, но Йеджи не жаловалась, ведь даже этого было достаточно, чтобы свести её с ума. — Вот так? — прошептала младшая, пробуя новый угол, замирая и слушая дыхание Хван, чтобы понять, правильно ли действует. — Нет, не… ах… — Йеджи закусила губу, чтобы не закричать, её бёдра непроизвольно дёрнулись. — Чуть выше… да… вот там…       Они учились друг на друге в реальном времени и это было прекрасно, потому что неловкость не имела значения. Когда Рюджин случайно слишком сильно сжала зубами сосок Йеджи, та тихо вскрикнула и ударила её ладонью по плечу, но тут же притянула обратно, чтобы та повторила, только уже мягче. Когда пальцы Шин вошли глубже, Йеджи выгнулась и схватила её за запястье, останавливая, а потом разжала пальцы и направила её руку сама, показывая, как, куда, с какой силой. Рюджин следовала за её движениями, училась, запоминала. Она чувствовала, как тело старшей реагирует на каждое её касание, как напрягаются мышцы, как горячая влага стекает по её ладони, а дыхание Хван становится всё чаще, всё поверхностнее.       Каждое неуклюжее движение, случайный укус или царапина — всё это тонуло в неимоверном удовольствии, да так, что у Йеджи темнело в глазах и вздрагивали колени, а у Рюджин перехватывало дыхание.       Младшая наклонилась ниже, закрывая своими волосами обзор Хван, но той и не нужно было что-либо видеть, только чувствовать. И следующие несколько минут не было ничего, кроме рук Рюджин, скользящих по дрожащему телу, её губ, оставляющие влажные следы на коже, и её хриплого голоса, шепчущего что-то на ухо — и это было лучшее, что случалось с Йеджи в её семнадцать лет.       Когда спазм накрыл Хван, она прижала ладонь ко рту, но даже так было слышно, как она глухо застонала, срываясь на всхлип. Её тело выгнулось так сильно, что младшая едва удержала её, свободная рука вцепилась в плечо Рюджин с такой силой, что ногти оставили на коже глубокие красные полосы, а в следующее мгновение Йеджи обмякла, рухнув обратно на ковёр, и только судорожное дыхание заставляло её тело сотрясаться.       Шин опустилась рядом, уткнулась носом в плечо Йеджи, и обе так и лежали на ковре, глядя в потолок, пока их сердцебиение не выровнялось. — Ну как я? — прошептала она, скрывая свою неуверенность смешком. Йеджи просто протянула руку, коснулась её щеки, провела большим пальцем, и Рюджин поняла всё без слов.       Чонин всхрапнул рядом особенно громко, и обе девушки, не сговариваясь, хихикнули. — Ох, а он ведь даже не представляет, что тут только что произошло, — прошептала Рюджин, терясь носом об алеющий засос на шее старшей. — Да похуй, зато нам не скучно было, — зевнув, пробормотала Йеджи, и младшая лишь тихо рассмеялась, обнимая крепче.