Грехи, покрытые инеем (18+)

Нора схватила с прилавка сэндвич — теплый, с хрустящим багетом и плавленым сыром, при виде которого заурчал живот. Капучино оказался именно таким, как она любила: густая пенка, посыпанная корицей, ни капли сиропа. — Спасибо, — кивнула она продавцу в синей кепке и камуфляжных штанах. — И вам хорошего дня. Он дежурно улыбнулся ей в ответ, барабаня толстыми пальцами по глянцевому журналу про строительство: на обложке — полу построенный дом, внутри — скука смертная, как считала Нора. Она уже шагала к выходу, прижимая стаканчик к груди и нашаривая в кармане ключи. На улице пахло бензином и мокрым снегом. Под ногами хлюпала черно-белая каша, где-то справа тарахтел прогретый движок белого внедорожника. Захлопнув дверь машины, она откусила от сэндвича — фольга зашуршала, — запила кофе и блаженно прикрыла глаза. Тепло разлилось по горлу, по животу и, казалось, даже по кончикам пальцев. Можно ехать. Она вырулила на трассу, даже не взглянув в зеркала. Вкус корицы лежал на языке, когда навигатор равнодушно произнес женским тоном: Через двадцать метров поверните налево. Через сто метров — поворот направо. Затем прямо». Сначала дорога была сносной: ровный асфальт, разметка, редкие встречные машины. Потом асфальт кончился — и под колесами зашуршал ледяной гравий, усыпанный прошлогодней, почти впитавшейся в землю, листвой. А колеса то и дело проваливались в неглубокие ямки, заставляя девушку покрепче ухватиться за недопитый кофе. Дорога извивалась сквозь густой заснеженный лес. Колбрук — крошечный городок, — давно остался позади, а вместе с ним и все звуки, рождаемые людьми. Нора ехала уже три часа. Хотелось спать. Особняк находился в пятидесяти милях от ближайшего города и почти в восьмидесяти от дома. Летом она доехала бы куда быстрее, но... Сначала девушка решила, что ошиблась поворотом. Потом — что навигатор врет. А потом она вообще перестала думать и просто ехала, вцепившись в кожаный руль мертвой хваткой. Дорога стала скользкой и темной — сумерки в «Уайт-Маунтинс» опускались рано и незаметно. Снег разом обрушился на лобовое стекло черного «Ауди» — и Нора вздрогнула. На сухих ветках сидела одинокая ворона, которая и была виновницей учащенного сердцебиения девушки. Она три раза каркнула — будто хихикала — и улетела на восток, тяжело хлопая огромными крыльями. Нора надавила на газ и включила дальний свет на максимум. Фары высветили лишь бесконечную череду одинаковых стволов, уходящих в никуда. Она бывала здесь прежде. Это место стало ей вторым домом. Но лес сильно изменился за годы отсутствия. Как люди, которых ты вроде бы всю жизнь знал, доверял им, а они изменились до неузнаваемости. И теперь остается лишь вспоминать о былом. И гадать — они изменились или ты просто никогда не видел их такими, какие они есть. Она подумала — и уже не раз, — о том, чтобы развернуться. Вернуться в Колбрук, снять дешевый номер в мотеле, переночевать, отдохнуть, а утром двинуться снова. Но письмо, полученное три дня назад от самого близкого человека, не считая родителей, было предельно четким: «Нора, моя дорогая… С прискорбием сообщаю, что я очень болен. Уже много лет. К тому моменту, когда ты прочитаешь это, меня уже не будет. Я не хочу пышных похорон. Я хочу, чтобы те, кого я любил, простились со мной так, как мы привыкли — в горах, в моем доме, у камина. Приезжай скорее. Не огорчай бедного старика. Твой дорогой друг, Мартин Клайн». Она перечитала письмо раз десять. Может, больше. Нора не хотела верить, но все-таки пришлось: она мгновенно узнала почерк — аккуратный, чуть наклоненный вправо. Тот, кто стал ей вторым отцом, лучшим отцом, кто приютил в самый сложный период, ушел. Навсегда. Она злилась и не понимала, почему он не написал раньше, почему позволил ей терять время вдали, когда мог позвать к себе. Почему молчал, зная, что она бы сорвалась первым же рейсом. Она хотела держать его за руку и читать вслух, как он любил, пока старушка смерть сидела бы рядом, терпеливо ожидая его конца. А теперь вместо него это жалкое письмо. На следующий день пришло второе письмо: «Похороны состоятся пятого января в особняке «Шепчущие сосны». Не опаздывайте. Вас встретят». Нора вспомнила: Мартин в прошлом работал филологом, а после сорока стал галеристом, когда получил в наследство от богатого отца огромное состояние, и занял почетное место среди уважаемых персон. Она сбросила газ и резко вывернула руль влево. Костлявый лес с его узловатыми руками-сучьями начал расступаться, а потом деревья разошлись совсем, и перед ней раскинулись черные ворота, а за ними — огромный особняк. Он стоял, окруженный величественной каменной стеной, за которой росли дубы. Их ветви тянулись к небу, словно черные обугленные пальцы. Дом был сложен из темно-графитового камня, трехэтажный, с просторными балконами. По обеим сторонам выстроились почти одинаковые хвойные ели, образуя аллею, которая вела прямиком к железной калитке, через которую можно было как зайти так и заехать на машине. Окна в доме были темны — ни блика, ни движения внутри. На крыше тонким слоем лежал сероватый снег. Нора остановилась у пустого фонтана и заглушила двигатель. Тишина была такой плотной, что она слышала собственное дыхание и то, как вязко перекатывается во рту слюна, загустевшая от долгого молчания. Когда она вышла из машины, холод сразу поцеловал ее в лицо — взбалмошно, жадно, — забираясь под рукава белой куртки. Калитка протяжно заскрипела — и она обернулась. Никого. Ветки сосен качались и терлись друг о друга, словно перешептывались о чем-то, чего ей не полагалось знать. Нора поставила машину на сигнализацию и оглядела двор. За спиной громко расхохоталась сорока — единственное живое существо поблизости. Никто ее не встретил, хотя обещали. Казалось, внутри совсем никого нет. Если завтра похороны, разве дом не должен кишеть голосами и звоном посуды? Нора подошла к тяжелой темной двери и постучала. Никто не открыл. Тогда она присела на корточки и нашла длинный ключ под ковриком. Мартин всегда оставлял его здесь, когда отлучался. Воспоминания всплывали постепенно, как старая роспись из-под побелки, — кусочек здесь, кусочек там. Она вошла, толкая очень тяжелую дверь. Внутри было тепло, но воздух казался очень спертым — будто здесь недавно побывала толпа. Камин трещал. Значит, здесь все же есть люди, подумала она. Она медленно прошла в гостиную, упиваясь родным, не забытым запахом — сухое дерево, ладан, старые книги. Искала любой намек на движение. Но дом все так же хранил молчание. На столе, покрытом вязаной скатертью, стоял белый заварочный чайник в окружении пустых чашек. Нора замерла посреди гостиной, расстегнула молнию на куртке и тихо спросила себя, нервничая: где же все? Ни венков. Ни гроба. Ни суетливых шагов — тех, что обычно наполняют дом перед похоронами. И самое главное — где мистер Клайн? — Есть кто? — позвала она громче, чем планировала. — Почему в доме так тихо? Где вы? Никто не ответил. Она зашла в просторную кухню — пусто. В библиотеку — пусто. Поднялась на второй этаж, заглянула во все спальни — снова пусто. Но каждая постель была аккуратно застелена, на тумбочках стояли стаканы с водой и записки, сложенные домиком, с одной и той же фразой: «Устраивайся. Ты дома. Я всегда рядом». Нора, не желая нагружать себя мыслями и предубеждениями, спустилась в гостиную. На деревянном кофейном столике, она заметила еще одну записку, которой точно не было, когда она только вошла: «Не тревожьтесь, если вы прибыли самым первым. Вскоре прибудут и остальные». Она села, все больше сомневаясь, не пошутил ли кто над ней, но тут же встала, принимаясь расхаживать по первому этажу и вспоминая время, проведенное здесь со стариком. В этом доме она заново научилась жить и крепко стоять на ногах. Мистер Клайн протянул ей руку помощи, когда она уже отчаялась. Когда находилась на самом краю… Интересно, подумала она, вытирая слезы, он умер в своем любимом кресле? У камина, где так любил проводить вечера? Или в спальне с березово-зелеными шторами? А может, в кабинете, среди множества книг, куда зачастую звал ее по вечерам, когда предстояло много работы: выбрать, какая картина лучше будет смотреться там или сям, сверить подлинность подписи на старом холсте. Мартин не просто продавал картины и показывал из миру — он словно знал их лично, чувствовал, говорил с ними на одном языке. И ее учил тому же. Она закурила, не собираясь даже секунды посвятить мыслям, можно ли здесь курить. Ей можно. Если не брать хозяина, этот дом лучше всех знал именно ее. А точнее, так она всегда считала… За окном послышался жужжащий, громкий звук. Сначала она подумала — ветер разбушевался, но деревья стояли неподвижно. Да и какой ветер так шумит. Это точно был гул мотора, который рокотал все сильнее и громче. Нора подошла к окну, отодвинула штору и увидела желтый свет фар, пробивающийся сквозь деревья. Черный, блестящий мотоцикл стрелой влетел во двор сквозь калитку. «Кто же это?» — с легкой тревогой подумала она, вглядываясь в черное стекло шлема. Мужчина? Женщина? Может, кто-то из семьи Мартина? Но у него никого не было, насколько она знала. Близкий друг? Похоронное агентство? Нет, это уже бред… Мотоцикл подкатил к дому почти крадучись. Глушитель пыхтел, испускал зловония, трясся, а затем разом затих. Седок скинул ногу, слез с железного коня и стащил шлем. Это был мужчина лет тридцати — высокий, крепко сбитый, в черной кожаной куртке, с рюкзаком через плечо. Он поправил черную шапку-бини, чуть покосившуюся под шлемом, оглядел оценивающим взглядом дом, потом фонтан и снова — особняк. Нору, притаившуюся в тени за шторой, он не заметил. Мужчина решительно двинулся к двери. Занес руку, чтобы постучать, но она открылась на секунду раньше — Нора даже успела заметить, как он задумчиво опускает кулак. Они обменялись взглядами. Она подумала, что он хочет что-то сказать — у него открылся и закрылся рот, — но брюнет лишь кивнул и молчал прошел внутрь, сразу сбрасывая рюкзак под ноги, словно это был его собственный дом. — Здравствуйте. Вы… кто? — спросила она, закрывая за ним дверь. Мужчина обернулся, проигнорировав ее вопрос: — Где все? — Он достал из кармана куртки телефон и глянул время. — В три часа дня должны быть похороны. — Я задаюсь тем же вопросом, — Нора спрятала руки в задние карманы джинсов, нащупав старую пластинку жвачки. Мятной, как она помнила. — Мне тоже показалось это очень странным. Мистер Клайн, конечно, был нелюдим, но не настолько… Я уверена, многие хотели бы приехать и проститься с ним. — Вы так хорошо знали Мартина? — Можно и так сказать. Он был моим наставником. Мужчина посмотрел на огромный камин, на крутую лестницу, на чашки и только потом — на ее лицо. — Наставником? — Он вскинул бровь. — Да, типа того. Я бы рассказала поподробнее, но, боюсь, мы не настолько близки, чтобы делиться такими личными вещами вот так сразу. — Нора ухмыльнулась, чтобы ненароком не обидеть незнакомца. — Как вас зовут? — спросил он тоном адвоката, нахмурив черные брови, над одной из которых — на левой — была татуировка: колючая проволока окутывала имя «Авель», выведенное красивыми буквами. — Нора. Нора Блейк. — Ясно. — Он отвернулся и закусил изнутри щеку. Она ухмыльнулась, удивленная его наглостью и отсутствию обыкновенного этикета при знакомстве. — Вообще-то принято называть свое имя в ответ. — Зачем? После похорон мы больше никогда не увидимся. — Ладно, но тогда зачем спросили мое имя? — Нора перешла в оборону, хотя ссориться совсем не хотелось. «Кто он — этот неотесанный придурок?» — спросила себя девушка, рассматривая его идеально ровный нос, четкий контур полных губ и темно-зеленые глаза, обрамленные короткими ресницами, когда он демонстративно промолчал. За окном снова послышался гул мотора, который притупил явно вибрирующую между ними энергию. Они переглянулись и одновременно посмотрели на окна, переливающиеся белым и желтым светом. — А вот и остальные, — сказал мужчина. Они вместе вышли на крыльцо. Вынырнув из клонов коридора, красный «Лексус» припарковался у высокой каменной стены и затих. Фары потухли. Из нее вышла девушка — высокая, худая, в огромном ядовито-зеленом пуховике, с чемоданом, который выглядел непомерно большим для нее. Подойдя ближе и заметив парочку у двери, остановилась: — Приветик, — она помахал рукой. — Похороны еще не начались? Я успела? Они же здесь будут? — Уже не уверен, но вообще да, — ответил мужчина, снова водрузивший себе на спину рюкзак. Девушка доброжелательно улыбнулась и быстро прошмыгнула мимо них внутрь, не спросив даже, кто они такие. Грохот колесиков чемодана сопровождал ее до самой гостиной, где она ахнула. Нора посмотрела на незнакомца. А тот посмотрел на нее. Никто из них не произнес того, о чем оба думали: «Почему так мало людей? И где Мартин?»