Пирог со вкусом благодати

***

В семь пятьдесят девять Дин Винчестер стоял перед стеклянной дверью кондитерской. На нём была та самая тёмно-синяя рубашка, рукава которой он по привычке закатал до локтей, и чистые джинсы. В руках Дин сжимал небольшую крафтовую коробку с дорогим листовым чаем с бергамотом и чабрецом, которую он умудрился перехватить в лавке на углу. Сэмми был прав: приходить с пустыми руками к человеку, который кормит тебя кулинарными шедеврами, было бы преступлением. Окна кондитерской были зашторены плотной тканью, но сквозь щели пробивался мягкий, приглушённый свет. Табличка на двери строго гласила: «Закрыто». Дин глубоко вздохнул, утихомиривая внезапно взбунтовавшийся пульс, и негромко постучал в стекло. Уже через секунду замок щелкнул, и дверь приоткрылась. На пороге стоял Кастиэль. Без своего привычного фартука, в простой белой рубашке со слегка растрёпанным воротником, он выглядел непривычно по-домашнему. Его синие глаза уставились на Дина, и в них мгновенно вспыхнула тихая радость. — Здравствуй, Дин. Ты пришёл вовремя. Проходи, пожалуйста. Дин шагнул внутрь, и за спиной мягко закрылась дверь, отрезая их от остального мира. В зале «Ангельских сладостей» было непривычно темно — основные лампы были выключены, а единственный угловой столик у окна был освещён парой высоких восковых свечей в старинных подсвечниках. Тихо шуршал виниловый проигрыватель, наполняя комнату бархатным голосом Фрэнка Синатры. — Это тебе, — Дин неловко протянул коробку с чаем. — К ужину. Ну, или просто так. Касс принял подарок, его пальцы на секунду коснулись ладони Дина, оставив на коже шлейф тепла. — Спасибо, Дин. Бергамот. Это отличный выбор для завершения вечера. Присаживайся. Когда Дин сел за столик, он обомлел. На крахмальной скатерти стояли вовсе не пирожные. Касс приготовил полноценный ужин: запечённое в травах мясо, от которого шёл умопомрачительный аромат, лёгкий салат и домашний свежеиспечённый хлеб. На краю стола сиротливо ждала своего часа бутылка хорошего бурбона — Касс явно помнил вкусы своего гостя. — Ого, Касс… — Дин покачал головой, усаживаясь на стул. — Ты превзошёл сам себя. Я думал, ты умеешь обращаться только с сахаром и мукой. — Кулинария — это химия и тепло, Дин, — Касс присел напротив, разливая янтарный бурбон по двум тяжёлым стаканам. — Мясо требует лишь иного температурного режима и других специй. Я рад, что тебе нравится запах. Ужин проходил в удивительной, уютной атмосфере. Напряжение, которое Дин чувствовал в мастерской, окончательно растаяло после первого же тоста. Они говорили обо всём: Дин травил байки о самых нелепых поломках, которые ему приходилось чинить, а Касс с абсолютно серьёзным видом рассказывал, как однажды едва не поджёг кухню, пытаясь приготовить идеальное суфле по рецепту французского повара XIX века. Дин смеялся — громко, искренне, от всей души, — а Касс смотрел на него, и его лицо озаряла та самая мягкая, обезоруживающая улыбка. Когда с горячим было покончено, Касс поднялся и через минуту вернулся с небольшим блюдом. На нём лежал аккуратный, идеальный вишнёвый пирог. — Я знаю, что вчера был яблочный, — тихо сказал Касс, ставя десерт на стол. — Но я подумал, что сегодня нам нужно что-то… особенное. Дин отставил стакан с бурбоном. Алкоголь приятно грел кровь, но по-настоящему пьянило другое — близость Касса, полумрак кондитерской и то, как подрагивали пальцы кондитера, когда он резал пирог. — Касс, — позвал Дин. Его голос стал тише, глубже. — Забудь на секунду про пирог. Кастиэль замер, опустив нож, и поднял на него свои невозможные синие глаза. В неровном пламени свечей они казались почти чёрными, глубокими, как ночное небо. Дин медленно поднялся со своего места, сделал два шага и остановился прямо у стула Касса. Броня, которую он носил годами, окончательно растворилась. Осталась только звенящая, честная правда. — Зачем ты всё это делаешь? — тихо спросил Дин, глядя сверху вниз на кондитера. — Пирог из «заботы», ужин, свечи… Ты ведь не со всеми клиентами так, верно? Касс медленно поднялся, оказавшись лицом к лицу с Дином. Между ними оставалось всего пара дюймов. Дин мог уловить тонкий запах ванили, исходящий от его кожи, и почувствовать его ровное дыхание. — Нет, Дин, — Кастиэль ответил без тени сомнения, его голос слегка вибрировал. — Только с тобой. Я… я долго анализировал свои чувства. Моя социальная неуклюжесть часто мешает мне выражать мысли правильно. Но когда ты заходишь сюда каждый день в пять часов, мой день обретает структуру. И смысл. Мне нравится смотреть, как ты улыбаешься. Мне хочется, чтобы тебе было тепло. Я не знаю, как назвать это на человеческом языке, но… — Это называется «ты мне чертовски нравишься», Касс, — перебил его Дин. На его губах появилась мягкая, совершенно не защитная, а тёплая ухмылка. — Да, — Касс едва заметно выдохнул, глядя прямо в зелёные глаза напротив. — Именно это я и имел в виду. Ты мне нравишься, Дин Винчестер. Дин больше не мог — да и не хотел — сдерживаться. Все сомнения, страхи, ворчание Сэмми и мазутные будни остались где-то в другой вселенной. Здесь были только они двое. Дин протянул руку, мягко коснувшись щеки Касса, провёл большим пальцем по линии челюсти и подался вперёд. Их первый поцелуй случился в тишине закрытой кондитерской, под тихий хрип старой виниловой пластинки. Он был со вкусом терпкого бурбона, спелой вишни и той самой настоящей, чистой благодати, которую они наконец-то нашли друг в друге. Касс ответил сразу — робко, немного неумело, но с такой отчаянной, искренней нежностью, что у Дина на секунду перехватило дыхание. Он притянул Касса ближе за талию, чувствуя, как ангельский кондитер буквально плавится в его руках. Когда они наконец отстранились друг от друга, Касс тяжело дышал, его щёки горели ярким румянцем, а волосы растрепались ещё сильнее. Он посмотрел на Дина, всё ещё не мигая, но теперь в его взгляде была абсолютная, безграничная глубина. — Кажется, — прошептал Касс, слегка облизывая губы, — вишнёвый пирог удался. Дин тихо рассмеялся, утыкаясь лбом в плечо Касса и крепко обнимая его. — Чувак, пирог отличный. Но ты — определённо лучшее, что есть в этом заведении.

***

Спустя два месяца вывеска «Ангельские сладости» по-прежнему загоралась ровно в девять утра, но кое-что в жизни кондитерской изменилось навсегда. На заднем дворе теперь красовалась безупречно отполированная чёрная «Импала» 67-го года, а в углу уютного зала появился постоянный столик, за которым Сэм Винчестер проводил часы с ноутбуком, бесплатно поглощая черничный штрудель в обмен на ведение бухгалтерии Кастиэля. Но главные изменения происходили за закрытыми дверями пекарского цеха, когда на город опускались сумерки. Субботний вечер подходил к концу. Дин помог Кассу убрать последние подносы, запереть парадную дверь и выключить свет в основном зале. Как только щелкнул замок, Дин перехватил Кастиэля за талию прямо у стального кухонного стола, прижимая его спиной к гладкой поверхности. — Знаешь, начальник, — тихо прохрипел Дин, утыкаясь носом в теплую шею Касса, пахнущую ванилью и корицей, — ты обещал мне показать, как правильно замешивать тесто для того самого пирога с бурбоном. Касс шумно выдохнул, его пальцы мгновенно запутались в коротких волосах механика, притягивая его ближе. Бежевый фартук кондитера уже лежал где-то на полу, а белая рубашка была наполовину расстёгнута руками Дина. — Для этого процесса требуется абсолютная точность, Дин, — ответил Касс, его низкий голос вибрировал от сдерживаемого напряжения. Синие глаза потемнели, отражая лишь слабый свет уличного фонаря из окна. — Твои руки слишком… нетерпеливы. — Поверь, сейчас я буду очень аккуратен, — Дин ухмыльнулся прямо в губы Кастиэля, прерывая его лекцию глубоким, требовательным поцелуем. В кухонном цеху воцарилась тишина, прерываемая лишь прерывистым дыханием и тихим шорохом одежды. Дин действовал уверенно, обводя ладонями крепкие плечи Касса, спускаясь ниже к пояснице, заставляя того судорожно вздыхать при каждом прикосновении. Контраст между грубыми, слегка мозолистыми пальцами автомеханика и мягкой, отзывчивой кожей кондитера заставлял обоих забыть обо всём мире за пределами этой кухни. Касс подался вперед, теснее вжимаясь в Дина, отвечая на поцелуй с той искренностью и отдачей, на которую был способен только он. Они были абсолютно разными, как бензин и сахарная пудра, но здесь, в полумраке кухни, под тихое урчание починенного миксера, их жизни окончательно переплелись в один идеальный рецепт.