Ща вырвет

Из крана капает вода, где-то за стенкой скребется мышь, Ивакура как обычно беззвучно спит у другой стены – тишина полна привычных звуков, но Йошиока опять просыпается на рассвете. Он всегда теперь так рано просыпается. Потому что… ну. Это последствия. Маэда съехал от них примерно неделю назад, и тех пор сон у Йошиоки еще хуже, хотя казалось бы, куда еще хуже-то. А вот Ивакуре хоть бы хны, он дрыхнет до мерзкого писка будильника ровно в шесть ноль-ноль. Йошиока бы уже давно разбил этот ебанный будильник, но Ивакуре надо вовремя приходить на работу, а со смартфонами нынче напряженка. У самого Йошиоки график свободный: когда захотел — тогда и открыл автоматы, всем похрену, все давно привыкли. Но по иронии судьбы именно он спит меньше всех, едва ли больше пяти часов. Больше просто не может. Вместо квартиры у них на троих класс в частично восстановленном здании школы, потому что места на всех не хватает. Тонкие футоны, разложенные вдоль стен, кухня и обеденный стол из сдвинутых парт — по меркам наступившего апокалипсиса не так уж плохо. На троих? “На двоих”, — сам себя поправляет Йошиока. Ему тут же хочется закурить. Так как они оба с Ивакурой курят, он даже не утруждает себя походом наружу — прикуривает прямо перед открытым окном, из которого уже несёт влажностью и жаром. Лето обещает быть жарким, что, наверное, и неплохо для урожая. Йошиока всё еще слишком плохо в этом разбирается. Яблоки быстрее зреют? Пшеница лучше растет? Что-то такое. После сигареты становится немного получше, поэтому Йошиока ставит чайник и вытаскивает воронку. Он единственный из них троих, кто мало мальски умеет делать кофе и готовить в целом. Из троих? “Двоих”, — твердо повторяет Йошиока про себя и трет абсолютно сухие глаза. Кто бы мог подумать, что именно Маэда первый найдет девчонку. Хотя, в отличие от них с Ивакурой, он хотя бы везучий. Это с самого начала было понятно. Маэде слишком часто улыбалась удача, в отличие от них и Ноймана. Яманои. Мицуру. Йошиоке опять надо покурить. Девчонки, хах. Ивакура переворачивается с бока на спину и накрывается одеялом с головой. Он всегда так делает перед самым пробуждением, чтобы скрыть утренний стояк. Факсимиле вежливости, как сказал бы Нойман, когда живешь в одной комнате с двумя парнями. Одним парнем, то есть. Примерно через полчаса звонит тот самый мерзкий будильник, а Йошиока допивает свою порцию кофе и проливает вторую для Ивакуры. Третьим обычно просыпался Маэда. Он и сейчас наверное где-то просыпается, просто не с ними. — Дай сигарету, — хрипло со сна просит Ивакура. У него взлохмаченная башка и потный от жары торс. Культя даже не выглядит мерзко — Йошиока слишком привык ее виду по утрам. Почему-то вспоминается, как они с Маэдой снимали с неё швы. Противно не было, только странно, потому что нитки вытаскивались легко, но кожа чуть-чуть тянулась за ними, словно не хотела отпускать. Йошиока протягивает сигарету и чиркает спичкой, потому что знает, как непросто прикурить одной рукой. Он ломал руку когда-то давно, еще в прошлой жизни. — Эй, Ивакура, — Йошиока закуривает пятую за утро сигарету, — Как там Маэда? Ивакура слегка пожимает плечами. Хоть они и работают вместе с Маэдой, он ничего не рассказывает. — Да нормально вроде. Ничего такого. Хочешь, в гости позовем? — Не надо, — в горле чуть сохнет от лжи, но Йошиока не позволяет голосу по-настоящему дрогнуть, — Пусть уж строит семью, раз ушел. Ивакура в ответ только молчит и сюрпает чересчур горячим кофе. Ну, так оно, наверное, и правильнее. Всё равно это был вопрос времени, когда Маэда найдет девчонку. Он всё-таки слишком нормальный, настолько, что в прошлом можно было бы даже поверить в то, что посадили его по ошибке. Хотя вот Ивакура тоже вполне может найти кого-нибудь. На него заглядываются, уж Йошиока-то знает, в кафе и у игровых автоматов люди чего только не болтают. Даже увечье и тюремное прошлое Ивакуры женщин особо не смущают. Девчонки… Йошиока на последней попойке с Хитоцукабуто вдохновенно пиздел, что вот-вот всех в городе перетрахает. Маэда и Ивакура честно отводили глаза и делали вид, что верят. А правда-то простая — у Йошиоки почти не встает с того момента, как он увидел огромную зомби-зиготу. А если встает, то даже думать о сиськах не получается, а о пизде тем более, потому что почти сразу тошнит. Так что Йошиоке даже переворачиваться на живот по утрам, как Ивакуре, не нужно. Перетрахает он всех, ага, как же. Как только его не засмеяли тогда. — Я пошел, — прощается Ивакура. Йошиока молча кивает. Ему кажется, что его сейчас вырвет, но вообще-то даже не мутит. Наверное, это был вопрос времени, когда Маэда уйдет. С Ивакурой — вопрос аналогичный.

***

У Йошиоки по утрам часто бывает максимально отвратительное настроение, и причин тому много. Может быть, сегодня его накрыло из-за того, что двое мелких торчат в “Счастливых холмах” почти каждый день, урча голодными желудками. Конечно, Йошиока их подкармливает. Конечно, он знает их имена — Гоку и Хирото. Имена, говорящие ему примерно ничего, ведь Йошиока даже не спрашивал, как они пишутся и что значат. Как пишется Мицуру он, кстати, знает. Может быть, причина отвратительного настроение Йошиоки в том, что он слишком хорошо слышал, как мать Гоку жаловалась матери Хирото на то, как тяжело выжить женщине с ребенком. Как бы ей помог настоящий мужчина. Йошиока кривится от этих слов. Он знает: они говорят при нём, потому что он живет с Ивакурой, на которого уже почти что очередь выстроилась. В этом есть логика и какая-то глобальная кармическая справедливость, но как же Йошиоке от этого погано. Может быть, и ему тоже найдется девчонка? Женщина. С которой не надо ебаться или можно ебать её пальцами. Да не, бред какой-то. Имен матерей Гоку и Хирото он не знает и, в общем, знать не хочет. Йошика закрывает зал раньше – всё равно будний день, всё равно никто не придет. На заработанные в течение дня талоны он покупает пару банок пива и сигареты. Пиво только для него — Ивакура не пьет, и он впервые этому радуется, потому что хочется напиться в одиночку, пусть две банки пива в этом такая себе помощь. Впрочем, попробовать стоит. Когда Йошика открывает дверь комнаты, то с удивлением видит Ивакуру, сидящего на кровати вполоборота к нему. Штаны у него спущены, а рукой он… а, дрочит. Йошиока делает шаг назад и невозмутимо вполголоса говорит: — Попозже зайду. Ивакура дергается всем телом, оборачиваясь, и уже открывает рот для объяснений, но Йошиока захлопывает дверь секундой раньше. Нахуй надо вообще. Да и дрочить вроде как нормально? Ну, Ивакура половозрелый мужчина, и у него есть потребности. И вообще, это не первый раз, Йошиока уже заходил не в тот момент. Он хер Маэды так видел раза три — и прекрасно бы обошелся без этого. С Ивакурой такое впервые, но почему нет? И член у него хотя бы не такой огромный, а то маэдова елда аж пугала. Мицуру бы сказал, что мастурбация — самое нормальное, чем вообще можно заниматься в текущих условиях. Ну, секс еще, плодитесь и размножайтесь, заполняйте землю, всякое такое. Бесконечные библейские мотивы, которые под зомби апокалипсис обрели второе рождение, они теперь вообще везде. А Йошиока только успевает сдирать приклеенные листовки с крестами с дверей салона, как ему тут же лепят новые. К горлу подкатывает желчь. Размножение — и в памяти всплывает огромная липкая хуйня метра два в диаметре. Йошиока хотел бы стереть себе память, но забыть эту пакость он просто не в силах. Говорят, секс тождественен любви, но в мире слишком много обратных примеров. Йошиоке кажется, что он видел их все. Самое похожее на любовь, что он когда-либо испытывал — привязанность к Яманои. Не плотская, ему не хотелось трахнуть Мицуру, но что-то было, похожее то ли на нежность, то ли тоску. Не прям невинное, но нормальное, спокойное. Понятное хотя бы. Интересно, что сказал бы ему Нойман, если узнал про его поникший конец? Наверное, что-то наукообразное. Может быть, посмеялся бы. Йошиока садится под яблоней на землю и открывает банку пива, которое на вкус хуже мочи. Не то чтобы он пробовал мочу, но всё равно мог бы поручиться. Яманои всё же не стал бы смеяться. Было бы уместно расплакаться, но Йошиока давно и этого не может. Ни подрочить, ни поплакать, ничего. Только растягивать рот в пародии на улыбку, рассказывая о том, какой он герой, плэйбой и как всех трахает, когда у него член не встает даже утром. На закате заканчивается пиво и одна из сигаретных пачек Когда Йошиока поднимается, его шатает, и это удивительное дело. Вероятно, пить на голодный желудок впервые было правильным решением. Есть ещё в мире что-то хорошее. Дома темно, горит только маленький ночник в углу. Ивакура вроде бы спит уже, лежит, во всяком случае, отвернувшись к стенке. Ну, и к лучшему, да? Йошиока падает на нерасправленный футон и мечтает вырубиться без снов хоть на свои честные пять часов. Да хоть на два. Хоть на сколько-нибудь. Якобы спящий Ивакура шумно выдыхает. — Эй, Йошиока, — зовет он. У Йошиоки уходит где-то три попытки на то, чтобы развернуться, пока вертолеты сбивают его с толку. — Чё тебе надо? Сигарету дать? — Между нами всё нормально? Вот только этого Йошиоке не хватало. Боже, блядь. — Из-за того, что я увидел, как ты дрочил? — абсолютно безжалостно озвучивает он, глядя в потолок, — Да мне похуй, мужик. У тебя хоть не базука в штанах, как у Маэды. За окном как-то протяжно завывает ветер, по потолку ползут тени от раскачивающихся ветвей. Самый ближайший к их окнам фонарь моргает с противным писком. — …извини. Это, нахуй, злит. Зачем Ивакура вообще извиняется? Йошиока что, хуев не видел? Он видел и хуи, и то, как два зомбака сожрали друг друга и слились в непомерно огромную клетку. Второе страшнее, вообще-то. И чего только Йошиока, нахуй, не видел за эти полтора года. А еще Ивакура, в отличие от Маэды, хотя бы распланировал дрочку так, чтобы не светить пенисом соседу. Йошиока так-то сам виноват, что пришел раньше. Так что тут нет и не было вины Ивакуры, разрядка — это просто потребность. Йошиока с усилием садится на футоне и уже готов разразиться обвиняющей тирадой, потому что знает, что в конце концов он останется один. Это неизбежно. Маэда сбежал к невесте, Ивакура сбежит от собственного стыда, Яманои Мицуру не сбежал, но его больше нет. Так чего тянуть? — Да мне похуй, Ивакура, — голос у Йошиоки звучит мягче, чем должен был бы, — Хоть щас доставай хер и дрочи — мне безразлично. На лице у Ивакуры мелькает что-то очень знакомое. Он садится тоже, драное покрывало сползает с его плеч. Йошиока не удивился бы, если бы Ивакура в самом деле стянул штаны и начал дрочить, потому что они теперь тут все немного с приветом. Но тот сидит и смотрит исподлобья, словно подбирает слова. — Или, — с большим пылом продолжает Йошиока, — могу сам тебе подрочить. Вот до такой степени мне насрать. В голове у него бьется одна мысль: что угодно, только не уходи. Мысленно Йошиока вообще готов хоть сам ноги раздвинуть, ему уже абсолютно всё равно. Это больные, исступленные мысли, но ведь и реальность такая же, один в один. Йошиока не ненормальный — просто вокруг пиздец. — А мы могли бы… — Ивакура звучит аккуратно, тихо, — подрочить друг другу? — А? — Ты — мне, я — тебе. — Ты что, гей? — как-то запоздало реагирует Йошиока. Ивакура только пожимает плечами, будто это может сойти за ответ. — А это сейчас важно? В самом деле ведь нет. В мире с зомбаками и ограниченными ресурсами сексуальная ориентация — не особо важная штука. Возможно, её вообще не существует, иначе как объяснить то, что две женщины — в прошлом домохозяйки и образцовые жены — теперь живут вместе и не стесняются целоваться на публике? Или того парня, которого забили камнями за то, что он замучил до смерти троих мальчиков и одну девочку? А раньше был приличным студентом с ворохом дипломов с отличием. Или двух противных дедков, которые непонятно как выжили во всеобщей мясорубке и теперь портят всем жизнь, но становятся ласковыми, стоит им увидеть друг друга. Йошиока не может себе это объяснить, все изменяется, искажается под прицелом абсолютного ужаса и становится не тем, чем раньше казалось. Йошиока и сам больше не знает, что он вообще такое, да и какая уже разница. — Не можем, — каким-то срывающимся голосом говорит он, — Только я — тебе. Но всё же разговор точно идет куда-то не туда. Ивакура молчит пару секунд, а потом изрекает удивительно спокойное: — Правда можешь? Йошиока только кивает. Ивакура не спрашивает ни о его потенциальном гействе, ни про другие вещи. Как будто смиряется с положением вещей. Его ладонь поднимается и опускается, глухо похлопывая по футону рядом — он зовет Йошиоку к себе. Это всё так же нелепо, но Йошиока переползает на чужой футон, и руки и ноги его уже вполне слушаются. — Это потому что ты пьяный? — так же тихо спрашивает Ивакура. — Нет, это потому, что такие штуки для меня ничего не значат, — Йошиока слышит себя будто со стороны, и его голос тоже спокойный. Ну а чего тут нервничать уже, правда? Они видели дохера всего: и зомби, и сектантов, бесполых уродов, слившихся в самом отвратительном варианте близости, Маэду с тремя зрачками. И смерть Яманои Мицуру. В этом смысле терять уже нечего, один хуй не может сделать картину мира хуже. — Развернись, — просит Йошиока, — Не хочу лицом к лицу. Ивакура разворачивается и слегка облокачивается на него спиной: Йошиоке становится так тепло и приятно, как не было уже очень давно. Объятия — всё ещё рабочий способ близости, с удивлением понимает он. У Ивакуры колотится сердце, даже через одежду чувствуется. В остальном происходящее — смешная нелепая хуйня. У Ивакуры стоит от одних только разговоров, и это видно даже в полутьме. Йошиока ведет рукой по чужому бедру, как когда-то нравилось ему самому, потом стягивает штаны с ослабевшей резинкой вместе с бельем. Не торопится, но и не тормозит, больше стремится свести процесс к технической части. Ивакура вздрагивает. Сначала Йошиоке кажется, что он сделал что-то не так, но потом он понимает — неа, это от удовольствия. Как же они все тут голодны до прикосновений. — Пожалуйста, — просит Ивакура, и есть в этом что-то будоражащее. Йошиока находит сколько-то милосердия внутри себя и берет чужой член в руку. На ощупь почти приятно — кожа нежная и горячая. Он ведет вверх-вниз несколько раз, а потом кладет Ивакуре подбородок на плечо, разглядывая его хер. Ему становится почти весело. Есть в происходящем какой-то прикол. А потом Ивакура выдыхает как-то очень уж странно и прижимается спиной теснее, запрокидывает голову, обнажая шею. Йошиока на секунду останавливается, но потом вознобловляет движения. Ивакура стонет. Это что, блядь, вообще такое? Никак не возможно представить, чтобы кто-то вроде Ивакуры Го так стонал от такой банальной вещи, как дрочка рукой насухую. Другой ладонью Йошиока лезет ему под футболку, ведет по груди. Ивакура весь дрожит. — Быстрее, — кусая губы, невнятно просит он. Йошиока не против поторопиться, потому что он сам чувствует себя как-то странно. Он ускоряет движения одной рукой, а второй зачем-то слегка щипает Ивакуру за сосок. С другой стороны, что в этом такого? Девчонкам вроде нравится, вдруг и Ивакуре тоже зайдет. И ему заходит. Йошиока никогда не видел, чтобы мужики так реагировали: Ивакура подается бедрами навстречу движениям его ладони, шумно дышит и через слишком короткий промежуток времени вздрагивает всем телом, мгновенно кончая. Йошиока пытается замедлиться, чтобы продлить ему оргазм хоть немного. В любом случае, это было слишком просто, почти ничего делать не пришлось. — Поцелуй, — просит Ивакура. То ли существительное, то ли глагол. Йошиока не успевает ничего ответить — да ему и нечего отвечать — как Ивакура разворачивается и целует его в губы. На самом-то деле и это приятно. Не заводит, конечно, абсолютно, но голова у Йошиоки становится пустой и какой-то легкой, поэтому происходящее определенно имеет смысл. Они опрокидываются на футон, продолжая целоваться. Ивакура лезет рукой к ширинке Йошиоки, не расстегивает, но сжимает его член через ткань. От прикосновения горячо, но Йошиоке снова не по себе — перед глазами опять встаёт ебанная зомби зигота. Липкая, делящаяся прямо на глазах… Он пытается отпихнуть руку Ивакуры, но с каждым поглаживанием кровь приливает к его паху, а чувство тошноты усиливается. Поцелуи делают процесс абсолютно невыносимым — и гадко, и хорошо одновременно. С третьей попытки Йошиока все же отпихивает Ивакуру от себя. — Отвали, ты, горилла!... Кислый желудочный сок подкатывает к горлу, и Йошиока едва успевает закрыть рот и добежать до мусорного ведра. Его выворачивает до горячих слез в уголках глаз, а гортань сокращается, пытаясь исторгнуть из себя само воспоминание о несоразмерно огромной клетке. После рвоты легче. Стояк тут же спадает. Ивакура аккуратно ставит рядом стакан воды. — Прости. Почему-то извинение еще больше злит Йошиоку. — Я могу тебе чем-то помочь? Ивакура явно старается говорить ровно, но голос-то у него все равно подрагивает. И он держится на расстоянии, боится то ли себя, то ли Йошиоки. — Я же просил, — угрожающе начинает Йошиока. Ивакура становится еще больше похож на побитую собаку. Это почти первый раз, когда Ивакура выглядит несчастно. Прошлый раз Йошиока честно старался забыть — и вправду забыл. — Да. Прости. Противно, наверное, если кто-то вроде меня лапает. Вся злость разом исчезает. Йошиока только тупо переспрашивает: — Вроде тебя? — Мужик. Боже, это так нелепо, что Йошиока смеется, запрокинув голову. Серьезно, вот же абсурдную херню Ивакура выдумал. Умора. — Да не поэтому, — отсмеявшись, говорит он, — не потому что ты мужик. Просто когда я возбуждаюсь, то сразу блюю. До Йошиоки не сразу доходит, что он это вслух сказал. Но и стыда как-то нет. О том, что от мыслей о сексе с женщиной его воротит сильнее, Йошиока не говорит. Ивакуру-то он хоть трогать может безо всяких там. И не противно вообще, просто чужое тело. Чужое, живое, теплое. Отсутствующая рука его не портит. — Прости, — опять повторяет Ивакура, — Я подумал, что ты… стесняешься. — Чего? Йошиока опять хохочет. Ох, боже, думает он, как же, блядь, весело. За такое веселье Ивакуре можно было бы и отсосать. ”Не каждый день я так смеюсь”, — с ленцой думает Йошиока. — Извини? Видимое, модус операнди (словечко из лексикона Мицуру) Ивакуры — это говорить одно и то же, надеясь на какой-нибудь новый эффект. Нойман бы посмеялся над ними. Мицуру Яманои — может быть, дал бы совет. Йошиока отдал бы многое за любой из вариантов. — Прекрати извиняться, это просто смешно, — фыркает он, — Всё нормально. Мне пофиг, я не стесняюсь. Это простая и удобная правда. Йошиока открывает окно и ставит пепельницу на подоконник. Ивакуре, слава всем богам, не нужно особое приглашение. Сигареты скрашивают любой досуг, и табачный дым уносит с собой всю оставшуюся между ними неловкость. Ну, подрочил другу, ну, позажимались, ну, блеванул. Такие же бессмысленные факты, как вся их жизнь теперь. — Я не могу с женщинами, — неожиданно признается Ивакура. Йошиока щелкает зажигалкой. — В смысле? — В прямом. Только с мужчинами. Они молчат пару секунд, а потом Йошиоке всё же становится любопытно: — Почему? Ивакура молчит еще сколько-то секунд, потом мотает головой, будто отгоняя воспоминания. — Не надо тебе знать. Тоже тошнить будет. Давно было. Наверное, он разбирается в вещах, о которых говорит. Наверное, Йошиоку и вправду может опять стошнить. Ну, в конце-то концов, у всех свои тараканы. В целом, затея подрочить Ивакуре оправдала себя на все сто двадцать процентов. Йошиоке это было непыльно, приятно и в каком-то смысле даже нужно. Его страх остаться одному не исчезает, но становятся менее серьезным. Когда не так страшно, то даже спать получается лучше. У них это входит в привычку — Ивакуре просто нужна разрядка, Йошиоке — ну хоть какой-то вариант близости, пусть и такой корявый. Отбросить остатки стыда оказывается удивительно легко: глядя, как Ивакура тащится от прикосновений, странно смущаться, ведь его тело до ужаса честное. Оба их тела честные, и оба отражают безумную реальность такой, какая она есть. Йошиока подозревает, что с ним нет проблемы в физическом смысле, только с головой. Нойман бы ему раскидал по фактам и всё такое, но у самого Йошиоки есть только невнятные подозрения. Ну а Ивакуру это будто бы вообще не заботит. С того самого разговора он не лезет к Йошиоке, даже не целует его без разрешения. Но у этого хрупкого равновесия тоже есть свои границы. Осенью Йошиока возвращается с дежурства в общественной столовой, в которой он иногда подменяет повара. Йошиока никогда не отказывается — дополнительные талоны, да и весело. С момента апокалипсиса жизнь каждого слишком сильно зависит от взаимопомощи: тут Йошиока помог, а там им отдали избыток еды или одежды. В итоге любая помощь имеет смысл. Вот только отданные кем-то сапоги — единственные у Йошиоки — на размер ему меньше, и за сегодня он в них стер все ноги. — Будешь чай? — с порога предлагает ему Ивакура. — Пиво, — ноет Йошиока, — Открой мне пива, я так больше могу, у меня ноги просто в мясо. Он, не разуваясь, проходит до своего футона, садится на него и стаскивает один ботинок с ноги: носок с огромный дыркой на пятке, а вся пятка выглядит…. Ну, ка стертая к херам пятка. Носок, кстати, реально жалко. — Дай посмотрю, — просит Ивакура, ставя рядом банку пива. — Погоди, они воняют же…— начинает говорить Йошиока, а потом резко затыкается. Потому что чувствует впервые за долгое время — как теплые пальцы обхватывают его ступню в дырявом носке, как Ивакура смотрит на огромную мозоль и хмурится, как… “А, это возбуждение”, — с каким-то нелепым опозданием понимает Йошиока. Похоже на электрический импульс через все тело. — Надо заклеить. У нас где-то пластыри были… — Эй, Ивакура, — Йошиока слышит свой низкий голос, и ему немного неловко, но он продолжает говорить: — А ты хочешь сейчас?... Желание такой силы, что аж страшно. — А? Хочу чего? Выражение лица у Ивакуры невинное, что Йошиоке хочется его треснуть. Может быть, даже ногой или той самой пяткой. Но вместо этого Йошиока протягивает ладонь и гладит его по щеке, а потом Ивакура сам тянется за прикосновением. В конце концов, они всё ещё голодны, и этот голод не так-то просто утолить. Они целуются — Ивакура привычно вылизывает Йошиоке рот, пытаясь достать до гланд. Йошиока сам стаскивает пальто, флиску и шарф. Второй ботинок они по-глупому расшнуровывают в четыре руки, мешая друг другу. А потом наступает короткая пауза: Ивакура смотрит на Йошиоку внимательно, и в его глазах на раз-два читается желание коснуться, но он всё-таки медлит. Им обоим, конечно же, немного жутко. И как же хорошо, что у Ивакуры нет никаких проблем с выдержкой. — Йошиока, я… Но Йошиоке ждать вообще не хочется: он грубовато пихает Ивакуру на свой футон, спиной к стене, а сам оказывается между его разведенных коленей. — Отсосу? У Ивакуры давно стоит, в растянутых домашних штанах видно всё. У него вообще встает мгновенно и — часто — без повода. А еще у него безумно растерянный взгляд, ведь до этого Йошиока использовал только руки. И еще потому, что они вообще ни разу не обсуждали происходящее. — Ты не обязан. — Я хочу, — твердо говорит Йошиока, и в этом нет никакого вранья. Вообще-то ему даже интересно, как будет себя вести Ивакура — тот уже пару раз разбудил соседей. Было смешно и немного стыдно. Йошиока ведет ладонями по чужим бедрам, ткань цепляется катышками за его сухие обветренные пальцы, тянется следом. Ивакура вздыхает, колени у него чуть-чуть дрожат. — Так что? Хочешь? — понукает Йошиока, хотя в общем знает ответ. Ивакура закрывает лицо рукой, но все-таки открывает рот: — Да, только не обижайся, если я кончу слишком быстро. Это уже забавно, что Йошиока тихонько усмехается. Их тела всё ещё честные. В моменте, когда Йошиока уже стянул с Ивакуры штаны и готов взять в рот, тот начинает суетиться: — Стоп-стоп-стоп, мне наверное надо помыться… — Воду надо экономить, — парирует Йошиока фразой из методички по обращению с возобновляемыми ресурсами, и берет в рот. И вообще-то опять прикольно. Совсем не мерзко. И на вкус тоже нормально. Ивакура возится где-то наверху и отчетливо стонет. — Помедленнее, — просит, но сам лезет рукой под кофту. Йошика знает, что Ивакура трогает себя за соски. И вообще не жалеет, что это он Ивакуру такому научил. В конце концов, оно даже как-то эротично. Пропустить в горло получается только с третьего раза, и от этого с нижней губы у Йошиоки капает слюна. Он пытается сглотнуть, его горло сжимается вокруг члена Ивакуры, и тот стонет совсем уже громко. — Мед-ах-леннее!... Наверное, торопиться им всё же некуда. Йошиока замедляется настолько, насколько вообще может, свободной рукой расстегивает пуговицу джинсов и лезет себе в трусы. Всё происходящее кажется ему абсолютно нормальным и естественным. Своя ладонь у Йошиоки не вызывает никаких ненужных ассоциаций – чистое удовольствие, ничего лишнего. Приятно очень, а звуки, которые издает Ивакура, бьют по ушам, хотя он явно прикусил ладонь в тщетных попытках быть потише. Йошиока двигает шеей несмотря дискомфорт. Челюсть у него уже немного онемела, но он все продолжает дрочить себе, стараясь попасть в ритм. Всё вокруг вместе порождает одно ощущение. Удовольствие. — Притормози, я сейчас… Йошиока знает, что ему нужно остановиться, раз уж попросили, но тело движется само по себе. Ему тоже очень хочется кончить, ему нравится сосать чужой хер, нравится трогать себя, нравится вообще всё, что происходит. Ивакура стонет и прямо за волосы оттаскивает Йошиоку от себя. “Это очень грубо”, — как-то рассеянно думает Йошика, замирая на секунду. Они сталкиваются взглядами. У Ивакуры очень странное лицо, будто он вот-вот чихнет, но вместо этого он заполошно выдыхает — и следом его сперма пачкает Йошиоке лицо. Пауза длится едва ли секунду. Ивакура не успевает ничего сказать, потому что Йошиока опережает его: — Поцелуй. В этот раз стопроцентно глагол. Потом, конечно, до Йошиоки доходит, что у него вообще-то всё лицо в сперме, и вряд ли целоваться сейчас ну прям удачная идея. Но Ивакура его целует. В этот раз они толкаются языками с одинаковым усердием, Йошиока закрывает глаза, ведет ладонью быстрее и хочет только еще, еще и еще, а потом всё обрывается с оргазмом. Мгновение растягивается вместе с удовольствием, разум Йошиоки молчит, а потом он слышит нервный вздох и не сразу понимает, что этот вздох — его собственный. Ивакура приобнимает его за плечи, и в этом опять нет никакой мерзости. “Странно как-то”, — думает Йошиока. Но приятно — пиздец. — Нам надо в душ, — с каким-то отчаянием констатирует Ивакура, ладонью стирая с его лица собственную сперму. Йошиока раздумывает от силы секунду: если они пойдут вместе, то, вероятно, произойдет еще что-нибудь. Аргументов против у него просто нет, поэтому он тянет Ивакуру за рукав. Им ведь обоим точно хочется ещё, а воду и правда надо экономить.

***

— Я после этого всего, — Ивакура ведет ладонью в воздухе, подразумевая всю хуйню с зомби, — Мог бы сексом заниматься только с вами четырьмя. Ивакура говорит с “четырьмя”. Имя Мицуру просится Йошиоке на язык, но об этом они поговорят когда-нибудь потом. Когда-нибудь, когда у Йошиоки будет смелость самому себе признаться. Это пока еще не сейчас. — А ты пробовал, что ли? Ивакура как-то особенно забавно отводит взгляд. — Да. — И?... — У меня просто не встал. Йошиока хохочет и получает сильный тычок в ребра. Но ему не обидно, потому что на самом деле и не смешно. Они просто все поломанные, как старые детские игрушки на помойке посреди глобальных катастроф. — Я бы с Маэдой не смог, — рассуждает Йошиока, — Мы же все видели его прибор, я эту боеголовку боюсь… Ивакура неожиданно краснеет. Йошиока что-то чувствует, в основном, наверное, любопытство, но и немного ревности. — Ну, рассказывай, что там у тебя за фетиши. Ивакура краснеет еще сильней, пихает Йошиоку коленом. — Маэда съехал потому, что я ему предложил. Ну… ты понимаешь. — Ты собирался это трогать? Ужас, — Йошиока картинно закатывает глаза, — А у него ведь девушка уже тогда была. Ивакура пожимает плечами. — Я так далеко не думал. Просто хотелось хоть кого-то. “Просто хотелось” — это очень понятная и простая мотивация. Йошиока вздыхает, потому что ему, в общем, всё ясно. Они оба действительно поломанные. Ивакура смотрел на этого мелкого с елдой три метра, а Йошиока вздыхал по мертвому другу. Искали ли они чего-то понятного? Или просто — ну хоть чего-то? — Извини, но я не хочу видеть Маэду в нашей койке. Меня точно стошнит. Ивакура неожиданно ласково целует Йошиоку в макушку. Йошиока забирает у него сигарету и сладко затягивается, потому что первая сигарета после секса всегда самая приятная.