Глупая рыбина

Женщина заканчивает со стиркой. Выжимает синюю ткань, расправляет ее, разглядывая, вешает на согнутую в локте левую руку и неторопливо движется в сторону берега. Санеми дрожит — слишком долго думал, вот-вот упустит момент. Охота захлестывает его морской волной, подталкивает ближе к удаляющейся цели. Но эта ее сила… Она захватывает Санеми, ослепляет его, страшит. Такие ауры ему еще не доводилось чуять, он не знает, какие они — люди с такими аурами и такой мощью. Еще несколько шагов. Санеми вот-вот проморгает ее. Прозевает! Санеми не хочет прозевать. Ему хорошо от жара, исходящего от Столпа, ее мясистых ног, баламутящих мелководье, размера и силы. А еще того, что она женщина. А женщины для Санеми — самое вкусное. Первое щупальце плывет под водой, щупает зыбкое озерное дно, преследует белеющую пятку женщины. За ним — второе, за другой пяткой. Ждет, когда тянуть нельзя. А ждать и правда нет времени. Вода отпускает пояс Столпа, в последний раз трогает ее внутреннее тепло, начинает опускаться к бедрам… Сейчас! Щупальца вьются вокруг щиколоток Столпа, скручивают их толстыми склизкими веревками, дергают вниз, прочь от берега. Сквозь водную муть Санеми видит, как женщина от неожиданности плашмя шлепается о воду. Миг — и она в его стихии. Вот она! Санеми тащит сильнее, быстрее, пока не очухалась. Обвивает выше — голени, колени, бедра, выше, выше, — сам обтекает ее, липнет телом к телу, хватает руками, цепляется перепончатыми пальцами. Моя! Она в полной его власти. Напряженная, застывшая, больше похожая на корягу, чем на мягкую слабую женщину, но уже здесь, с Санеми, в его смертоносных объятьях-щупальцах. Не сопротивляется, не движется вообще, и Санеми сначала не придает этому сильного значения — это может быть шок, страх, который сковывает и крепких мужчин, стоит им попасть сюда, к демону. Все правильно. Так и должно быть. А сейчас… …да. Вот оно. Женщина начинает нагреваться. Санеми понимает — ее распирает, ей нужен воздух, она наполняется тем, что люди выдыхают. Нужно торопиться, а он снова медлит. Санеми тихо клокочет, торопит себя, жмется к женщине сильнее, почти впечатывается, а его руки готовят ее к раскрытию. С одежкой неожиданно трудно. Санеми злится, что на женщине не юката и не кимоно. Там все просто: сорвал пояс, распахнул — и вот она вся, раскрытая, готовая, теплая. А эта одета больше по-мужски, а мужчин Санеми нет нужды раздевать. Их части обнажаются сами, когда он разрывает их на куски. А еще одежка злит. Санеми не хочет рвать женщину на куски так рано — она слишком быстро остынет. Не для того он сейчас утаскивает ее, замершую, в свои бездны. От этой мысли между щупальцами знакомо ноет, тяжелеет, хочет выйти и тоже погреться, больше всего остального Санеми хочет. Он предвкушает, насколько она горяча внутри, раз снаружи так печет. Таких женщин у него еще никогда не было, и хочется заурчать от предвкушения. Много женщины, много тепла, много мяса — все, как Санеми любит. Санеми лезет к ее внутреннему теплу. Нащупывает сквозь ткань штанов то, что ему нужно, цепляется когтями в ткань, чтобы разорвать, раскрыть окончательно, и замечает движение. ЧВЛЯСЬ Санеми воротит от тошнотворного чавканья, который доходит не звуком, а чувством. Глядит — а пальцы женщины внутри его щупальца, аж кровь выливается, смешивается с темной водой. Женщина вонзается почти по третьи фаланги, а Санеми не отводит взгляда от увиденного. В один миг она просто взяла и продырявила его здоровенное щупальце! То, которое по толщине и плотности схоже с человеческой ногой! Да так больно, что перед глазами искрит! Санеми хватает женщину за руку, хочет вытащить из себя ее пальцы — а не выходит. Она словно снова застыла, стала корягой, ни капли мягкости в ее замершем теле, ни капли слабости. Словно Санеми не женщину трогает, а камень, воткнувшийся в его щупальце. Вдруг второе движение — она сжимает свои пальцы в кулак. Вырывает из Санеми целый кусок, разворачивается, хочет высвободиться. Но Санеми успевает очухаться и он не упустит женщину только потому что его ранили! Хватает ее крепче, но ее не остановить. Мощь Столпа обрушивается на Санеми градом движений, ударов, рывков и пальцев-ножей в его теле. Будто не он ее, а она его жрет своими пальцами — вгрызается, сжимает в кулаке, будто челюсти смыкает, а затем откусывает-вырывает. Санеми в ярости и миг ничего не видит, не чует, не слышит. Кровь повсюду, режет глаза и нюх, вкусом кислого железа втекает в жабры. И больно. Так больно везде и сразу, что вырывается он сам. Но женщину не отпускает, хоть и растеряло его знатно. Щупальца по-прежнему опутывают ее щиколотки, переворачивают в воде вверх тормашками, трясут туда-сюда, чтоб быстрее потерялась в воде, забыла, где верх, а где низ. Как же с ней трудно! Санеми скрежещет зубами и несется дальше от берега, тащит женщину за собой — быстрее, быстрее, чтобы перестала дергаться, чтобы перестала жрать его своими пальцами! А она не теряется в воде от тряски, не пугается движения — смотрит, как Санеми смотрит на своих жертв перед нападением. Ему кажется, что она этими своими синими глазищами видит его насквозь, а белые отметины на ее лице угрожающе светятся во мраке. Эта женщина не сдастся просто так, но и Санеми не промах. Многих он сожрал, и все они были разными, разве что не боролись так отчаянно и не глядели так хищнически. Санеми есть чем напугать. Его зубастые челюсти выдвигаются вперед, он безмолвно рычит на женщину, а жабры темнеют, угрожая в ответ на угрозу во взгляде женщины, топорщатся, налитые кровью. Это всегда помогает вывести жертву из ступора или сделать так, чтобы она перестала бороться. И у Санеми получается. Женщина застывает, в упор смотря на его распахнутые челюсти, а затем ее взгляд скользит ниже, мажет по жабрам. Вот сейчас она замрет окончательно, вот сейчас Санеми собьет ее с толку и наконец-то согреется внутри нее, а затем сожрет! Но нежданно… Санеми сначала не понимает, что происходит. А спустя миг — ее лицо. Санеми любит смотреть на лица женщин, когда греется в них. Они искажены в безмолвном крике, из распахнутых ртов вырываются воздушные пузыри, глаза полны ужаса при виде оскаленного в блаженстве демона. Но лицо этой женщины совершенно иное. Оно слишком близко — белые отметины-молнии пронзают кожу от середины сведенных на переносице бровей и до линии роста волос, высвечиваются во мраке на щеках. Полные ярости синие глаза и рот, который не просто распахнут — она скалится, обнажает белые зубы. Открывает рот в последнем рывке, от которого Санеми дергает, а полчище пузырьков скрывает ее полное злости лицо. А затем — удар. Жабры сводит от вонзившихся между ними пальцев. Санеми забывает, как дышать, запрокидывает голову, невидящими глазами смотрит куда-то вверх и… … ему хорошо. Так хорошо, что аж вспышка накрывает. Она ослепляет, скручивает все тело, Санеми тяжело и легко одновременно. Зрение и слух тупеют, жабры жадно принимают пальцы Столпа, и от этого вспышка только ярче. Санеми будто в водовороте, из которого не вырваться — он хочет сопротивляться, а не может, уж больно ему жарко, горячо, потрясающе. То, что он хотел, так желал получить от пойманной им женщины, — тепло. Но как? Ведь он не ворвался еще внутрь нее, не нащупал ее тепла, не… Пальцы женщины в его жабрах делают что-то такое, что вспышка возвращается, уходит подобно волне и накатывает вновь. Тяжесть между щупальцами невыносимо распирает, тяжелеет и сбрасывает тяжесть. И опять — распирает, тяжелеет, сбрасывает. Но ведь это всегда был один раз — и точка! Санеми не понимает. Ему странно, страшно, зло и хорошо — так хорошо, что ощущение рывка и пустота в щупальцах настигает Санеми слишком поздно. А когда очухивается, видит плывущие перед глазами густые паутины собственной крови, куски вырванных с корнем жабер и — на расстоянии вытянутой руки — лицо женщины. И в глазах ее не только ярость, но и что-то похожее на… Санеми не понимает, что это. Будто ей тоже странно сейчас, будто непонятно, будто она не ожидала того, что видит сейчас. Это впечатывается в памяти, хочет того Санеми или нет. Пинок в грудь — она вырывается окончательно, а Санеми не хватает сил удержать ее. Вместо вспышек теперь накатывает боль, и волны ее все сильнее, мощнее, невыносимее. Как если бы после барашков на берег навалился шторм, а за штормом — цунами. Санеми плохо, так плохо, как давненько не было. Он почти безучастно, лишь дернувшись вперед, наблюдает, как добыча плывет вверх, к воздуху, а не кусками в живот. Она не станет его едой, и от понимания этого еще хуже. Санеми скрипит зубами, трогает горло, касается зияющей рваной дыры вместо жабер. Злость накатывает вместе с новой волной боли, стоит лишь притронуться к ранам. Рябь вверху утихомиривается, разглаживается, превращается в обычную черную воду. Словно и не было никого. Словно то, что сейчас творилось с Санеми — просто какой-то гадкий сон, а он только что проснулся. Да и остаточные волны по всему телу, паутинки крови вокруг, остатки жабер и разодранное горло ясно дают понять — какой уж тут сон. И вдруг… Исчезнуть! Исчезнуть! Исчезнуть! Санеми в ужасе, да таком, что даже боль, бьющая его веслами по всему телу, отступает. Женщина возвращается к нему, а впереди нее на вытянутой руке — та самая длинная палка с лезвиями по оба конца. Санеми в еще большем ужасе, трясется весь, вздрагивает, израненные щупальца деревенеют. Теперь он сам, как коряга, даже пальцем шевельнуть не может. Этот блеск металла, блеск в синих глазах напротив, блеск отметин на лбу — Санеми едва успевает взять себя в руки, увернуться от удара. Женщина чертит клинком по одному из щупалец, тут же разворачивая, подчиняя правила воды себе, и бьет еще раз. Она зла, так зла, что все озеро, кажется, вспенится от ее злости. Санеми чувствует этот нарастающий жар каждой клеточкой своего тела, всем своей внутренней сутью — и пугается еще больше. Первобытное, неуправляемое хватает его за горло, вонзается в остатки жабер, бьет в голову одним лишь словом — исчезнуть. Иначе он погибнет. Санеми умеет исчезать, но во время охоты делает это впервые. Раз! — и он перестает существовать в этом проклятом озере, а клинок женщины чертит лишь пустоту на месте, где он был мгновение назад. Его там больше нет, он спасся. Спасся, проиграв. *** Санеми безвольно, почти мертво опускается на дно богами забытого пруда на другом конце Японии. Он истерзан, измучен, жалок, не хочется двигаться от этого осознания вообще. Так и ложится на дно, позволяет тине принять его, опутать тело, скрыть от мира. Никто не должен видеть слабого Санеми! Трус, жалкий трус. Не справился с женщиной, а ведь до этого за столько веков видел их очень много — больших и маленьких, совсем юных и старых, худых и полных. Но эта, с синими глазами, совсем не похожа на женщину. Она обезоружила своими пальцами — пальцами! — заставила вспыхивать снова и снова, вырвалась из его щупалец, а затем вернулась с палкой наготове. Сама вернулась к нему, чтобы добить! Женщины не такие, она не ведет себя как они. Она… она… Самка. Давным-давно забытое слово всплывает в памяти, много столетий чистой от человеческих воспоминаний. Оно вспыхивает в груди, жалит подобно медузе и впечатывается в голову, заставляя гореть. Ярость переворачивает полумертвого Санеми, распахивает его полуослепшие глаза в пустоту, вырывает рык из его рта, который тут же раздирает и без того разодранное горло. А по телу прокатываются далеким-далеким эхом волны тех вспышек, что едва его не погубили. Он найдет эту треклятую самку. Он поймает ее и будет мучить и греться в ней так, что она будет умолять о смерти. А затем, наигравшись, сожрет. Первым делом он обглодает пальцы, которые едва его не убили, и будет смотреть, как она страдает. Ни кусочка от этой твари не останется, ни косточки! Санеми победит, как всегда побеждал. И никакая самка не нарушит этого порядка.