Архив переписанных судеб

***

Ужин в «Норе» — даже после всех ремонтов и перестроек всегда начинался одинаково: с шума. Шум шёл из кухни, гостиной, камина, детских — из тех мест, где, казалось бы, его уже быть не должно. Шум шагов, голосов, смеха, стука посуды, шуршания обёрток от конфет. В нём было столько жизни, что любая тишина рядом казалась подозрительной. Гермиона вывалилась из зелёного пламени в камине, едва успела отряхнуть с мантии золу, как на неё тут же повис Джеймс. — Тётя Мёна! — он по привычке умудрился попасть ей локтем в рёбра. — Ты принесла что‑нибудь взрывающееся? — Только твои оценки, — ответила она автоматически. — Если их открыть, взорвётся Гарри. — Мерлин, спаси, — простонал откуда‑то сбоку Гарри, но глаза у него сверкали. В гостиной было людно. Роза и Лили сидели на полу, склонившись над ведьминой вариацией «Монополии», где вместо улиц шли «Ужасный тупик», «Косой переулок» и «Сквер Прядильщиков». Хьюго и Альбус спорили с таким жаром, будто от исхода партии зависела чья‑то жизнь. Тедди занимал диван, меняя цвет волос только ради того, чтобы Лили пыталась попасть в тот же оттенок. Молли ловко управлялась на кухне, а Артур с Роном в углу уже десять минут спорили о том, являются ли магловские автомобили «чистой глупостью» или «вызывающе нелогичной, но восхитительной штукой». Гермиона вдохнула глубже. Запах жареного мяса, печёного картофеля, травяных настоев и свежего хлеба накатывал плотной волной. Дом пах семьёй, теплом и тем странным видом безопасности, о которой юная Гермиона только читала в книгах. Вот только внутри у неё пахло по‑другому: холодной бумагой, чернилами и строками письма.

«Раз уж ты снова выбрала закрыть это окно — хотя бы в этот раз послушай.»

«Приходи по тому адресу, который получила сегодня, в семь часов.

Не бойся. В этот раз я не причиню тебе вреда.

Д.»

— Ты точно не хочешь вина? — Джинни сунула ей в руку бокал с соком. — Выглядишь так, будто тебе нужно что‑то покрепче. — Если я начну пить в таком состоянии, — отозвалась Гермиона, — к полуночи буду уверена, что сама похитила Малфоя. — Ты и без вина иногда так уверена, — заметила Джинни, но бокал не отобрала. — Ладно. Переходим к плану: ты делаешь вид, что тебе весело, а я делаю вид, что верю. Гермиона поставила бокал на каминную полку, где в два ряда выстроились фотографии. Вот Рон, смеющийся во весь рот, с метлой на плече. Вот она, с перепачканным лицом после очередного эксперимента Розы. Вот дети вповалку у камина. Вот Хогвартс, снятый будто бы издалека, но на самом деле с соседнего холма. На одной из фотографий она увидела себя — ту, прежнюю. Восемнадцатилетнюю, в драной мантии, с растрёпанными волосами и глазами, в которых больше упрямства, чем страха. Рядом — Гарри и Рон, целые, живые. С той версии их жизни уже началось несколько других. Хотя по документам, всего одна. — Мама, смотри! — Хьюго подбежал к ней с тарелкой, полной еды. — Бабуля сказала, что если я всё это съем, вырасту достаточно большим, чтобы бить великанов по коленям! — Великаны обычно начинают возражать раньше, чем ты дорастаешь до их коленей, — заметила она. — Но ты можешь пытаться. Он фыркнул, напихал в рот половину картофелины и унесся обратно к столу. Она улыбнулась. Как можно думать о письмах и исчезнувших Малфоях, когда перед тобой вот это — тёплое, настоящее, громкое? Очень просто. Внутри неё это знала та часть, которая уже слишком хорошо понимала: у мира есть хитрая привычка рушиться именно тогда, когда ты наконец‑то сел за ужин. — Гермиона, дорогая! — Молли выглянула из кухни. — Ты будешь суп или сразу второе? — Всё, что вы дадите, Молли, — ответила она. — Сегодня я оставила Министерство на произвол судьбы, мне нужна компенсация. — На произвол? — Гарри поднял бровь, наливая детям сок. — Подробности. Срочно. — Я ушла непозволительно рано, — сказала Гермиона. — Ты ещё здесь, — напомнила Джинни. — Не провоцируй судьбу. — Для тебя — почти криминально рано для министра, — удовлетворённо кивнул Артур. — Горжусь. — Целый вечер с нами, — Рон положил ей руку на плечи, чуть сжимая. — Гермиона Грейнджер-Уизли совершает беспрецедентный шаг. Газеты обязаны знать. — Газеты не выдержат, — сказала она. — Они всё ещё переваривают, что я не развалила Министерство в первый год. Смех прокатился по комнате. Кто‑то вспоминал историю о том, как Джеймс случайно зачаровал все столовые приборы в «Норе». Кто‑то выяснял, кто последний раз выносил мусор. Кто‑то пытался объяснить Розе, что не обязательно превращать каждый семейный вечер в политические дебаты. Гермиона кивала, вставляла реплики, ухмылялась в нужных местах, и считала про себя.

18:37.

18:44.

18:51.

Каждый взгляд на часы отдавало маленькой изменой. — Тебя укачивает от домашней еды? — тихо спросил Гарри, оказавшись рядом. — Что? — она вынырнула из своих подсчётов. — Ты смотришь на часы, как на приговор, — заметил он. — Обычно наоборот — как на помилование. Она чуть пожала плечами. — Было письмо, — честно призналась. — Странное. Ещё одно. — Угроза? Давление? Шантаж? — Гарри мгновенно стал серьёзнее. — Приглашение, — ответила Гермиона. — И предложение. — От кого? Она посмотрела на него, потом на Джинни, которая в этот момент спорила с Молли о количестве перца в рагу, потом на Рона, укладывающего Хьюго на стул хотя бы на пять минут. Хотелось сказать: от того, кто слишком хорошо знает, как я делаю выбор. Вместо этого вышло: — Пока не знаю. Но ощущение, что от того, кто знает обо мне больше, чем мне бы хотелось. Гарри хотел спросить ещё, но Джинни уже потащила его к столу: — Всё. Обсуждение угроз, шантажа и загадочных поклонников министра — после десерта. Сейчас — миссия: накормить детей так, чтобы они не сбежали до того, как я расскажу, как их папа упал с метлы на шестом курсе. — Это был тактический манёвр, — возмутился Гарри. — Морда в снег — лучшая тактика, — не согласился Рон. Гермиона позволила этому шуму накрыть себя. На несколько минут стало легче дышать. Она слушала, как Роза спорит с Тедди о том, можно ли считать преподавание новым видом героизма. Как Лили клянчит у Джинни разрешение взять метлу вечером. Как Молли ворчит, что «герои войны тоже должны иногда помыть за собой тарелки». И всё равно где‑то в глубине, упругим, настойчивым ритмом тикали:

19:02.

19:07.

19:12.

«Приходи… в семь часов». Она уже опоздала. В этой точке выбора — всегда опаздывает. Рон перехватил её взгляд, когда она посмотрела на часы в очередной раз. Он подошёл ближе, обнял за плечи, наклонился к уху. — Ты в порядке? — спросил он тихо, чтобы никто не слышал. — Ты какая-то… не здесь сегодня. — Всё хорошо, — солгала она, пряча лицо у него на плече. — Просто устала. И голова болит. — Может, приляжешь? — он поцеловал её в висок. — Мы справимся без тебя с десертом. Я обещаю не дать Хьюго поджечь скатерть. — Нет, я… — она запнулась. — Я просто выйду на минуту. На воздух. — На улице дождь. — Я люблю дождь, — сказала она и улыбнулась ему той улыбкой, которая обычно работала. Он не совсем поверил, но отпустил. — Возвращайся. Я скажу маме, что ты скоро. — Скоро, — пообещала она. И это была правда. Почти. Она поднялась из‑за стола чуть раньше, чем это стало бы заметным. На мгновение задержалась у края комнаты, глядя на Рона, который уже снова спорил о чём‑то с Гарри, потом на Хьюго, который показывал Розе что‑то на салфетке, потом на Джинни, которая подмигнула ей с выражением «я знаю, что ты что-то задумала». — Эй, ты куда? — Джинни повернулась к ней слишком быстро. — В туалет, — спокойно сказала Гермиона. — Можно мне хотя бы это? — Только если ты не сбежишь через окно, — прищурилась Джинни. — В этом доме окна не выдержат, — заметил Рон. — Все пути побега давно заварены родителями. — Я вернусь, — сказала Гермиона. И это было правдой ровно на тот момент, когда она её произносила. Она вышла из кухни, прошла по коридору. Мимо старого шкафа, где когда‑то прятались гномы. Мимо гостиной, откуда доносился шум игры. Мимо фотографии, на которой она и Джинни стоят плечом к плечу, обе с грязью на лицах и блеском победы в глазах. У лестницы она остановилась. Постояла, прислушиваясь. Дом шумел, жил, дышал. Никаких сов. Никаких трещин. Никаких голосов, шепчущих «в этот раз». Она сунула руку в карман. Пальцы нащупали сложённый вдвое клочок пергамента — адрес Астории. Бумага была тёплой от её тела и всё равно казалась чужой. «Если бы Рон пропал, — подумала она, — и кто‑то мог бы его найти… я бы пошла. Даже если бы это было глупо. Даже если бы это было опасно.» Внутренний голос Джинни тихо напомнил: «Ты обещала». Другой голос, более старый, сухой, ответил: «Ты обещала уже слишком много раз — и всё равно шла туда, куда не надо». Гермиона поднялась на один пролёт, открыла дверь ванной, включила воду, просто чтобы из кухни, если кто‑то прислушается, был слышен шум. Закрыла дверь и заперлась. Потом подошла к маленькому окну над раковиной. Рама облупилась, стекло давно нуждалось в чистке. Но оно открывалось. — Джинни меня убьёт, — почти мирно сказала она. — Хотя, возможно, не сегодня. Она откинула защёлку, приоткрыла створку, вдохнула холодный ночной воздух. На мгновение её пронзила мысль: «А что, если Рон зайдёт через пять минут и увидит, что меня нет? Что он подумает? Что я ушла к кому-то? Или что со мной что-то случилось?» Она заставила себя отогнать эту мысль. Потом будет объяснять. Если будет что объяснять. Достала палочку. — Хорошо, — шепнула она. — В этот раз — посмотрим. Сжала клочок бумаги с адресом в пальцах. Перенос был резким, привычным — мир дёрнулся, как плохо перемотанная плёнка, и сложился заново.

***

Она вышла перед высокими коваными воротами. Поместье Малфоев не нуждалось в представлении. Даже если бы Гермиона никогда не видела его раньше, она узнала бы этот холодный камень, эти вытянутые вверх башни, эти линии, похожие на застывшие молнии. Дом выглядел как заклинание, написанное в камне. Только защита вокруг теперь была другой. Между кустами тиса мерцали чары, не остро агрессивные, как раньше, а выжженные, усталые, словно натянутые слишком давно. В нескольких окнах горел свет. Никаких патрулей. Никаких гостей. Она задержалась у ворот. Почувствовала, как магия места скользнула по её коже, прислушиваясь, взвешивая, узнавая, и, к её лёгкому удивлению, пропуская. Гравий мягко зашуршал под ногами. Гермиона пошла по дорожке, задевая пальцами низкие ветки. В воздухе пахло влажной землёй, старой магией и чем‑то низким, металлическим — временем.

«Не бойся. В этот раз я не причиню тебе вреда.»

— Звучит ободряюще, — пробормотала она. — Особенно если вспомнить, что раньше это явно было не так. Дверь распахнулась сама, за секунду до того, как её пальцы коснулись ручки. На пороге — старый домовик, такой же сморщенный, как и много лет назад, когда она впервые здесь оказалась. — Министр, — он поклонился так низко, что уши коснулись пола. — Госпожа Астория велела, чтобы вас проводили прямо в кабинет молодого господина. Молодого господина. В этом определении по‑прежнему было что‑то странное. — Ведите, — сказала Гермиона. Коридоры были пусты, портреты на стенах провожали её взглядами — кто‑то с неприязнью, кто‑то с усталостью, кто‑то с сухим, тяжёлым любопытством. Один старик на тёмном фоне шепнул «грязнокровка», но соседний портрет тут же шикнул на него. Это место слишком хорошо помнило, кем она была для них. И кем стала. Они остановились перед тяжёлой дверью с серебряной ручкой. Домовик исчез, даже не дожидаясь, пока она постучит. Гермиона постучала, больше для себя, чем из вежливости. Тишина. Она открыла дверь и вошла. Кабинет Драко оказался удивительно живым. Не хаотичным, как у Рона, но и не холодным. На столе лежало несколько открытых книг, перо, брошенное поперёк страницы, чашка с засохшим чаем. Пара смятых клочков пергамента у края стола и на полу. На стене карта магического Лондона, испещрённая пометками. В углу — глобус с нарисованными линиями Путей. И пустой стул. — Превосходно, — тихо сказала Гермиона. — Меня зовут туда, где никого нет. Классика. Она закрыла дверь и подошла к столу. Пальцы сами легли на край ближайшей книги. На мгновение ей показалось, что страницы чуть теплее, чем должны быть. Её взгляд зацепился за смятый клочок пергамента на полу. Она подняла его, аккуратно развернула.

«Если она придёт — значит, ещё не всё потеряно.»

Чернила обрывались, как будто писавший отвлёкся или передумал. — И что именно «ещё не всё», Малфой? — спросила она, сама не понимая, говорит ли с настоящим Драко или с тем, кто пишет письма. Ответа не последовало. Только в глубине комнаты что‑то тихо щёлкнуло — не дверь, не половица. Звук был странный, как если бы где‑то рядом повернулся невидимый механизм. Гермиона подняла голову. На долю секунды комната… сдвинулась. Не исчезла, не изменилась радикально, просто линии стены, окна, стола перестали совпадать сами с собой. Как если бы поверх привычной картинки наложили ещё одну, чуть смещённую. И вместе с этим сдвигом пришёл запах. Мокрый асфальт, сигаретный дым, какой-то горький цветочный аромат, которого она не знала. И тихий смех. Чужой, но знакомый. Она не могла вспомнить, кому он принадлежал. Она моргнула. Кабинет снова был обычным. Стол. Книги. Карта. Глобус. Только ощущение, что кто‑то провёл карандашом по границе реальности, осталось. Она подошла к окну. Если письма так упорно возвращаются к теме «закрытых окон», возможно, не стоит игнорировать символику. Окно выходило на сад. Тёмные кусты, застывший фонтан, кусок ограды. Гермиона дотронулась до стекла. Оно было холодным, влажным. В отражении на мгновение мелькнуло не только её лицо. Чуть моложе. С другой причёской — волосы распущены, а не собраны в привычный пучок. В другой мантии, тёмно-синей, с серебряной отделкой. Но — она. И рядом чья‑то высокая фигура. Светлые волосы, бледное лицо, серые глаза, смотрящие не в окно, а на неё. И самое странное: в отражении она улыбалась. Той улыбкой, которой она не помнила у себя. Она резко обернулась. Комната была пустой. Пальцы сами сильнее сжали клочок записки. — Если это ловушка, — хрипло сказала Гермиона, — то хотя бы хорошо поставленная. Она вернулась к столу, опёрлась ладонями о край. Письмо в кармане будто отозвалось жгучим холодком.

«В этот раз я не причиню тебе вреда.»

— Значит, в один из прошлых разов ты всё-таки причинил, да? — спросила она куда-то в пространство. Где‑то рядом снова тихо щёлкнуло. На этот раз — внутри. Не в комнате, а в ней самой. Как если бы кто‑то взял её жизнь двумя пальцами и чуть‑чуть повернул в сторону. Зрение поплыло. Кабинет, тот же кабинет на миг стал другим. На стене висела другая карта, с пометками на французском. На стуле чужая мантия с эмблемой Министерства, но не та, что сейчас, а старая, с гербом Отдела тайн. На столе — рамка с фотографией. Она увидела себя. В форме Отдела тайн. С серьёзным взглядом, чуть более жёсткими линиями лица. Рядом в рамке стоял Драко — в магловском костюме, с чуть усталым выражением и рукой, лежащей у неё на плече так, будто он имел на это полное право. Гермиона вдохнула слишком резко. Мир щёлкнул ещё раз. Фотографии не было. Формы тоже. Только её ладони на краю чужого стола и тишина. Она осталась стоять, выровняв дыхание, чувствуя, как под ногами дрожит не пол, а сама реальность где‑то очень глубоко. «Воронка параллельных реальностей», — сказала бы Роза, если бы это было книгой. Гермиона предпочитала слово «сбой». — Если ты рассчитываешь, что я испугаюсь и убегу, — сказала она медленно, — ты ошибся версией. Ответа не было. Только в голове всплыла фраза, чужая и обжигающе знакомая:

«Пообещай, что никогда меня не простишь, Грейнджер.»

Она не знала, когда и где слышала её. Не знала, кому отвечала тогда. Но была уверена в одном: это уже происходило. Как минимум однажды. А, возможно, и куда больше раз. Гермиона перевела взгляд на дверь — ту, которую закрыла за собой. Она была плотно притворена. Она помнила, как закрывала её. Но сейчас створка была чуть приоткрыта, на ширину ладони. Она точно закрывала её. Она шагнула к двери, намереваясь проверить, что за ней, и в этот момент почувствовала спиной, затылком и каждой клеткой, чьё-то дыхание. Совсем близко. Тёплое, ровное. Кто-то стоял прямо за ней. Она резко обернулась, выхватывая палочку. Никого. Только тишина и холодный воздух, который колыхнулся, будто кто-то только что отступил на шаг. И смятый клочок пергамента на полу, который она поднимала, теперь лежал на столе, разглаженный, с одной новой строчкой, дописанной поверх старых чернил:

«Я знал, что ты придёшь.»

Гермиона смотрела на это несколько секунд, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле. В этот раз она пришла. И того, кто писал письма, этого, похоже, уже было достаточно, чтобы воронка начала раскручиваться.