Жить после

«Я смотрю на тебя и вижу себя. Такую же злую. Такую же пустую. Такую же готовую сгореть. Но у тебя есть я. А у меня не было никого. Поэтому я не отступлю. Даже если ты будешь царапаться, плеваться и ненавидеть меня за каждое сказанное слово. Я вытащу тебя из этого дерьма, Грейнджер. Даже если мне придётся пройти через ад ещё раз.»

— Беллатрикс Блэк.

***

Битва за Хогвартс закончилась в 11:47, когда Волдеморт рассыпался в прах, как старая, пересохшая статуя. Гарри Поттер стоял в Большом зале, окруженный телами и не чувствовал ничего. Ни облегчения. Ни радости. Ни даже боли, только странную, звенящую пустоту, будто кто-то выскреб у него из груди всё, что можно ложкой. Он смотрел на руки. На правой тонкая белая линия от того, что Беллатрикс порезала его в Мэноре. На левой «Я должен умереть», вырезанное собственной рукой в лесу. Шрамы. Шрамы везде. — Гарри, — голос Рона был далеким, как через толщу воды. — Гарри, всё кончено. Гарри поднял голову. Рон стоял перед ним, весь в саже, крови и слезах. Его левая рука висела плетью сломанная. Он даже не заметил, когда это случилось. — Кончено, — повторил Гарри. — Да. Он хотел улыбнуться. Вместо этого он сел прямо на пол, прямо между телом Колина Криви и чьей-то оторванной рукой и заплакал. Не красиво, не героически. По-детски. Закрыв лицо ладонями и всхлипывая так, что сотрясались плечи. Рон опустился рядом. Через минуту к ним присоединилась Гермиона, в разорванной одежде, с распухшим лицом и кровоточащей раной на виске. Она ничего не сказала. Просто обняла их обоих, прижала к себе и все трое сидели в луже чужой крови, пока не рассвело. Никто из них не знал тогда, что самое страшное не война. Самое страшное — это то, что будет после.

***

Хогвартс восстановили за три месяца. Магия творила чудеса: стены срастались, как кости, башни поднимались из руин, стекла вставлялись в рамы, будто никогда и не вылетали. К первому сентября замок сиял, как новенький галеон. Но он был пуст. Не в смысле студентов, их было достаточно, почти семьсот человек. Пустым он был внутри. Каждый коридор хранил эхо чьих-то последних слов. Каждая лестница помнила, как по ней волокли раненых. В Выручай-комнате, которую восстановили в последнюю очередь, всё ещё пахло дымом и страхом. Когда золотое трио вернулось на восьмой курс, никто не встречал их фанфарами. Профессор Макгонагалл, новый директор, просто кивнула им из-за стола в Большом зале. Снейп, живой и это до сих пор казалось чудом, сидел на своём обычном месте с выражением лица, которое могло означать что угодно: от «я рад, что вы живы» до «я бы предпочёл, чтобы вы утонули в котле с зельем». И было ещё одно новое лицо. За столом преподавателей, рядом с профессором Флитвиком, сидела женщина с чёрными, как смоль, волосами и глазами, которые видели слишком много. Беллатрикс Блэк. Живая. Свободная. В роли профессора защиты от тёмных искусств. Зал замер, когда она вошла на церемонию распределения. Студенты, которые помнили её по битве, побледнели. Те, кто был младше, шептались: «Это та, которая…», «Она же Пожирательница…», «Почему она не в Азкабане?». Ответ был прост: Дамблдор. Его завещание. Его последнее «доверьтесь мне». Беллатрикс Блэк работала на Орден с самого начала. Не из благородства, скорее из отчаяния. Дамблдор вытащил её из тьмы, когда она была на дне и дал ей цель. Она убивала. Но она и спасала. И теперь, когда война кончилась, никто не знал, куда её деть. Кроме Макгонагалл, которая сказала просто: «Ты будешь учить. Это единственное, что может искупить». Беллатрикс не верила в искупление. Но она согласилась. Потому что больше некуда было идти. Гарри смотрел на неё с гриффиндорского стола. В его груди всколыхнулось что-то тёмное и горячее, почти ненависть. Но рядом с ненавистью было что-то ещё. Усталость. Понимание. Снейп тоже был Пожирателем. И Снейп тоже спас их всех. — Она выглядит не такой, как я помню, — тихо сказал Рон. — Более… сломанной. — Все мы теперь сломанные, — ответила Гермиона, не отрывая взгляда от женщины за преподавательским столом. Беллатрикс, будто почувствовав её взгляд, повернула голову. Их глаза встретились на мгновение, на короткое, как удар сердца. В глазах Беллатрикс не было угрозы. Там была боль. Такая же, как у Гермионы. Такая же, как у всех, кто пережил эту войну. Гермиона отвернулась первой.

***

Первые две недели Гарри старался. Он ходил на занятия, отвечал на уроках, даже пару раз поднял руку, чтобы ответить. Но ответы были правильными и пустыми, как консервная банка из-под тушёнки. Он помнил всё: все заклинания, все даты, все имена. Но ему было всё равно. Это случилось на пятнадцатый день. Он шёл по коридору на зелья, когда увидел её. Маленькую девочку с первого курса. Рыжую, веснушчатую, с косичками. Она стояла у стены и плакала, потому что потерялась. — Эй, — сказал Гарри, приседая на корточки. — Тебе помочь? Девочка подняла голову. Её глаза расширились. — Вы… вы Гарри Поттер? — Да, — сказал он и улыбнулся. Улыбка вышла кривой. — Мой брат… — голос девочки дрогнул. — Мой брат погиб в битве. Колин. Колин Криви. Гарри перестал дышать. Колин. Маленький, восторженный Колин с его дурацкой камерой. Который всё время таскался за Гарри и щёлкал все вокруг. Который вернулся в Хогвартс, хотя был слишком мал. Который умер в Большом зале, защищая замок. — Мне так жаль, — прошептал Гарри. — Он был храбрым. Очень храбрым. — Я знаю, — сказала девочка, вытирая слёзы. — Мама говорит, что он умер как герой. Но мне просто нужен мой брат. Гарри не знал, что ответить. Он проводил её до подземелий, сдал профессору Снейпу, который даже не спросил, почему Гарри опоздал и вышел в коридор. А потом пошёл не на зелья. Он пошёл в свою спальню, достал из сундука бутылку огненного виски, ту самую, которую оставил на память после победы и сделал первый глоток. Огонь обжёг горло. Горло сжалось. Слёзы подступили к глазам, но он не заплакал. Он сделал второй глоток. Третий. К вечеру бутылка была пуста, Гарри сидел на подоконнике, свесив ноги с башни и смотрел на чёрное озеро. Рон нашёл его через час. — Ты пьян, — сказал Рон. — Гениальное наблюдение, Шерлок, — ответил Гарри и икнул. — Слезай оттуда. — Не хочу. Рон вздохнул, сел рядом и отобрал у Гарри пустую бутылку. — Я знаю, — сказал он. — Я знаю, что ты чувствуешь. — Ты не знаешь, — огрызнулся Гарри. — Ты не видел, как он умирал. Колин. Маленький Колин. А я видел. Я видел его лицо. У него были открыты глаза. Он выглядел удивлённым. Рон молчал. Потом сказал: — Я видел Фреда. Он улыбался. У него на лице застыла улыбка. Он шутил до самого конца. И я ненавижу себя за то, что не могу вспомнить его голос. Я слышу его во сне, а потом просыпаюсь и тишина. Гарри повернулся к нему. Рон не плакал. Но его глаза были красными. — Мы долбанутые, — сказал Гарри. — Да, — согласился Рон. — Но мы хотя бы долбанутые не в одиночку. Они сидели до рассвета. Говорили о Фреде и Колине, о Сириусе и Люпине, о Тонкс и о том парне с третьего курса, которого никто не знал по имени, но который закрыл собой трёх первокурсников. А когда взошло солнце, Гарри сказал: — Я больше не могу притворяться. — И не надо, — ответил Рон. С этого дня Гарри перестал притворяться. Он перестал ходить на занятия, которые ему были неинтересны. Он перестал здороваться с людьми, которые смотрели на него как на памятник. Он перестал улыбаться, когда не хотелось улыбаться. Вместо этого он пил. Каждый день. Не много, но достаточно, чтобы заглушить мысли, однако не настолько, чтобы потерять контроль. Он нашёл идеальную дозу: три глотка перед сном, чтобы не видеть снов. Пять глотков после пробуждения, чтобы вспомнить, что он всё ещё жив. На четвёртой неделе он впервые танцевал на столе. Вечеринка в Выручай-комнате, музыка, гам, всё расплывалось перед глазами. Кто-то подал ему руку, Миллисента Булстроуд, огромная, как тролль, но с добрыми глазами. Гарри взял её за руку, встал на стол и начал двигаться. Нелепо, неуклюже, но с таким отчаянием, будто танцем можно было вытрясти из себя всех дементоров. Дафна Гринграсс, тихая и молчаливая, поднялась следом. Они танцевали втроём, Гарри, Миллисента и Дафна, и никто не смеялся. Потому что все понимали: это не веселье. Это крик. Драко Малфой, который сидел в углу с бокалом шампанского, смотрел на Гарри и не узнавал его. Этот Поттер не тот, кого он спас от Беллатрикс в Мэноре. Этот Поттер был пустой оболочкой, которую ветром качало из стороны в сторону. — Он не выживет, — тихо сказал Драко Пэнси. — Выживет, — ответила Пэнси. — Мы все выживем. Вопрос только какими.

***

Рону Уизли всегда был двадцать пять секунд позже. Двадцать пять секунд решили всё: он был младшим среди мальчиков, но не самым маленьким. Он был рыжим, как все, но не самым остроумным. Он был храбрым, но всегда после Гарри. Война стерла эти двадцать пять секунд. Когда Рона пытали в Мэноре, Беллатрикс, её нож, её смех, её «Круцио» за каждое слово, он понял одну простую вещь: никто не придёт его спасать. Гарри был в подвале, Гермиона кричала под заклятием, а Рон был один. Совсем один. И он не сломался. Он не выдал ни одного секрета. Он не назвал ни одного имени. Он кричал, кричал так, что сорвал голос, но не сказал ничего, что могло бы навредить другим. После этого бояться насмешек было глупо. Рон вернулся в Хогвартс другим. Он больше не сутулился. Он смотрел людям в глаза прямо, без стеснения. Он перестал сравнивать себя с братьями, потому что понял: его братья не прошли через то, через что прошёл он. Джинни да. Джордж да. Остальные нет. И это не делало их хуже. Просто Рон теперь был на другой планете. Первая перемена случилась на второй неделе. Рон сидел за гриффиндорским столом, жевал бекон и читал «Ежедневный пророк». К нему подошёл Блейз Забини. — Уизли, — сказал Блейз, и в его голосе не было насмешки. Было любопытство. — Забини, — ответил Рон, не поднимая головы. — Ты изменился. — Все меняются. Садись, не стой столбом. Блейз сел. Они молчали минуту. Потом Блейз сказал: — Моя мать была любовницей твоего отца. До того, как он женился на твоей матери. Рон поднял голову. В его глазах не было шока. Было только лёгкое удивление. — Серьёзно? Мой отец? Тот, который собирает маггловские пробки? — Он был молодым, — пожал плечами Блейз. — И твоя мать была не единственной, кто находил его очаровательным. Рон хмыкнул. И засмеялся. Не обиженно, не зло, искренне. — Мама убьёт его, если узнает, — сказал он. — Держи это в секрете и я не расскажу никому о том, как ты плакал на похоронах Дамблдора. Блейз побледнел. — Я не плакал. — Ты ревел в три ручья. Я видел. Они посмотрели друг на друга. И рассмеялись оба. С этого дня Блейз и Рон стали неразлучны. Они сидели вместе на завтраках, обедах и ужинах, к великому ужасу профессора Макгонагалл, которая не знала, радоваться ли межфакультетской дружбе или бить тревогу. Они играли в шахматы, Рон выигрывал девять раз из десяти, но Блейз упорно возвращался. Они пили виски, Блейз падал первым, но с таким изяществом, что это казалось акробатическим этюдом. А потом появилась Пэнси Паркинсон. Пэнси была ходячим предрассудком. Короткая стрижка, острый язычок, презрение ко всему, что не было чистокровным. Она была лучшей подругой Драко, его тенью и голосом. В школе она ненавидела Гарри, Рона и Гермиону с той страстью, на которую способны только шестнадцатилетние девочки. Но война изменила и её. Пэнси потеряла отца. Он был Пожирателем, да, но он был её папой. Он умер в Азкабане во время массового побега, сердце не выдержало. Мать Пэнси впала в депрессию и почти не выходила из комнаты. Пэнси осталась одна в огромном особняке, где каждая картина напоминала о том, что её семья поддерживала Тёмного Лорда. Она вернулась в Хогвартс, потому что больше некуда было идти. Рон и Пэнси столкнулись в библиотеке на третьей неделе. Рон искал книгу по защите от тёмных искусств, Беллатрикс задала эссе, и он, к своему удивлению, хотел его написать. Пэнси сидела в дальнем углу, уткнувшись в учебник по трансфигурации и не заметила его. — Паркинсон, — сказал Рон, садясь напротив. Она подняла голову. В её глазах мелькнуло что-то непохожее на презрение. — Уизли, — ответила она. — Чего тебе? — Ничего. Просто думал, что мы могли бы… я не знаю… поговорить. Пэнси прищурилась. — О чём? О том, как ты ненавидишь чистокровных? О том, как я ненавижу предателей крови? — О войне, — просто сказал Рон. — О том, как мы оба потеряли людей. О том, как нам херово. Пэнси замолчала. Её губы дрожали. — Ты не знаешь, как мне херово, — тихо сказала она. — А ты не знаешь, как мне, — ответил Рон. — Но мы можем узнать. Он протянул руку. Не для рукопожатия, просто так. Жест. Пэнси смотрела на его руку целую минуту. Потом взяла. — Ты идиот, Уизли, — сказала она, но в её голосе не было злости. — Знаю, — улыбнулся Рон. Они начали встречаться через две недели. Это было не грандиозно, никаких цветов, серенад и признаний. Просто однажды вечером, после вечеринки в Выручай-комнате, Рон поцеловал Пэнси в коридоре и она не оттолкнула его. Драко был в шоке. Джинни в восторге. Гермиона просто пожала плечами. — Она тебя заслуживает, — сказала она Рону. — Или я заслуживаю её, — ответил Рон. Гермиона посмотрела на него долгим взглядом и улыбнулась. Впервые за долгое время.

***

Гермиона Грейнджер всегда была лучшей. С первого курса. Самая умная, самая старательная, самая правильная. Она сдавала эссе на три недели вперед. Она читала учебники летом. Она никогда не нарушала правила, ну, почти никогда, и то только ради спасения мира. Война отменила правила. Война научила её, что мир не справедлив. Что хорошие девочки умирают первыми. Что зубрёжка не спасает от Круциатуса. Что лучший способ выжить — это перестать быть удобной. Когда Гермиона стерла память своим родителям, она убила себя. Не физически, ту девочку, которая хотела нравиться, быть хорошей, быть правильной. Та девочка умерла в австралийском кафе, когда мама и папа посмотрели на неё пустыми глазами и сказали: «Извините, вы, наверное, ошиблись». С тех пор Гермионе было всё равно. Она появилась в Хогвартсе как новая. Короткая юбка, настолько короткая, что профессор Макгонагалл трижды вызывала её для беседы. Красная помада, яркая, вызывающая, как вызов всему миру. Волосы распущены и уложены так, чтобы выглядеть небрежно-сексуально. И взгляд, холодный, оценивающий, как у хищника, который больше не боится охотников. На первом же уроке ЗОТИ, когда Беллатрикс Блэк вошла в класс, Гермиона не встала. Она сидела, задрав ноги на парту и пилила ногти. — Мисс Грейнджер, — голос Беллатрикс был ледяным. — Вы не хотите поприветствовать преподавателя? — Я приветствую только тех, кто заслужил уважение, — ответила Гермиона, не поднимая глаз. По классу прошёлся шёпот. Студенты замерли. Никто! Никогда не разговаривал с Беллатрикс Блэк в таком тоне. Даже Гарри Поттер, который ненавидел её всем сердцем, держался вежливо. Но Беллатрикс не взорвалась. Она медленно обошла стол, остановилась рядом с Гермионой и сказала тихо, так, чтобы слышала только она: — Я знаю, что ты чувствуешь. Я знаю, что ты пытаешься сжечь свою боль, притворяясь, что тебе плевать. Я прошла через это. Это не работает. Гермиона подняла голову. Их глаза встретились. В глазах Беллатрикс не было угрозы. Там была тоска, такая глубокая, как Чёрное озеро. — Отвалите, профессор, — сказала Гермиона, но в её голосе не было уверенности. Беллатрикс кивнула и вернулась к доске. С этого дня началась их странная, мучительная, необходимая связь. Гермиона прогуливала уроки с маниакальной регулярностью. Не потому что не могла учиться, она всё ещё была гением, сдавала все работы досрочно и на высший балл. А потому что хотела. Потому что могла. Потому что впервые в жизни она делала то, что хотела, а не то, что должна. Она убегала с трансфигурации, чтобы гулять по Запретному лесу. Она сбегала с зелий, чтобы плавать в Чёрном озере, в декабре, правда с применением согревающих чар, но тем не менее! Она пропускала историю магии, чтобы спать до обеда. А на вечеринках она была королевой. Она целовалась со всеми подряд. Мальчики, девочки, маги, маглы — какая разница? Поцелуй — это просто давление губ, обмен слюной, физический контакт. В нём не было магии. Не было смысла. Но он заглушал боль. На минуту. На секунду. С Джинни они целовались чаще всего. Это было удобно, подруга, которая понимала всё без слов. Иногда они просто лежали в постели Гермионы, обнявшись и молчали. Джинни говорила о Фреде, Гермиона о родителях. Им не нужно было комментировать. Им нужно было просто быть рядом. С Драко Гермиона поцеловалась на спор. Пэнси поспорила, что Гермиона не посмеет. Гермиона посмела. Драко был так ошарашен, что не сопротивлялся. Потом они оба рассмеялись и больше никогда не вспоминали об этом. С Блейзом просто потому что он был красивым. Как картина. Целовать картину было странно, но приятно. Блейз не влюбился. Гермиона тоже. Они остались друзьями. С Пэнси тоже, на вечеринке, в темноте, под музыку. Никто не видел. Или видели? Какая разница. Пэнси целовалась как воин, яростно, требовательно, будто хотела победить. Гермиона позволила ей победить. С магглами, в том самом клубе, куда она однажды аппарировала всех. Высокий парень с татуировкой на шее. Девушка с зелёными волосами. Двое одновременно, в тесной кабинке, пахнущей потом и дешёвым виски. Гермиона не помнила их имён. Они не запомнили её. А потом она встретилась взглядом с Беллатрикс. И всё изменилось. Это случилось в конце ноября. Гермиона сидела на подоконнике в заброшенной башне, своём любимом месте, где никто не мог её найти. Она курила. Тонкая маггловская сигарета с ментолом, которую она прятала в рукаве. — Ты знаешь, что курение запрещено на территории школы, — раздался голос за спиной. Гермиона не обернулась. — Профессор Блэк. Выследили меня? Горжусь. Можете накинуть Слизерину пять очков. Беллатрикс подошла и села рядом, свесив ноги вниз. С башни открывался вид на озеро, лес и далёкие горы. — Я не выслеживала. Я знала, что ты здесь. Это моё любимое место. — Правда? — Гермиона повернулась. — И что же вы здесь делали? Плакали над своей убитой племянницей? Беллатрикс не дрогнула. — Иногда. Чаще просто смотрела на воду. Она успокаивает. Гермиона замолчала. Докурила сигарету, затушила о подоконник и выкинула окурок в темноту под ними. — Я ненавижу вас, — сказала она вдруг. — Не за то, что вы сделали со мной. Я ненавижу вас за то, что вы — это я. Через двадцать лет. Вы — это то, кем я стану, если не остановлюсь. Беллатрикс долго молчала. Ветер трепал её чёрные волосы, и в свете луны она выглядела почти красивой. Почти человечной. — Ты не станешь мной, — сказала она наконец. — Потому что у тебя есть то, чего не было у меня. — Что? — Выбор. Меня никто не спас. Дамблдор пришёл слишком поздно, после того, как я убила. У тебя есть шанс. И я сделаю всё, чтобы ты его использовала. Гермиона усмехнулась. — И что вы сделаете? Запрете меня в башне? Отчитаете? — Я буду рядом, — просто сказала Беллатрикс. — Каждый день. Каждый вечер. Каждый раз, когда ты захочешь напиться, поцеловать незнакомца или прыгнуть с этой башни, я буду рядом. И я буду говорить тебе, что ты достойна большего. Пока ты не поверишь. Гермиона смотрела на неё. В груди что-то сжалось, очень больно, но не от ужаса. От надежды. — Вы странная, — прошептала она. — Знаю, — ответила Беллатрикс. — Иди спать, Грейнджер. Завтра трудный день. Гермиона не двинулась. Они сидели на башне до рассвета. И впервые за долгое время не чувствовала себя такой одинокой.

***

В середине декабря вечеринка в Выручай-комнате была особенно дикой. Кто-то притащил маггловскую музыку, тяжелый электронный бас, от которого вибрировали стены. Гарри танцевал на столе, голый по пояс, с бутылкой виски в одной руке и Миллисент Булстроуд в другой. Рон и Блейз устроили соревнование по распитию огневиски, Блейз уже лежал под столом, а Рон стоял на ногах, хотя его глаза были стеклянными. Пэнси и Джинни танцевали в углу, прижавшись друг к другу и смеялись. Гермиона сидела в дальнем углу на диване. Вокруг неё толпились люди, кто-то предлагал выпить, кто-то звал танцевать, кто-то просто пялился. Она никого не видела. В её руках была бутылка виски. Она держала её, как оружие, как талисман, как напоминание о том, что боль можно заглушить. Беллатрикс вошла в комнату незаметно, без стука, без заклинаний. Она просто появилась в дверях и почему-то никто её не заметил. Все были слишком пьяны или слишком заняты собой. Она села рядом с Гермионой. Взяла бутылку из её рук и поставила на пол. — Хватит, — сказала она. — Чего? — Гермиона не смотрела на неё. — Хватит притворяться, что тебе не больно. Хватит прятаться за помадой и короткими юбками. Хватит целовать всех подряд, надеясь, что кто-то из них окажется тем, кто сможет тебя спасти. Гермиона повернула голову. Её глаза были красными, не от виски, от слёз, которые она не проливала. — А вы можете? Спасти? — Нет, — сказала Беллатрикс. — Спасти себя можешь только ты сама. Но я могу быть рядом. Я могу держать тебя за руку. Я могу говорить тебе, что ты не одна, пока ты не поверишь. — А если я не хочу верить? — Тогда я буду говорить это снова. И снова. И снова. Пока не охрипну. Гермиона смотрела на неё долго. Потом вдруг рассмеялась, горько, надрывно, со слезами. — Вы правда думаете, что это сработает? — Не знаю, — честно ответила Беллатрикс. — Но это единственное, что у меня есть. Гермиона замолчала. В комнате играла музыка, кто-то разбил бокал, кто-то кричал. А они сидели в углу, две сломанные женщины, и смотрели друг на друга. — Поцелуйте меня, — вдруг сказала Гермиона. — Что? — Поцелуйте. Хотя бы раз. Не как профессор и студентка. Как две женщины. Поцелуйте меня, чтобы я поверила, что я ещё жива. Беллатрикс не двигалась. Её сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышно во всей комнате. — Ты пьяна, — сказала она. — Нет, — ответила Гермиона. — Я трезвее, чем была за последние полгода. Она наклонилась сама. Её губы коснулись губ Беллатрикс мягко, почти невесомо, как первый снег. Беллатрикс не отстранилась. Она замерла, боясь дышать, боясь разрушить этот миг. Поцелуй длился всего несколько секунд. Но для Беллы они длились вечность. Когда Гермиона отстранилась, на её глазах блестели слёзы. — Спасибо, — прошептала она. — За что? — За то, что не сбежали. За то, что остались. За то, что не побоялись. Беллатрикс коснулась её щеки, стирая слезу. — Теперь иди спать, Грейнджер. Завтра у нас будет долгий разговор. Гермиона кивнула. Она встала, поправила юбку и пошла к выходу. На пороге она обернулась. — Белла? — Да? — Вы придёте завтра? — Всегда, — сказала Беллатрикс. Гермиона улыбнулась, впервые за долгое время настоящей улыбкой и вышла.

***

Январь принёс морозы. Озеро замёрзло, в окнах спален появились ледяные узоры и студенты кутались в шарфы с подогревающими чарами. Гарри Поттер проснулся в первый день семестра с твёрдым решением: он больше не хочет так жить. Это решение не пришло внезапно. Оно зрело неделями, как нарыв. Каждое утро, когда он открывал глаза и чувствовал пустоту, он думал: «Может, сегодня?» Но сегодня никогда не наступало. Наступило после разговора с Невиллом Лонгботтомом. Невилл, который убил Нагини, который стал героем, который потерял родителей, которые не помнили его, сидел в Большом зале и спокойно ел кашу. Гарри подошёл к нему и спросил: — Как ты? По-настоящему. Невилл поднял голову. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась усталость. — Херово, — сказал он. — Но я хожу к целителю. В Мунго. Раз в неделю. Помогает. — Правда? — Не сразу. Первые три раза я просто сидел и молчал. Потом начал говорить. Сейчас уже легче. Не хорошо. Но легче. Гарри посмотрел на свои руки. На шрам от Беллатрикс. На надпись, которую он вырезал сам. — Запиши меня, — сказал он. — Нас троих. Так золотое трио оказалось в приёмной Святого Мунго, в отделении ментальных болезней, среди ведьм и волшебников с пустыми глазами и дрожащими руками. Целительница Мэри Грейвз была маленькой, кругленькой женщиной с седыми волосами и добрыми глазами. Она не носила мантию, только белый халат, как маггловские врачи. — Я знаю, кто вы, — сказала она, когда они сели в её кабинете. — Но здесь вы не герои. Здесь вы пациенты. И я буду обращаться с вами соответственно. Гарри кивнул. Рон сжал руку Пэнси, которая пришла с ним, Гермиона смотрела пустым взглядом, но сердце плавилось, ведь Белла ждала в коридоре. Гермиона просто сидела с прямой спиной и смотрела в окно. — Начнём с вас, мистер Поттер, — сказала Мэри. — Расскажите, что вас беспокоит. Гарри открыл рот. И не смог произнести ни слова. Он сидел и смотрел на свои руки, на шрамы, на бледную кожу. Он думал о Колине, о Сириусе, о Люпине, о Тонкс, о Добби, о всех, кто умер, чтобы он мог сидеть здесь, в этом кресле, и не умирать. Мысль была такой тяжёлой, что он не мог дышать. Рон взял его за руку. Гермиона положила ладонь на плечо. Целительница ждала. — Я вижу смерти, — наконец сказал Гарри. — Каждую ночь. Я вижу их лица. Я слышу их голоса. Я знаю, что не виноват. Но я чувствую себя виноватым. Каждую секунду. Мэри кивнула. — Это нормально. Посттравматическое стрессовое расстройство. У многих, кто пережил войну. Мы будем работать с этим. Медленно. Без магии. Только разговоры и, возможно, лёгкие зелья для сна. Вы готовы? — Нет, — сказал Гарри. — Но я попробую. Это было начало. Рон пошёл к другому целителю специалисту по семейным потерям. Его звали Саймон Бёрк, и он был магглорождённым, что, как ни странно, помогло. Рон рассказал ему о Фреде. О том, как он не успел попрощаться. О том, как он каждое утро идёт к столу и ждёт, что Фред выскочит из-за угла с какой-нибудь дурацкой шуткой. О том, что он злится на себя за то, что жив. — Ваш брат умер героем, — сказал Саймон. — Но вы не обязаны быть героем. Вы обязаны жить. Для него. — А если я не могу? — спросил Рон. — Тогда мы будем учиться. Шаг за шагом. На третьей сессии Рон впервые заплакал. На пятой впервые засмеялся, вспомнив, как Фред приколол его трусы к стулу перед ужином в Большом зале. На седьмой он позвонил Джорджу, который теперь управлял магазином один и сказал: «Я скучаю по нему. Каждый день». Джордж ответил: «Я тоже. Хочешь приехать на выходные?» Рон поехал. Впервые за год он почувствовал, что может говорить о брате и не задыхаться. Гермиона пришла к целительнице одна. Без Гарри, без Рона, без Беллы. Она села в кресло, положила ногу на ногу и сказала: — Я не хочу здесь находиться. — Тогда зачем вы пришли? — спросила Мэри. — Потому что я обещала. Себе. И ещё кое-кому. — И что вы чувствуете? — Ничего, — сказала Гермиона. И заплакала. Она плакала два часа. О родителях, которые не помнят её. О войне, которая отняла всё, включая право на слабость. О том, что она превратилась в девушку с красной помадой, которая целуется с незнакомцами, потому что боится остаться одной. — Вы не одна, — сказала Мэри. — Я знаю, — всхлипнула Гермиона. — Но чувствую себя одной. Каждую секунду. Они работали над этим. Медленно. Болезненно. Иногда Гермиона уходила с сессии с головной болью. Иногда с облегчением. Однажды она сказала Мэри: — Я люблю женщину. — Это проблема? — Нет. Я люблю её. Но боюсь. — Чего? — Что она меня тоже сломает. Или я сломаю её. Или мы сломаем друг друга. Потому что мы обе сломаны. Мэри улыбнулась. — Сломанные люди могут собрать друг друга. Это не магия. Это любовь. Гермиона вытерла слёзы и улыбнулась в ответ.

***

К февралю золотое трио и серебряный квартет стали не просто собутыльниками. Они стали друзьями. Настоящими. Это проявилось в мелочах. Например, когда Гарри забыл палочку в спальне перед уроком зелий, Драко молча протянул ему свою запасную. «Не сломай, Поттер, она антикварная». Гарри не сломал. После урока он вернул палочку и сказал: «Спасибо». Драко кивнул. Это было больше, чем слова. Или когда Пэнси заболела, обычная простуда, но она чувствовала себя отвратительно. Рон сидел у её постели три дня, кормил супом и читал вслух «Тысячу магических трав и грибов». Пэнси сначала ругалась, потом слушала, потом уснула у него на плече. Драко зашёл проведать и застал их в этой позе. Он ничего не сказал, просто улыбнулся и закрыл дверь. Или когда Блейз провалил экзамен по зельям, не потому что не знал, а потому что Снейп его запугал. Рон нашёл его в туалете, где Блейз смывал в раковине свои слёзы. Рон не стал его утешать. Он просто сел рядом на холодный пол и сказал: «Снейп — козёл. Я тоже его боюсь». Блейз засмеался сквозь слёзы и они пошли пить чай в кухню Хогвартса. Джинни и Гермиона стали ближе, чем когда-либо. Не как любовницы, они давно прекратили это. Как сёстры. Джинни понимала Гермиону так, как никто другой. Она тоже потеряла. Она тоже пила. Она тоже танцевала на столах. Но она нашла выход в квиддиче, летать, чувствовать ветер, забывать. Она научила Гермиону летать. Не на метле, на драконе, который жил в Запретном лесу. — Ты боишься? — спросила Джинни, когда они поднимались в воздух. — Умираю от страха, — ответила Гермиона. — Это хороший страх. Он напоминает, что ты жива. Гермиона обняла Джинни за талию и позволила дракону нести их над лесом. Ветер рвал волосы, слёзы текли по щекам. Но на сердце было легко.

***

В марте случился разговор, который изменил всё. Гермиона и Беллатрикс сидели в башне. За окном таял снег, с крыши капало, и в воздухе пахло весной. Гермиона пила чай мятный, без сахара. Белла кофе, чёрный, горький, как её душа. — Расскажи мне, — сказала Гермиона. — Всё. Не молчи. Я хочу знать, кого я люблю. Беллатрикс замерла. Чашка застыла у губ. — Ты меня любишь? — Я не знаю, — честно ответила Гермиона. — Но я знаю, что хочу любить. И что хочу любить тебя. Поэтому расскажи. Дай мне шанс. Беллатрикс поставила чашку. Её руки дрожали. — Я убила в первый раз в девятнадцать, — сказала она. — Это был маггл. Просто прохожий. Рудольфус сказал, что это проверка. Я не хотела. Но я боялась его больше, чем Тёмного Лорда. Я убила. И ничего не почувствовала. Это было самое страшное, не боль, не ужас. Пустота. Она замолчала. Гермиона ждала. — Потом были другие. Много других. Некоторые заслужили. Большинство нет. Я пытала родителей Невилла Лонгботтома. Я заставила их сына смотреть на их лица и знать, что они никогда не придут в себя. Я смеялась. Мне было весело. Голос Беллатрикс дрогнул. — Я убила Сириуса Блэка. Он был идиотом, но он был моей семьёй. Я убила его, потому что он встал у меня на пути. И я не плакала. Я была в ярости. Я ненавидела его за то, что он выбрал свет. А потом, в Азкабане, я поняла, что ненавидела себя. Потому что я тоже могла выбрать. Я не выбрала. Гермиона взяла её за руку. Белла не отстранилась. — Дамблдор пришёл ко мне на пятый год заключения. Он сказал: «Ты можешь искупить». Я не поверила. Но он дал мне цель, шпионить, передавать информацию. Я делала это не потому что хотела спасать. Я делала это потому что хотела умереть. Быть агентом в стане врага — это почти самоубийство. Но я не умерла. Я выжила. И теперь я здесь. С тобой. — Ты жалеешь? — спросила Гермиона. — О том, что сделала? — Каждый день, — сказала Белла. — Но жалость это не искупление. Искупление — это действия. Я не могу вернуть убитых. Я не могу вернуть рассудок Лонгботтомам. Но я могу быть здесь. Я могу учить студентов защите от тёмных искусств, чтобы они могли защитить себя. Я могу быть рядом с тобой и не дать тебе повторить мои ошибки. Это не много. Но это всё, что у меня есть. Гермиона смотрела на неё долго. Потом наклонилась и поцеловала в лоб, как ребёнка. — Этого достаточно, — сказала она. Беллатрикс заплакала. Впервые за десять лет.

***

Последний звонок случился первого июня. Солнце светило так ярко, что казалось, война никогда и не случалась. Озеро блестело, как зеркало, деревья стояли зелёные, и в воздухе пахло цветами. Золотое трио стояло в Большом зале среди сотен учеников, профессоров и родителей. Гарри Поттер был в белой рубашке чистой, выглаженной, без пятен крови. Он не пил уже два месяца. Он спал без кошмаров, ну почти. Он ходил к целительнице каждую неделю и даже начал улыбаться, по-настоящему, а не через силу. Рон Уизли был в новом костюме, который выбрала Пэнси. Тёмно-синий, с золотыми пуговицами, он сидел идеально. Рон больше не сравнивал себя с братьями. Он был собой, уверенным, спокойным, любящим. Пэнси стояла рядом и держала его за руку. Гермиона Грейнджер была в длинном белом платье, простом, элегантном, без вызовов. Её волосы были собраны в пучок, губы накрашены бледно-розовой помадой. Она улыбалась. Не нагло, не вызывающе, светло, как луч солнца. Когда Беллатрикс Блэк — профессор Блэк, вручала ей сертификат по Защите от тёмных искусств, их пальцы задержались друг на друге. — Мисс Грейнджер, — сказала Белла официально, но в её глазах горел огонь. — Вы показали выдающиеся результаты. Не только в моём предмете. — Спасибо, профессор, — ответила Гермиона. — Вы лучший учитель, который у меня был. Это была ложь, лучшим учителем был Люпин. Но Белла поняла, что Гермиона имеет в виду другое. Не заклинания. Жизнь. Они обменялись взглядами, в которых было всё: боль, надежда, страх, любовь. После церемонии они стояли у входа в замок. Восемь человек. Драко обнимал Гарри за плечи, и это всё ещё было странно, но уже привычно. Пэнси поправляла воротник Рона и что-то шептала ему на ухо, отчего он краснел. Блейз рассказывал какую-то историю, Джинни закатывала глаза, но слушала внимательно. Белла смотрела на Гермиону так, будто видела её впервые. — Ну что, профессор? — спросила Гермиона. — Вы теперь будете рядом всегда? И Беллатрикс, бывшая Пожирательница Смерти, палач, шпионка, женщина, которая прошла через ад и вышла из него с обожжённой душой, улыбнулась светло, как человек, который наконец-то нашёл покой. — Всегда, — сказала она. Они поцеловались. Прямо на ступенях Хогвартса, под взглядами сотен студентов и преподавателей. Снейп закатил глаза. Макгонагалл улыбнулась. Гарри и Рон переглянулись и пожали плечами, они видели вещи и пострашнее. Гермиона отстранилась, положила ладонь на щеку Беллы и прошептала: — Я люблю тебя. — Я тоже люблю тебя, — ответила Белла. — Я тоже. Солнце садилось за Черное озеро, окрашивая воду в золотой и багровый, цвета Гриффиндора. Гарри достал из кармана бутылку виски, старую, ещё с той вечеринки. Он посмотрел на неё, подумал и протянул Драко. — На, — сказал он. — Мне больше не нужно. Драко взял бутылку, посмотрел на неё и отдал Рону. — Мне тоже не нужно, — сказал он. Рон повертел бутылку в руках и поставил на ступеньку. — Пусть стоит, — сказал он. — На память. Бутылка осталась стоять на камне, отражая закат. А они пошли, восемь сломанных, исцеляющихся, живых людей, по территории Хогвартса, в сторону ворот, в сторону новой жизни. Гарри думал о Сириусе и о том, что тот был бы счастлив видеть его таким. Рон думал о Фреде и о том, что тот бы пошутил про его костюм, «Вылитый пингвин, Ронни». Гермиона думала о родителях. Она ещё не решила, вернёт ли им память. Но она больше не боялась. Она знала, что, когда будет готова, Белла будет рядом. Беллатрикс думала о Дамблдоре. О его словах: «Ты можешь искупить». Она не искупила. Но она начала. И это было больше, чем она когда-либо надеялась. Они шли вперёд, и солнце освещало их путь. Хогвартс сиял огнями за их спинами. Но самое тёплое сияние было впереди в их сердцах, в их объятиях, в их поцелуях, в их обещаниях. Всё было кончено. Всё только начиналось.