Сентябрь, которого не было

В кабинет литературы Юля вошла последней. Она специально задержалась в коридоре — стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и насильно заставляла себя вспоминать стихи, чтобы отвлечься. Нужно было дождаться, пока все рассядутся, пока гул голосов станет привычным фоновым шумом, в котором можно раствориться. Не привлекать внимания. Не ловить взгляды. Просто войти, сесть и работать. И существовать на минимальных оборотах. Стена была холодной, и она чувствовала этот холод лопатками — он пробивался сквозь худи, остро касался кожи. Хорошо. Холод возвращал в реальность. Напоминал, что Юля ещё здесь, ещё может стоять на ногах. Хотя ноги были ватными, а в голове — туман. Она почти не спала этой ночью. Лежала, смотрела в потолок, слушала тишину и думала о том, что можно было сказать иначе. Сделать иначе. Быть сильнее. Но всё, что можно было сказать, уже сказано, всё, что можно было сделать, — сделано. И ничего не изменилось. Она корила себя за это. За то, что не смогла За то, что даже не пыталась. За то, что слабая. Дверь скрипнула. Учительница подняла глаза от стола, поправила очки и улыбнулась —  улыбкой, от которой становилось чуть легче даже в самые паршивые дни. Юля не знала, как у неё это получалось. Может, у учительниц есть какой-то секретный запас тепла, который не кончается. А может, они просто научились не показывать, что внутри тоже что-то болит. — Юля, здравствуй. Ты у нас сегодня по расписанию или по вдохновению? — По расписанию, — Юля попыталась улыбнуться в ответ. Губы не слушались. Вышло криво, жалко. — По расписанию — это хорошо. А то некоторые тут по вдохновению приходят — раз в неделю, и то если муза не капризничает. — Она выразительно посмотрела на Сашу, который тут же сделал вид, что очень занят конспектом. — Проходи, садись. Мы как раз начинаем новую тему. Юля прошла к своему месту у окна, стараясь не смотреть по сторонам. Но боковое зрение само выхватило в кабинете рыжеватые волосы с осветленными прядями, склонённые над тетрадью. Оля сидела справа, через три парты. Ближе к двери. Дальше от Юли. На плечах  кофта — Юлина кофта. Та, что Юля отдала ей осенью, когда Оля забыла свою и мёрзла на остановке. Та, что когда-то пахла Юлиным порошком. Юлиным домом. Теперь она пахла только Олей. Юля отшатнулась взглядом, как от удара, — в груди что-то сжалось, туго, до хруста, — и села. Разложила тетради. Достала ручку. Всё как обычно. Кроме одного — тишины между ними, которая раньше была тёплой, а теперь стала глухой бетонной стеной с битым стеклом поверху. Юля кричала внутри: «Посмотри на меня. Пожалуйста. Хоть раз». Оля не обернулась. Саша наклонился сзади и зашептал в самое ухо, обдав запахом жвачки: — Юль, ты чего опоздала? Я уж думал, ты сегодня не придёшь. — Проспала. — Опять? Ты вообще спишь по ночам? — Иногда. Саша хмыкнул и откинулся на спинку стула. Он смотрел на неё — Юля чувствовала этот взгляд, быстрый, оценивающий, — но больше ничего не сказал. Он вообще стал молчаливее в последнее время. Шутил так же, но в шутках появилась осторожность, будто он боялся задеть невидимую рану. Он не знал, что случилось. Думал — ссора, трудный период. И ждал. Юля не стала его разубеждать. Зачем? Слова ничего не меняли. Учительница начала объяснять новое задание — композиция текста, работа с источниками. Юля не смотрела на доску. Ей было совсем не интересно что там за новая тема. Она смотрела на бюст Пушкина —  и думала: «Он вылит из куска железа. Тени ложатся на этот кусок железа и делают его весьма уставшим. Или это я вижу все через призму? У него нет сердца. Он ничего не чувствует. Мне б так.». Её собственное лицо сейчас, наверное, выглядело не лучше — осунувшееся, бледное, с синяками под глазами. Она знала это. Знала и ничего не могла изменить. Она слушала вполуха. Всё её внимание было приковано к тому, как Оля приглаживает чёлку — знакомый до мельчайших деталей жест, который Юля видела сотни, тысячи раз. Как хмурится, глядя в тетрадь. Как держит ручку. Всё это было родным. И чужим одновременно. Как вещи из старой квартиры, в которую ты больше не можешь вернуться. Как фотографии, на которые больно смотреть. Раньше она приглаживала чёлку и смотрела на неё — быстро, украдкой. Теперь просто приглаживает. И всё. Юля ощущала себя Каспером. Маленьким, никому не нужным приведением. Оля ни разу не обернулась. Юля заставила себя отвернуться. Взяла ручку. Написала первую строчку — слишком резкую, слишком тёмную, с грубейшими орфографическими ошибками. Пришлось зачёркивать. Она черкала и черкала, пока строка не стала почти чёрной. Ещё немного — и протрёт дыру. В голове крутились мысли: «Ты не можешь даже строчку написать. Какая же ты никчёмная, Юль, посмотри на себя». — Не усердствуй, — раздался голос слева. Кико сидела у стены и даже не смотрела на Юлю — просто писала что-то в своём блокноте, и ручка в её пальцах двигалась ровно, уверенно. — Бумага не резиновая. — Я знаю. — Ну-ну. И всё. Никаких «ты как?», никаких «хочешь чаю?». Просто сухая констатация факта. Юля вдруг почувствовала благодарность — острую, — за то, что Кико не лезет. За то, что она просто сидит рядом и делает вид, что всё нормально. Хотя обе знали: ничего не нормально. Урок тянулся бесконечно, но Юля не позволяла себе тонуть в этой тягучести. Она заставляла себя писать, хотя ручка дрожала, а строчки выходили дёргаными. Текст на бумаге расползался в бесформенное пятно. Голова начинала болеть — не сильно, а так, намёком: тяжесть в затылке, которая обещала вернуться позже. Она знала этот ритуал наизусть. Сначала тяжесть, потом пульсация, потом темнота. Может, обойдётся. Может, нет. Плевать. Она потёрла шею — мышцы были каменными, тугие узлы под пальцами. Нажала сильнее, до боли. Не помогло. — Передай, пожалуйста, словарь. Голос Оли — обычный, ровный. Ни холода, ни тепла. Юля вздрогнула не от неожиданности, а от того, что этот голос всё ещё имел над ней власть. Всё ещё заставлял сердце сжиматься. Она подняла глаза. Оля смотрела не на неё — на словарь, который стоял на краю Юлиного стола. Юля протянула ей книгу. Их пальцы не встретились — Оля взяла его за корешок, стараясь не коснуться Юлиной руки. Словно боялась обжечься. Юля заметила, как Оля отдёрнула пальцы, как чуть дрогнули её ресницы. Заметила — и ничего не сказала. Она боится коснуться. Юлю. Свою... Бывшую? Девушка опустила руку на стол и сжала в кулак. Ногти впились в ладонь — четыре маленьких полумесяца, которые останутся там до вечера. Больно. Хорошо. Хоть что-то настоящее. — Спасибо. Оля отвернулась. Разговор закончился, не начавшись. Юля осталась сидеть, глядя на свою ладонь — пустую, дрожащую. Мелкая дрожь пробегала от запястья к кончикам пальцев. Она сжала кулак сильнее — дрожь ушла, но пустота осталась. Пустота была хуже. Пустота напоминала о том, что там, где раньше были Олины пальцы, теперь только воздух. После урока Саша поймал её в коридоре, взял под локоть — крепко, не давая вырваться. — Ты идёшь в столовую? — Не хочу. — А надо. Ты и так ешь как колибри. Тебе нужен нектар. Или хотя бы булка с котлетой. Пошли. Юля не сопротивлялась. Сопротивление требовало сил, а сил не было — они кончились где-то там, на набережной. Она шла за Сашей и думала: «Странно. У меня ведь есть друзья. Меня держат за локоть и заставляют поесть. А я всё равно одна». В столовой было шумно и душно, пахло разогретым маслом и сладковатым компотом из сухофруктов. Саша усадил её за стол. Кико уже сидела там, ковыряясь вилкой в макаронах. — Привет, — сказала она. Взгляд скользнул по Юлиному лицу — быстрый, цепкий. — Ты какая-то бледная. Ты ела? — Пока нет. — Надо поесть. Кико подвинула Юле тарелку с супом. Есть не хотелось совсем — желудок сжался в тугой комок, — но Юля взяла ложку. Просто чтобы Кико не волновалась. Просто чтобы сделать вид, что всё в порядке. Суп был пресным, недосоленным, но она глотала — медленно, через силу. Оля в столовую не пришла. Юля заметила это не сразу — сначала говорила с Сашей о какой-то ерунде, потом слушала Кико, которая рассказывала про новый учебник по грамматике. А потом вдруг поняла: за столом трое. Не четверо. Место Оли — рядом с Юлей — пустовало. Она смотрела на этот пустой стул и чувствовала, как внутри что-то сжимается — медленно, э как пружина, которую закручивают до предела. — А где Оля? — спросил Саша. Голос был нарочито беззаботным, но Юля слышала в нём напряжение. — У неё дела, — ответила Кико. — Сказала, что позже поест. Саша перевёл взгляд на Юлю — и в этом взгляде было больше вопросов, чем в любом допросе. «Что у вас случилось? Почему она не с нами? Почему ты не с ней?» Юля сделала вид, что очень занята супом. Ложка дрожала в пальцах — пришлось сжать её крепче, чтобы не звенела о тарелку. После обеда они вернулись в кабинет. Оля уже сидела на своём месте — пришла, пока все были в столовой. Она не подняла голову, когда Юля вошла, только пальцы, сжимавшие ручку, чуть дрогнули. На секунду. Не больше. Юля заметила — и прошла к своему месту, не сказав ни слова. А что тут скажешь? «Я знаю, что ты избегаешь меня»? «Я знаю, что ты решила»? «Я знаю, что ты думаешь, будто так будет лучше»? Да ничего из этого не имело значения. Она села, взяла ручку, написала строчку. Ещё одну. Голова болела уже по-настоящему — тупая, давящая боль, которая начиналась в затылке и расходилась к вискам. Она потёрла шею. Не помогло. Потёрла виски. Тоже. Боль нарастала, как прилив. Она стиснула зубы и продолжала писать. Строчки на бумаге расплывались, буквы скалились. Кико подошла неслышно и положила на край парты таблетку — белую, круглую, без упаковки. — Достала в медпункте. От головы. Пей. — Спасибо. Юля проглотила. Запила водой из бутылки, которую кто-то заботливо оставил на её столе. Наверное, Саша. Или Кико. Не Оля. Оля не подходила. Оля сидела через ряд и писала, и только желваки на скулах ходили ходуном. Таблетка не помогла. Через полчаса боль стала невыносимой — пульсировала в висках, давила на глаза. Ручка выпала из пальцев и покатилась по полу — она смотрела, как она катится, и не могла заставить себя наклониться. Просто сидела и смотрела, как она останавливается у ножки соседней парты. Оля не обернулась. И это было страшнее любой боли. Страшнее крови, страшнее обмороков, страшнее всего, что Юля знала о своём теле. Она смотрела на Олину спину, на рыжеватые волосы, собранные в небрежный пучок, на лопатки, выступившие под тканью Юлиной кофты, и чувствовала, как внутри что-то рвётся — как старая ткань, которую тянут в разные стороны. Оля слышала, как упала ручка. Знала, что Юле больно. И не обернулась. Потому что если обернётся — не выдержит? Юля встала и пошла за ручкой. Встала — и мир покачнулся. Темнота накатила резко, без предупреждения. Никакого мягкого ухода — просто раз, и всё. Ноги подкосились, тело наклонилось вперёд, руки не успели ухватиться за воздух. Колени ударились о линолеум — резкая вспышка боли, которая пробилась даже сквозь общую муть, — плечо задело край парты. Голова мотнулась и замерла. Очнулась она быстро — может, прошло несколько секунд. Над ней уже склонились: Саша держал за плечи, Кико прижимала к затылку мокрую тряпку. Их голоса доносились глухо, еле-еле. «Юль, эй, ты меня слышишь?» — «Поднимите ей ноги». — «Как трупу? Саш, ты придурок? Пусть лежит». Юля почувствовала, как по верхней губе течёт что-то тёплое. Кровь. Никто не заметил — все смотрели на колени, на плечо, на то, как она пытается подняться. Она машинально прижала рукав к лицу. Ткань сразу намокла, потемнела. — Ну вот, — сказал Саша. Голос был испуганным, хотя он пытался шутить. — Я же говорил — есть надо. — Я не теряла сознание, — сказала Юля. Голос был слабым, но отчётливым. — Я просто неудачно встала. — Мы заметили, — отрезала Кико. — Вставай. Пол грязный. Они помогли ей подняться. Юля села на стул, потёрла ушибленное плечо. Локоть саднил, колени ныли. Рукав худи пропитался кровью. Она подняла глаза — и встретилась взглядом с Олей. Оля смотрела. Всего секунду. Но в эту секунду Юля увидела всё, что та прятала за холодом и формальными «спасибо»: расширенные зрачки, побелевшие губы, руку, вцепившуюся в край парты так, что дерево скрипнуло. Она смотрела — и не двигалась. Не подошла. Не спросила. Просто сидела и смотрела, как Юля поднимается с пола. А потом отвернулась. И то, как она отвернулась, — было страшнее всего. Страшнее, чем если бы она закричала, чем если бы вскочила. Потому что это значило: она держится. Она выполняет свой план. Она не отступит. Юля взяла новую ручку. Пальцы дрожали так, что она едва удерживала её, но она писала — потому что больше ничего не оставалось. Потому что если остановиться — она не сможет начать снова. Потому что писать было единственным, что она ещё могла. Единственным, что не требовало Оли. «Ты можешь держать ручку. Ты можешь водить ей по бумаге. Ты можешь дышать. И это всё, что тебе осталось». После уроков она ушла последней. Собрала тетради — медленно, по одной, оттягивая момент. Убрала работу в папку. В коридоре было пусто, только лампы гудели под потолком, и далеко из актового зала звучал голос техника: «Раз-раз, проверка связи. Раз-раз». Она вышла на крыльцо. Вечерний воздух пах бензином и осенью, хотя осень ещё не наступила. До осени еще далеко. На ступеньках кто-то бросил пустую пачку из-под чипсов — она хрустнула под подошвой. Юля остановилась и посмотрела в серое пустое небо. Ощущение одиночества накатывало волнами. В голове промелькнула знакомая мысль: «Если крикнуть — кто-нибудь отзовётся?» Она сама себе ответила: нет. Не здесь. Не сейчас. Ты орёшь внутри так громко, что голова раскалывается, но снаружи — тишина. Никто не слышит. Даже Оля. Вот и не ори. Она поправила худи и пошла к остановке. Ноги были ватными, плечо ныло. Она не плакала — слёзы стояли где-то глубоко, за грудиной, но наружу не шли, будто замёрзли. Может, и к лучшему. Может, если бы она заплакала, то уже не смогла бы остановиться. Дома было тихо. Юля прошла в свою комнату, не включая свет. Села на кровать. Всё вокруг напоминало ей об Оле. Она смотрела на это и думала: «Она ведь видела. Видела, как я упала. И не подошла». И от этой мысли внутри всё горело — тихо, без дыма, без пламени. Как торфяной пожар, который не видно снаружи. Она легла поверх одеяла, не раздеваясь, подтянула колени к груди. Рукав худи засох и кололся. Надо бы застирать. Завтра. Завтра она снова не посмотрит. Юля снова упадёт. Или не упадёт — какая разница. Всё равно ничего не изменится. Всё равно она одна.