Сентябрь, которого не было

Юля вошла в кабинет литературы и не стала ждать в коридоре. Просто подошла к двери, взялась за ручку и вошла. Без счёта до десяти, без холодной стены под лопатками, без попытки раствориться в фоновом шуме. Может, сегодня надоело мёрзнуть. Может, просто не осталось сил на эти ритуалы. А может, она решила, что если судьба хочет ударить — пусть бьёт сразу, без предисловий. Перед смертью не надышишься. Учительница подняла глаза от стола и удивлённо приподняла брови. — Юлия, а где разведка? Я думала, у тебя там наблюдательный пункт. — Сократили, — сказала Юля. — Бюджет урезали. — Жаль. Заходи, присаживайся. Юля прошла к своему месту, стараясь не смотреть по сторонам. Но эти яркие пряди не заметить невозможно. Оля не подняла головы. На плечах — та же кофта, Юлина кофта, которую она не снимала уже которую неделю. Юля заметила это и вдруг подумала: раньше от вида этой кофты у неё внутри теплело. Она помнила, как отдавала её. «Возьми. Мне не холодно». Врала, конечно. Ей было холодно. Но Олины плечи в её кофте казались важнее. Теперь Олины плечи в её кофте просто напоминали о том, что между ними — пропасть. И кофта через неё не перелетит. Она села, разложила тетради — каждая на своё место, по порядку. Пальцы почти не дрожали. Она открыла папку, достала лист и начала писать. Саша влетел в кабинет через минуту после неё, чуть не задев плечом дверной косяк. Он мигом оказался у парты Юли и начал свой поток мысли. — Ты сегодня не последняя! Спала, что ли, нормально — поэтому успела? — Спала. — Не врёшь? — Вру. Честно-честно. — То-то же. Ты выглядишь как... — он замялся, подбирая слово, — как зомби, который хоть немного выспался. Чуть-чуть. На полшишечки. — Это прогресс. — Прогресс — это когда ты ешь. Ты ела? — Саш, что за допрос с пристрастием? Ты ещё в кровать ко мне залезь. — А что у вас там в кровати? Саша состроил ехидную рожицу и покосился на Олю. Благо никто не слышал, что он только что сказал. Юлю тряхнуло. На миг её перенесло в тот день. К горлу подкатил ком. Стало тяжело дышать. Глаза остекленели и защипало в носу. Она проклинала Сашу за эту шутку. Тот, видимо, понял, что сказал что-то не то, и стремительно перевёл тему. — Я переживаю, Юль. Ты весишь как котёнок. — Ну какой из меня котёнок? — Импортный! Смесь бульдога с носорогом. — Саш, ты себя закапываешь. Я сейчас обижусь, что ты назвал меня толстой, и точно объявлю забастовку. — Ладно-ладно, молчу. Но поесть всё равно надо. Он хотел сказать что-то ещё, но учительница уже начала объяснять задание, и Саша осёкся на полуслове. Юля поймала себя на том, что почти улыбается — не потому что было смешно, а потому что Саша, при всех его идиотских шутках, был единственным, кто не смотрел на неё с жалостью. Он смотрел как на друга. Как на человека, с которым всё будет в порядке. Даже если сам человек в это не верил. Даже если этот человек упал в обморок на этом самом полу и пролежал несколько секунд, глядя в потолок и думая: «Ну вот и всё». Саша тогда держал её за плечи, а теперь шутил про бульдога с носорогом. И это было лучшее, что он мог сделать. Урок тянулся. Учительница ходила между рядами, поправляла тетради, заглядывала через плечо. Юля писала, и строчки получались ровными. Не идеальными, но хотя бы ровными. Она смотрела на доску и думала: «Я всё ещё здесь. А я, кажется, начинаю привыкать. Это хорошо или плохо?» Она не знала ответа. Она вообще много чего не знала в последнее время. Не знала, сколько ещё продержится на ногах. Не знала, когда в следующий раз пойдёт кровь. Не знала, почему Оля носит её кофту, но не может посмотреть ей в глаза. Не знала, почему продолжает надеяться, хотя надежда давно должна была угаснуть. Может, она просто не умела иначе. Может, надежда была встроена в неё на заводском уровне — как бракованная деталь, которую нельзя заменить. На перемене она решилась. Оля стояла у окна, перебирала ручки. Юля подошла — не вплотную, но ближе, чем вчера. Достаточно близко, чтобы увидеть, как дрогнули Олины ресницы, когда она заметила её. Достаточно близко, чтобы почувствовать запах — её любимый шампунь, всё тот же, что и неделю, и месяц, и полгода назад. От этого запаха у Юли свело желудок. — У тебя хорошо выходят сочинения по новой теме, — сказала Юля. Голос прозвучал ровно. — Лучше всех. Оля замерла на секунду. Пальцы, перебиравшие ручки, остановились. Юля увидела, как она стиснула зубы, — и тут же расслабилась. — Спасибо, — сказала Оля. — Ты тоже хорошо пишешь. — Я стараюсь. — Я вижу. Три фразы. Но сегодня в них не было даже намёка на тепло — только вежливость, гладкая и холодная, как лёд на асфальте. Оля смотрела в окно, на серое небо, на тусклые кроны деревьев. За окном не было ничего интересного. Юля знала это, потому что сама смотрела туда каждый день. Там был только ветер и низкие тучи. — Оль, — сказала она тихо. Знакомое имя — чужое имя — застряло в горле, как рыбья кость. Она вытолкнула его силой, а дальше слова полились сами, тирадой: — Мы можем хотя бы поговорить? Просто поговорить. Я не прошу... — Извини, — перебила Оля. — Мне нужно к Кико. Она собрала ручки — быстрым, скупым движением, — и ушла. Не обернулась. Даже не замедлилась. Просто ушла, и её шаги — лёгкие, быстрые — затихли где-то в конце коридора. Юля осталась стоять у окна. Воздух ещё пах её шампунем — сладковатым, едва уловимым, — и этот запах теперь казался насмешкой. Она вдохнула его и задержала дыхание. Потом выдохнула. Медленно, через нос, как учили тетеньки у мамы на работе. Не помогло. Юля начала говорить вслух. Сама себе, под нос. Взгляд расфокусировался и теперь отчётливо различал на фоне серого неба её собственное лицо. Её впалые щёки. Блёклые глаза. Жидкие волосы. Гадкий утёнок. — Она даже не дала тебе договорить. Ты пытаешься — она отрезает. Ты делаешь шаг — она отходит на два. И так будет всегда. Потому что она боится. Потому что ты для неё — опасность, от которой нужно держаться подальше. Может ее отец был прав. После урока Оля ушла — одна, без Кико. Просто собрала вещи, накинула кофту — и пошла к двери. Юля смотрела, как рыжеватые волосы отдаляются. Уходят всё дальше и дальше, и чувствовала, как внутри что-то закипает. Тёмное, горячее, как смола. Обида. Детская, которую она глушила все эти дни. Которую она уговаривала, успокаивала, заталкивала поглубже. Теперь она поднималась — медленно, неумолимо, как ртутный столбик в градуснике. «Почему? Почему она даже не может поговорить со мной? Почему я должна мучиться из-за её отца? Почему я должна мучиться из-за неё? Я не сделала ничего плохого. Я просто любила. Я просто хотела быть рядом. Разве это преступление? Разве за это наказывают?» — Ты долго ещё собираешься стоять? Юля обернулась. Кико стояла у дверей, закинув рюкзак на плечо. Русые волосы, серебряные браслеты на запястье. И никакой жалости в глазах — только усталость человека, который слишком долго смотрит на чужую боль и уже не знает, что посоветовать. — Она даже не дала мне договорить, — сказала Юля. Голос дрогнул на последнем слове. — Я просто хотела поговорить. Я не просила её возвращаться. Я не просила ничего такого. Просто поговорить. Как люди. Как... — Ты не можешь заставить её посмотреть, — перебила Кико. — Отпусти. — Я не могу. — Сможешь. Не сейчас — потом. Но чем дольше ты стоишь и ждёшь, тем дольше будет больно. Она не посмотрит. Она боится. Ты это знаешь. Ты знаешь это с той ночи на набережной. Она выбрала — и теперь держится за этот выбор, как за спасательный круг. Если она посмотрит — утонет. И ты утонешь вместе с ней. Юля молчала. В горле стоял ком — твёрдый, колючий, как будто она проглотила репейник. Она сглотнула. Ком остался на месте. Глаза защипало, но она не заплакала — слёзы как будто заледенели внутри, не дойдя до поверхности. Она просто стояла и смотрела на Кико, и видела, как та устала. Не от неё — от всей этой ситуации. От того, что ничем не может помочь. От того, что всё, что она может, — это говорить правду, а правда не лечит. Правда просто существует. — Иди домой, — сказала Кико. — Ты выглядишь как мертвец. Серьёзно. Мне страшно за тебя. Кико ушла. Юля осталась одна в пустом кабинете. Свет за окном стал серым, тени удлинились и поползли по полу. Пылинки больше не танцевали — они исчезли вместе с солнцем. Она постояла ещё минуту, глядя на дверь, за которой исчезли сначала рыжеватые волосы, потом русые. «Отпусти». Легко сказать. Вот бы кто сказал, как это делается. Есть инструкция? Пошаговая? С картинками? Она бы купила. Юля вздохнула, собрала тетради — каждая на своё место, по порядку, — закрыла папку и вышла. Коридор был пустым и гулким. Лампы под потолком жужжали — тот самый звук, который она слышала каждый день и который, наверное, будет слышать до самого выпуска. Из актового зала снова доносился голос техника — те же слова, что и вчера: «Раз-раз, проверка связи. Раз-раз». Репетируют что-то, наверное. Юля шла и думала: «Проверка связи. У меня связи больше нет. Связь потеряна. Абонент временно недоступен. Абонент не хочет с вами разговаривать». Она усмехнулась про себя — глупая шутка, но другие в голову не приходили. На крыльце она остановилась. Вечерний воздух пах бензином и осенью — мокрый асфальт, прелые листья, близкий дождь. Она постояла, вдыхая этот запах, и достала телефон. Открыла чат с Олей. Последние сообщения — ещё с дачи. «Ты где? Я тебя потеряла» — «На террасе». И фотография Оли, сонной, в Юлиной футболке, с чашкой кофе. Юля смотрела на эту фотографию и чувствовала, как ком в горле становится больше. Теперь эта фотография прожигала экран — как доказательство того, что всё было. Что всё было настоящим. Что они были счастливы. Она набрала: «Я больше не буду подходить. Не бойся». Стёрла. Набрала: «Ты могла бы хотя б поговорить со мной». Стёрла. Набрала: «Я скучаю». Стёрла. Набрала: «Мне страшно без тебя». Стёрла. Хотя бы точку отправить, что ли? Убрала телефон в карман и пошла к остановке. На улице никого не было. В подъезде, казалось, все вымерли. Дома было пусто. Не тихо — пусто. Во всём мире было пусто. Раньше это вызывало тревогу. Сейчас было всё равно. Юля прошла в свою комнату, не включая свет. Фотография Оли смотрела на неё со стены. Она села на кровать и стала смотреть в ответ. Не молилась, как раньше. Не искала ответа в этих нарисованных глазах. Просто смотрела — и чувствовала, как внутри что-то медленно умирает. Не любовь. Любовь не умирала. Умирала надежда. Та самая, бракованная, встроенная на заводском уровне. Она ещё дышала  — но уже с трудом. Уже на последнем издыхании. Когда же она сдохнет окончательно? Может тогда все это наконец закончится? Юля встала, подошла к столу, взяла фотографию и перевернула её лицом к стене. Не сняла. Не выбросила. Не разорвала. Просто перевернула. Теперь на неё смотрел чистый лист — чуть пожелтевший от времени, с пятнышком клея в углу. Она провела по нему пальцем. Лист был гладким, холодным. Ничего. Ни лица. Ни глаз. Ни рыжеватых волос. Она легла поверх одеяла, не раздеваясь. Закрыла глаза. Может быть, когда-нибудь боль станет тише. Может быть, когда-нибудь она совсем пройдёт. — Ты врёшь себе. — сказала Юля вслух. — Но это хорошая ложь. Держись за неё. Это всё, что у тебя есть.