The gods' favorites die young.

--- The gods' favorites die young — Любимцы богов умирают молодыми Лос-Анджелес встречал ее запахом асфальта, прогретого за день, и сладковатой вонью дешевого виски из переулка. Хван Йеджи стояла на балконе своей новой — временной, как она себя убеждала — квартиры и сжимала в пальцах сигарету. Тонкую, ментоловую, единственную роскошь, которую она позволяла себе в этом городе ангелов, превратившемся в логово демонов. Третья за час. Пальцы дрожали, но не от никотина. От злости. — Черт бы побрал этого ублюдка, — прошептала она, выпуская дым в вечернее небо, которое так и не научилось быть по-настоящему темным. В Лос-Анджелесе всегда был оранжевый отблеск, словно сам город горел в аду медленным огнем. Ее «временное» жилье находилось в районе, где полицейские сирены были частью городского ритма, как бит в ночном клубе. Грязновато, дешево, но главное — анонимно. Комната была маленькой: кровать, стол для разборки оружия, допотопный холодильник, жужжащий как рассерженный шмель, и дверь в ванную, которую вечно заедало. Идеальное убежище для наемной убийцы, которую ее же работодатель решил временно «спрятать» после того, как она слишком качественно выполнила заказ на одного из мелких боссов русской мафии. Йеджи потушила сигарету о перила, оставив черный след. Ей было двадцать три, но в зеркале заднего вида ее жизни отражался кто-то гораздо старше. Она носила в себе ту особенную тихую ярость, которая делает из девочек сначала идеальных учениц в школе убийств, а потом — одиноких волков. Застенчивость, которую она демонстрировала миру, была маской. Но маска эта приросла к лицу так сильно, что иногда Йеджи и сама забывала, где заканчивается ложь и начинается она. В дверь постучали. Три удара. Коротких, резких, почти агрессивных. Йеджи не вздрогнула. Она вообще давно не вздрагивала. Медленно, с ленцой победительницы, которая никого не боится, она подошла к двери, не потрудившись посмотреть в глазок. В этом городе к ней либо за деньгами, либо за чьей-то смертью. А деньги и смерть были единственными вещами, которые она понимала. За дверью стояла она. Шин Рюджин. Если бы Йеджи верила в бога, она бы решила, что это дьявол пришел за ее долгами. Рюджин была выше, шире в плечах, с разрезом темных глаз, который мог означать всё что угодно: от «я тебя убью прямо сейчас» до «я хочу видеть, как ты плачешь». Последнее, как правило, было ближе к истине. На Рюджин была мужская майка-алкоголичка, черная, открывающая ключицы, и старые джинсы, сидящие на бедрах так низко, что это казалось вызовом всем законам приличия. Ее темные волосы были небрежно собраны в пучок, несколько прядей падали на лицо, и она держала в зубах незажженную сигарету. — Хван, — голос Рюджин — низкий, чуть хриплый, словно она только что проснулась или только что кого-то задушила. — Шин, — так же сухо ответила Йеджи, скрещивая руки на груди. Она была в одном длинном свитере, который доходил почти до колен, и чувствовала себя нелепо маленькой и уязвимой. От этого злость закипала с новой силой. — Ты ошиблась этажом. — Нет. — Рюджин вынула сигарету изо рта и лениво кивнула куда-то в сторону стены. — Я теперь соседка. Слева. Наш общий друг решил, что двоим вольным стрелкам будет безопаснее в одном доме. Или под одной крышей. Зависит от того, как интерпретировать слово «крыша». Вольный стрелок. Смешное название для человека, чей профит — смерть других. Йеджи поморщилась. — Я работаю одна. — А теперь будешь работать с компаньонкой, — усмехнулась Рюджин. В ее усмешке не было тепла. Только металл. — Не драм, детка. Дверь открыта, я заселилась. Если захочешь прийти поздороваться по-соседски — я буду собирать «Лего». «Лего» на их жаргоне означало разборку и сборку снайперской винтовки. Йеджи стиснула зубы так сильно, что заболела челюсть. Она ненавидела Рюджин. И это была не бытовая неприязнь, а глубокая, экзистенциальная ненависть, когда чужое существование само по себе является для тебя оскорблением. Они пересекались на заданиях дважды. В первый раз Рюджин украла у нее цель, выстрелив первая. Во второй — намеренно подставила, чтобы Йеджи прикрывала ее отход, сама при этом убравшись с линии огня. И тогда, и сейчас — Рюджин всегда смотрела на нее так, словно Йеджи была забавной игрушкой, которую можно сломать ради удовольствия наблюдать, как брызги разлетаются в разные стороны. — Иди к черту, Шин, — сказала Йеджи и захлопнула дверь перед ее носом. Она слышала, как Рюджин рассмеялась. Низко, почти мурлыча. А затем шаги — тяжелые, уверенные — удалились к соседней двери. Так началось их «соседство». Первая глава истории, где грань между любовью и ненавистью была тоньше лезвия бритвы, которое обе носили в голенищах ботинок. --- Первая неделя прошла как холодная война. Йеджи выходила из квартиры только когда убеждалась, что коридор пуст. Рюджин, напротив, словно издеваясь, включала громкую музыку в три часа ночи — тяжелый индастриал, от которого дребезжали стаканы. Йеджи колотила в стену кулаком. В ответ — ничего, только музыка становилась громче. На четвертую ночь Йеджи сорвалась. В три двадцать ночи она, в одних трусах и той самой длинной футболке, вылетела в коридор, готовая разорвать Рюджин голыми руками. Она постучала. Нет, она забарабанила. Дверь открылась мгновенно, словно Рюджин стояла и ждала за ней. — О, зайка пожаловала, — протянула Рюджин, обводя взглядом растрепанную, злую, с горящими от бессонницы глазами Йеджи. — А я уж думала, у тебя слух отшибло. — Сделай тише! — потребовала Йеджи, стараясь не смотреть на то, как свет из комнаты Рюджин падает на ее обнаженные плечи. Она была без майки, только в спортивном лифе и низко сидящих пижамных штанах. На коже — дорожка темных волос от пупка вниз, и это отчего-то заставило Йеджи сглотнуть. — У нас стены из картона. — У нас, — повторила Рюджин, смакуя слово. — Как мило. Мы уже «мы». Хочешь зайти? Или ты пришла просто поорать? — Я пришла сказать, что если ты не вырубишь эту долбаную музыку, я вырублю тебя. — Мило. — Рюджин сделала шаг назад, открывая дверь шире. — Заходи. Продолжим в более уютной обстановке. Это была ловушка. Йеджи знала это. И все равно перешагнула порог. В квартире Рюджин пахло тем же, чем и в квартире Йеджи: оружейной смазкой, дешевым табаком и чем-то еще — острым, животным. На столе лежали детали пистолета, на подоконнике стояла пепельница, полная окурков. Но была и деталь, которой Йеджи не ожидала: на стене, приколота канцелярской кнопкой, висела фотография. Их общая, с того самого первого задания. Рюджин смотрела в объектив с наглой улыбкой, а Йеджи на заднем плане — хмурая, сжимающая нож. — Ты хранишь это? — спросила Йеджи, не оборачиваясь. — Это напоминание, — Рюджин подошла сзади. Слишком близко. Йеджи почувствовала жар ее тела, запах перегара и ментоловых сигарет. — Напоминание о том, что ты самое красивое, что я видела, когда спускала курок. Йеджи резко обернулась, ударив ладонью Рюджин в грудь, отталкивая. Та не сдвинулась с места. Только ухмыльнулась шире. — Ты больная. — А ты нет? — Рюджин наклонила голову, и в ее глазах, наконец, появилось что-то настоящее. Не игра, не издевка. Любопытство. Смесь садиста и ученого, изучающего свою идеальную жертву. — Посмотри на себя. Пришла к убийце в три ночи в одной футболке. Босиком. Ты хотела драться или хотела, чтобы тебя… — Закрой рот. — …заставили замолчать? — закончила Рюджин. Тишина повисла тяжелая, как свинцовый груз. Где-то за окном выла сирена, но внутри этой комнаты было слышно только дыхание. Йеджи поняла, что ее сердце колотится, как у загнанного кролика, и ненависть к Рюджин смешивалась с чем-то другим, чем-то постыдным, что она отказывалась называть. — Иди в жопу, — прошептала она и развернулась, чтобы уйти. Но Рюджин схватила ее за запястье. Пальцы — сильные, мозолистые от спусковых крючков — сомкнулись как стальной браслет. — У нас, знаешь, есть одна негласная традиция среди вольных стрелков в этом городе, — сказала Рюджин, не отпуская. — Когда новенький селится по соседству, старший проводит… инструктаж. — Ты не старше меня. — По опыту — да. По количеству трупов — тоже. — Рюджин потянула ее на себя, и Йеджи, споткнувшись о край ковра, врезалась в нее грудью. Рюджин не отпустила. Наоборот, её вторая рука легла Йеджи на талию, пальцы впились в мягкую ткань футболки. — И по тому, как сильно я хочу нагнуть тебя прямо сейчас — тоже. Йеджи должна была ударить. Коленом в пах, ребром ладони по горлу. Любой из десятка приемов, вбитых в мышечную память. Но она замерла. Потому что в унизительной близости этого захвата, в грубости слов Рюджин было нечто, что заставило низ живота сжаться горячим узлом. — Ты… — выдохнула Йеджи. — Что? — Рюджин склонилась к ее шее, и горячее дыхание скользнуло по пульсирующей вене. — Скажи «нет». Скажи, и я отпущу. И больше никогда не подойду. Буду включать музыку тише. Будем идеальными соседями, которые делают вид, что друг друга не существует. «Нет» застряло в горле. Не потому, что Йеджи не хотела его говорить. А потому, что часть ее, темная и запретная, с восторгом вдыхала запах Рюджин, чувствовала силу ее тела, представляла, как эти грубые руки разденут ее. Заставят на колени. Сделают больно. Рюджин улыбнулась, чувствуя эту борьбу. Она медленно, демонстративно, поцеловала кожу на шее Йеджи. Не страстно, а почти невесомо — так касаются лезвием, пробуя, остра ли бритва. А затем втянула кожу в рот и оставила засос. Больно. Сразу, с силой, чтобы наутро остался фиолетовый след — напоминание об этой ночи. Йеджи вцепилась пальцами в плечи Рюджин. Должна была оттолкнуть. Вместо этого — притянула ближе. — Ты идиотка, — прошептала она, закрывая глаза. — Знаю, — ответила Рюджин прямо в ее губы, прежде чем поцеловать. Поцелуй не был нежным. Это была атака. Рюджин вгрызлась в ее рот, царапая зубами нижнюю губу, врываясь языком так, словно хотела завоевать, подчинить, выжечь всё внутри Йеджи до основания. Йеджи отвечала тем же — с яростью, с кусачим отчаянием человека, который только что потерял последнюю битву с самим собой. Они целовались, задыхаясь, пока Рюджин не подхватила Йеджи под бедра и не заставила ее обхватить ногами свою талию. Оседлание — грубое, внезапное. Йеджи вскрикнула в поцелуй, когда ее спина ударилась о стену. Рюджин держала ее на весу, словно Йеджи ничего не весила, вжимая в стену всем телом. — Скажи, что хочешь, чтобы я продолжила, — прорычала Рюджин, отрываясь от ее губ. Ее глаза в полумраке казались черными, бездонными. — Скажи прямо сейчас, Хван. — Пошел ты, — выдохнула Йеджи, чувствуя, как бедра сами сжимаются вокруг чужой талии. — Это не ответ. — Делай, что хочешь. — И это прозвучало не как разрешение. Как капитуляция. Рюджин усмехнулась и понесла ее к кровати. --- Кровать у Рюджин была широкая, с мятой простыней цвета хаки. Йеджи упала на нее спиной, и тут же Рюджин нависла сверху, тяжелая, горячая, пахнущая порохом и потом. Она стянула с Йеджи футболку одним резким движением, оставляя ту в одних кружевных трусах цвета слоновой кости. Йеджи инстинктивно прикрылась руками, но Рюджин перехватила ее запястья и прижала их над головой. — Не смей прятаться, — голос Рюджин стал тихим, вкрадчивым, отчего мурашки побежали по всему телу Йеджи. — Я видел, как ты убивала. Видела, как ты холодна и расчетлива. А сейчас ты дрожишь. Из-за меня. — Из-за того, что в комнате холодно, — солгала Йеджи. Рюджин наклонилась и прикусила кожу на внутренней стороне ее предплечья. До крови, до соленого привкуса. Йеджи дернулась, но запястья были зафиксированы. Укус — это было одновременно больно и почему-то… освобождающе. Словно Рюджин снимала с нее слой за слоем, оголяя нервные окончания. — Врешь, — прошептала Рюджин, слизывая капельку крови. — Но это мило. Твоя застенчивость, когда я видела, как ты вспарываешь глотки. Знаешь, это мой любимый кинк. — У тебя куча больных кинков, — прохрипела Йеджи. — Да. — Рюджин отпустила ее запястья, но Йеджи, наученная опытом, не попыталась сбежать. Она просто лежала, глядя в потолок, пока Рюджин изучала ее тело взглядом — медленно, как удав перед броском. — И сейчас я хочу увидеть, как ты кончаешь от стыда. Йеджи почувствовала, как кровь прилила к щекам. Это было унизительно — лежать вот так, почти голой, под тяжелым, собственническим взглядом женщины, которую она ненавидела. Но именно это унижение, этот позор, почему-то заставляли ее пульс участиться, а между ног — становиться влажно. Рюджин спустилась ниже. Она поцеловала ключицы Йеджи, оставляя дорожку из засосов — багровых, почти черных, которые будут ныть несколько дней. Каждый укус был маленькой смертью. Каждый раз, когда зубы Рюджин впивались в нежную кожу, Йеджи выгибалась дугой, издавая сдавленные, постыдные для самой себя звуки. Она кусала губы, чтобы не закричать, но Рюджин, заметив это, замерла. — Нет, — сказала она, грубо сжимая подбородок Йеджи, разжимая ее челюсть. — Я хочу слышать тебя. Хочу, чтобы соседи знали, кому ты принадлежишь этой ночью. — Я никому не принадлежу, — выплюнула Йеджи, но в голосе не было уверенности. Рюджин улыбнулась и спустилась губами к груди. Она взяла сосок Йеджи в рот, но не лаская, а прикусывая — жестко, почти отрывисто. Йеджи вскрикнула, и этот крик разбился о пыльный воздух комнаты. Боль и удовольствие сплелись в такой тугой узел, что Йеджи на секунду потеряла ориентиры, забыла, где находится, кто она. Только жар между ног, пульсирующий в такт сердцу, и влажный, требовательный язык Рюджин, которая не спрашивала, а брала. Рука Рюджин скользнула вниз, накрывая лобок Йеджи через кружево трусов. Она надавила ладонью, чувствуя, как влага пропитала ткань, и хмыкнула. — Ты уже промокла, — констатировала она, и в этом не было вопроса. Только утверждение. И насмешка. — А говорила, что ненавидишь меня. — Ненавижу, — выдохнула Йеджи, когда пальцы Рюджин, отодвинув мокрую ткань в сторону, накрыли ее клитор. — Ну да, конечно. — Рюджин начала двигать пальцами — не лаская, а дразня. Круговыми, слишком медленными движениями, которые разжигали огонь, но не давали разгореться. — Поэтому твоя киска так хочет, чтобы я тебя трахнула. Нецензурная брань, грубая и прямая, ударила Йеджи как пощечина. Она застонала, вцепившись в простыни, чувствуя, как Рюджин вводит один палец внутрь. Сухо, без подготовки, и от этого больно. Йеджи поморщилась, но не попросила остановиться. Наоборот — она подалась бедрами навстречу, принимая глубже. — Умница, — прошептала Рюджин, добавляя второй палец. — Терпи. Ты же у меня такая сильная. Ты терпела пулю в плече два месяца назад. Терпела, когда я увела у тебя цель. А сейчас стерпишь это. Она растягивала Йеджи изнутри, работая пальцами с грубой, ритмичной настойчивостью, одновременно большим пальцем надавливая на клитор. Каждое движение было рассчитано на то, чтобы причинить ровно настолько боли, чтобы удовольствие стало невыносимым. Йеджи металась по кровати, кусала подушку, чтобы заглушить крики, но Рюджин вырывала подушку и отбрасывала в сторону. — Я сказала — кричи. И Йеджи закричала. Когда Рюджин добавила третий палец, растягивая ее почти до предела, крик вырвался из горла — хриплый, надрывный, неприличный. Она кончила, не ожидая этого, резко, как обвал. Ее тело выгнулось, ноги затряслись, и она почувствовала, как влага хлынула на пальцы Рюджин. Рюджин не остановилась. Она продолжала двигать пальцами, продлевая оргазм, пока Йеджи не начала всхлипывать от перенасыщения. — Не… не надо… — прошептала Йеджи, хватая ртом воздух. — А если я хочу? — Рюджин вытащила пальцы и медленно, демонстративно облизала их, глядя Йеджи в глаза. — Ты такая сладкая, когда ненавидишь. Она перевернула Йеджи на живот, грубо, не спрашивая, одним движением задирая ее бедра вверх. Йеджи оказалась на коленях, лицом в подушку, задранная, открытая, вся — влажная, дрожащая, с багровыми следами засосов на спине, которые Рюджин оставила, пока переворачивала. — Что ты… — начала Йеджи, но договорить не успела. Рюджин плюнула на свои пальцы, растерла слюну по входу и без промедления, одним толчком, вошла в нее сзади. Анальный секс. Сухо, грубо, почти жестоко. Йеджи закричала в голос — не от боли, хотя боль была, а от шока, от того, насколько это интимно и унизительно, насколько полно Рюджин сейчас владела ею, каждым сантиметром ее тела. — Терпи, — повторила Рюджин, и в голосе ее не было жалости. Только дикое, первобытное обладание. Она начала двигаться — жестко, глубоко, забиваясь в Йеджи так, что та с каждым толчком вжималась лицом в матрас. — Ты хотела, чтобы я сделал то, что хочу. Вот чего я хочу. Хочу, чтобы ты чувствовала меня внутри каждый раз, когда будешь садиться. Хочу, чтобы ты помнила, когда будешь убивать завтра, что твое тело — мое. Йеджи плакала. Слезы текли по щекам, смешиваясь со слюной, но ее тело предавало ее. Каждый грубый толчок посылал электрические разряды удовольствия откуда-то из глубины, из запретной зоны, о существовании которой она сама не подозревала. Ее руки вцепились в подушку, пальцы побелели от напряжения. Она задыхалась, стонала, выла — и чувствовала, как подкатывает вторая волна, более темная, более глубокая. — Я… еще… — прошептала она. — Да, — выдохнула Рюджин, наклоняясь и кусая Йеджи за плечо, оставляя кровавый полумесяц. — Со мной. Сейчас. Рюджин одной рукой обхватила талию Йеджи, а второй снова сжала ее клитор, надавливая резко, почти болезненно. Одновременно. Толчок бедрами — до упора, пальцы — сжимают, зубы — впиваются в шею. Йеджи кончила так, как никогда в жизни. Ее тело словно разорвало на части — слепая, белая вспышка, полная пустота, а затем — медленное возвращение в реальность, где она лежала, распластанная, бессильная, вся в слезах, поте и слюне. Рюджин вышла из нее медленно, осторожно — впервые за эту ночь проявив что-то похожее на нежность. И рухнула рядом, тяжело дыша, глядя в потолок. Некоторое время они молчали. Только дыхание, только стук сердец, далекая сирена где-то внизу. — Ты… — начала Йеджи, и голос ее был чужим, сорванным. — Ты психопатка. — О, детка, — Рюджин повернула голову и улыбнулась — впервые без насмешки, почти грустно. — Это ты меня еще не видела за мастурбацией под видео, где ты убиваешь ту цель в Бостоне. Йеджи медленно села, натягивая простыню на грудь. Она смотрела на Рюджин — на ее расслабленное лицо, на разметавшиеся по подушке волосы, на шрамы на ее руках — и понимала, что влюблена. Влюблена так, как можно быть влюбленной в ураган, в пожар, в смерть. Это была любовь-ненависть, самая опасная из всех. — Мы убьем друг друга, — сказала Йеджи тихо. — Скорее всего, — кивнула Рюджин, протягивая руку и заправляя прядь волос за ухо Йеджи. Жест собственнический и нежный одновременно. — Любимцы богов умирают молодыми. Мы с тобой — любимцы всех подземных богов этого города. Так что, может, у нас есть год. Может, два. — Зачем тогда всё это? — Йеджи указала на кровать, на себя, на них. Рюджин пожала плечами: — Потому что, когда тебе осталось жить до завтрашнего вечера, хочется провести эту ночь не в одиночестве. А с тем, кто понимает, каково это — смотреть в чьи-то глаза в момент, когда свет в них гаснет. Она взяла пачку сигарет с тумбочки, закурила, сделала глубокую затяжку и передала Йеджи. Та взяла, прикуривая от уже горящего кончика. Их губы почти касались. Они курили в полумраке, голые, исцарапанные, с засосами и укусами на теле, и мир за окном продолжал гореть своим оранжевым огнем. Лос-Анджелес спал беспокойным сном, а две наемные убийцы, соседки и любовницы, сидели на кровати и знали, что утром всё начнется сначала. Ссоры. Конфликты. Убийства. И снова эта грубая, невыносимая, единственно возможная для них нежность. — Не влюбляйся в меня, — сказала Рюджин, выпуская дым в потолок. — Слишком поздно, — ответила Йеджи. И это была самая страшная правда в их маленькой, жестокой вселенной, где боги играют жизнями своих любимцев, а те умирают молодыми, но успевают хотя бы раз — полюбить по-настоящему.