Подозреваемая

Ракель сидела в пол-оборота и смотрела на женщину, которая секунду назад заявила, что знает, кто убил её мужа. Она вглядывалась в её лицо, потом перевела взгляд на младенца и вдруг осознала страшное — она поняла, кто перед ней. Память вынырнула сама собой — резко, без предупреждения, как удар под дых. Она снова видела тот кабинет, слышала его голос, чувствовала запах свежей краски и его одеколон. Пять лет и три месяца назад. Июль. Офис Альберто на Rúa de Jaca, 4. Это было утро понедельника, и солнце уже заливало кабинет через новые пластиковые окна, оставляя на свежевыкрашенных стенах жёлтые прямоугольники. Альберто привёл жену показать новый ремонт. Безупречно покрашенные стены, новый рабочий стол из тёмного дерева, кожаное кресло, несколько стеллажей для папок и документов. Он с воодушевлением рассказывал жене о каждой детали — где купил, сколько заплатил, сколько времени ждал доставку. Его глаза горели тем огнём, который она так любила в нём, когда они только начинали. Мурильо стояла у стены, провела рукой по шершавой штукатурке, чувствуя под пальцами мельчайшие песчинки. — Всё выглядит просто потрясающе, любимый, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Здесь стало светлее и просторнее. Прошлые серые стены слишком давили. — Она подошла к окну, посмотрела вниз на пустую улицу. — Осталось только несколько мелочей для уюта добавить. — Поэтому я и позвал тебя. У тебя отличный вкус. Уверен, ты дашь отличный совет, что нужно добавить. — Он улыбнулся ей, подошёл ближе и поцеловал в щеку. Его губы были тёплыми, и Ракель почувствовала лёгкий запах кофе. — Ну, во-первых, я бы добавила акцентные подушки на твой диван. Он старый, но ещё в отличном состоянии. — Она указала на софу у стены, и в голосе её слышалась та уверенность, которая у неё появлялась, когда она знала, о чём говорит. — Акцентные? — Удивился адвокат, приподняв бровь. — Я говорю не о чём-то ярком и вызывающем, — улыбнулась она. — Это могут быть подушки в светлых оттенках, но с крупным узором — полоски или геометрия. Могу присмотреть что-нибудь в Икее. — Она уже видела их в голове — мягкие, спокойные, не отвлекающие от работы, но добавляющие жизнь. — Ах, вот о чём ты, — рассмеялся Альберто, и его глаза блеснули. — Я уж думал, ты предлагаешь что-то дерзкое. — Нет, не волнуйся. Это добавит атмосферы, но будет подходить под твой сдержанный и лаконичный стиль. — Девушка вернулась к нему, встала рядом и взяла его за руку. — И обязательно новые жалюзи, лучше тканевые, тёплого бежевого оттенка. И несколько цветов на подоконник. Если не хочешь ухаживать за живыми, можно подобрать искусственные, которые будут максимально реалистичными. — А что ты скажешь по этому поводу? — Викунья подошел к стене и вытащил из-за дивана плоскую коробку, и она увидела, что он ждал этого момента. Он достал картину с видом Сантьяго с высоты птичьего полёта — город в золотистых тонах, с крышами, утопающими в зелени, с собором, возвышающимся над всем этим. — Коллеги подарили месяц назад. — Вау… — Выдохнула Ракель, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. — Она прекрасна. Её можно повесить над твоим столом, а напротив, — она указала на стену за диваном, — большие часы, чтобы ты в любой момент мог поднять голову и знать, сколько времени. Она запомнила этот момент — как он смотрел на неё, как свет падал на его лицо, как она чувствовала себя нужной, любимой, частью его жизни. Мужчина подошёл к ней сзади, обнял за талию, и женщина почувствовала его дыхание на своей шее. — Ну… — его голос стал ниже, почти шёпотом. — Полагаю, мы всё обсудили. Он развернул её в своих руках, взял нежно за подбородок, приподнял его, и уже через пару секунд их губы встретились в нежном, но немного страстном поцелуе. Его рука переместилась ей на затылок, притягивая ближе, углубляя поцелуй, и Мурильо почувствовала, как внутри разливается тепло. — Я люблю тебя, Ракель, — прошептал он, разрывая поцелуй. — И сегодня ночью я буду тебе это доказывать… — он хищно улыбнулся, а его левая рука скользнула ниже по талии, слабо сжимая ягодицу. — Несколько раз. Их губы вновь соприкоснулись, но на этот раз поцелуй прервался быстрее, потому что дверь кабинета резко открылась и на пороге появилась молодая девушка с ногами от ушей. Светлые мелированные волосы были распущены, и она заправляла их за ухо, когда делала шаг внутрь, хотя ей не давали на это разрешения. — Сеньор Викунья… — пролепетала она, и голос её дрогнул, когда она увидела их. — Какого черта? — Он немного отпрянул от жены, но продолжал левой рукой сжимать её талию. — Вы ещё кто такая? — София… — она протянула ему руку, но её взгляд уже скользнул по Ракель, оценивая, запоминая. — София Эрнандес. Ваш новый секретарь. От агентства. Помните, мы говорили с вами по телефону на прошлой неделе? — Альберто отпустил жену и слабо пожал руку девушке, но его взгляд уже начал изучать её — как она стоит, как она одета. Насколько она молода — не больше 25. — Вы сказали, чтобы я пришла сегодня. — Да, помню. Говорил, но это не значит, что вы должны врываться без стука. У меня мог быть важный клиент. Это не профессионально с вашей стороны. — Он говорил резко, но его глаза уже задержались на её одежде — слишком короткое платье, слишком открытые плечи, и он заметил то, что не должен был замечать. Его взгляд скользнул ниже, и он увидел: под тканью платья отчётливо проступали стоячие соски. Без лифчика. Он сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле, и усилием воли заставил себя поднять глаза на её лицо. Но в голове уже застряло это — она пришла к нему без белья, она либо слишком легкомысленна, либо знала, что делала. — Простите, я стучала… — стала оправдываться София. — Возможно, вы не услышали. — Милый, не нападай на девушку. Мы действительно могли не услышать. — Его жена сделала шаг ближе к ней и улыбнулась той своей тёплой улыбкой, которая всегда располагала к себе. — Я Ракель. — Она поцеловала Софию в обе щеки, почувствовав лёгкий запах её духов. — Жена сеньора Викуньи. — Она ухмыльнулась, глядя на мужа. — Не обращай внимания, на самом деле он душка. — Ракель… — протянул он, смущаясь, и она заметила, как дрогнули уголки его губ. — Да ладно тебе. — Она посмотрела на него с лёгкой насмешкой, чувствуя себя уверенно. — Что ж, моя миссия здесь выполнена. Поеду в Икею воплощать задумки в жизнь, а потом заберу Паулу у мамы. Вечером ужин, нужно отметить твой новый кабинет. — Мурильо положила руку на его живот, чувствуя тепло его тела через тонкую ткань рубашки. — Не опаздывай, любимый. — Буду около семи, родная. — Мужчина наклонился и поцеловал её в губы — коротко, но с той же нежностью, которую она так любила. — Все доброго, рада была познакомиться, София. Ещё увидимся. — Махнула она секретарше, уже выходя из кабинета. — До свидания, — ответила та, провожая её взглядом. — Ладно, давай я расскажу тебе о твоих обязанностях. Присаживайся. — Викунья махнул в сторону стула, стоящего напротив его рабочего стола, а сам опустился в своё кресло. Он расслабил галстук, откинулся на спинку и старался больше не смотреть на её грудь. Но его взгляд всё равно возвращался туда, и он знал, что это может стать началом конца его брака с Ракель. --- Ракель проморгалась, прогоняя остатки воспоминаний, и снова вернулась в реальность. Та самая молодая секретарша её мужа стояла перед ней, прижимая к груди младенца, и утверждала, что знает, кто убийца. Свет от настольной лампы падал на её лицо, высвечивая покрасневшие глаза и влажные дорожки слёз, которые она не вытирала. На руках у неё спал ребёнок — маленький, в бежевом комбинезоне, с прядями светлых волос, прилипшими к влажному лбу. Одна его ручка сжалась в кулачок и прижималась к груди матери, другая свисала вниз, покачиваясь в такт её дыханию. — Инспектор, прости, я говорил, что ты занят, но она… — начал оправдываться Альварес, топчась в дверях. Его голос звучал виновато, он явно не знал, как объяснить, что позволил этой женщине прорваться. Он переминался с ноги на ногу, его руки были растерянно разведены в стороны, как будто он пытался показать, что не виноват. — Всё в порядке, Симон. Можешь идти. — Серхио махнул дежурному, и тот, облегчённо выдохнув, скрылся, прикрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине, отрезая их от коридора. Слышно было, как за дверью стихают его шаги, смешиваясь с гулом машин за окном. — Сеньора, о чём вы говорите? — Уточнил он, оставаясь на месте, у своего стула. Его голос был ровным, но настороженным. — И кто вы такая? — София… — прошептала Ракель, медленно поднимаясь. Пальцы всё ещё сжимали край стола, и она чувствовала, как дерево нагрелось от её ладони. Её сердце билось где-то в горле, и она слышала, как кровь стучит в висках. Она всматривалась в лицо женщины, и внутри неё поднималось холодное узнавание. — Это ты? В этот момент девушка тоже узнала её. Её лицо исказилось, словно удар тока прошёл по телу, и ненависть, которую она копила годами, выплеснулась наружу. Глаза расширились, губы сжались в тонкую линию, а пальцы, держащие ребёнка, побелели от напряжения. — Она! — Эрнандес выбросила вперёд руку, указывая на Мурильо. — Это она убила Альберто! Арестуйте её! — Её голос сменился на истерику, громкую, пронзительную, и младенец у неё на руках вздрогнул от неожиданности, захныкал. Но она не обращала на него внимания. — Это она лишила моего сына отца! — Что? — Женщина смотрела на неё и на ребёнка, и в голове не укладывалось. Слова повисли в воздухе, и она почувствовала, как ноги становятся ватными, а колени подкашиваются. — Это ребёнок Альберто? — Она сорвалась на последнем слове и закашлялась, чувствуя, как в груди всё сжимается. Серхио подскочил, обошёл стол и аккуратно придержал её за локоть. Под пальцами он чувствовал, как она дрожит — мелко, неконтролируемо. Её кожа была холодной, и он заметил, как дрогнули её губы. — Так, давайте все успокоимся, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И вы начнёте с самого начала. Представьтесь, пожалуйста. — Меня зовут София Эрнандес, — выдохнула она, укачивая плачущего ребёнка, и голос её дрожал. — Это мой сын Леон. Я работала у Альберто секретарём четыре года. — Та самая секретарша, что ушла в декрет больше года назад… — сообразил следователь. Он уже слышал это имя от Кортеса. И в его памяти всплыл тот разговор с Анабель: «Прошлая секретарша ушла в декрет, и меня прислало агентство по подбору персонала». — И вы утверждаете, что родили ребёнка от Альберто Викуньи? Он даже не был удивлён. За этим столом он видел столько любовниц, столько тайн, что ещё одна женщина с ребёнком вписывалась в картину идеально. А потом он посмотрел на Ракель — на её бледное лицо, на руки, которыми она сжимала край стола, — и внутри него что-то сломалось. — Мы с Альберто любили друг друга, — выкрикнула София, и голос её дрожал от злости. — Но она не давала ему развода и шантажировала дочерью! Мурильо услышав этот бред не удержалась и прыснула от смеха. Звук вырвался из неё сам — истерический, горький, почти сумасшедший. Она схватилась за живот, чувствуя, как смех сжигает её изнутри. Её плечи тряслись, и она не могла остановиться. — Что? Не давала развода? — Она смотрела на Софию и не верила своим ушам. Это было настолько нелепо, что она ни могла даже поверить в происходящее. — Боже, девочка, да ты просто ещё одна жертва моего мужа. Да будет тебе известно, что я хотела развестись с ним последние четыре года. Но это он не давал мне развода. — Лгунья! — Она рванулась вперёд, но Серхио быстро шагнул между ними. Он видел, как глаза секретарши горят ненавистью, как она сжимает ребёнка так сильно, что тот начинает плакать громче. — Альберто всегда говорил, что ты стерва! Что ему противно ложиться с тобой в постель, что твоё голое тело вызывает у него только отвращение! Что ты бревно и он мечтает, чтобы ты сдохла! — Она кричала, пытаясь добраться до Ракель, и ребёнок на её руках плакал всё громче. — И ты убила его! Я знаю, что это ты! — Успокойтесь, сеньора, — строго казал Маркина, бережно отталкивая её и заставляя сделать шаг назад. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Чтобы делать такие заявления, у вас должны быть улики. Иначе это просто ваши слова. — А не достаточно того, что она держала его силой и угрожала отобрать дочь? — София плакала, прижимая к себе ребёнка, и слёзы текли по её щекам, падая на голову младенца. Она укачивала его, но он продолжал плакать, и её голос срывался на всхлипы. — А теперь мой сын лишился отца! — Боже, это какой-то абсурд, — Ракель отошла к дивану, опустилась на него, чувствуя, как дрожат колени. Она провела рукой по лицу, стирая невидимые слёзы, и посмотрела в пустоту. — Арабка и две секретарши… — бормотала она себе под нос, не веря в то, что говорит. — Какой сукин сын… Она смотрела на свои руки, на дрожащие пальцы, и чувствовала, как внутри разливается холодная пустота. Наверное, она должна была плакать, узнав о таком предательстве, но женщина не чувствовала ничего, внутри было пусто, как в черной дыре. Воздух в кабинете казался тяжёлым, и она слышала только шум машин за окном и собственное дыхание. — Сеньора, у вас есть подтверждения ваших слов? — Следователь не мог полагаться только на слова Софии. — Может, СМС-сообщения, в которых Викунья признавался вам, что хочет развода от сеньоры Мурильо? — Спросил он, и голос его был спокоен, хотя внутри он уже чувствовал, что эта сцена выходит из-под контроля. — Нет, — выдохнула девушка с обидой. — Он говорил мне об этом лично. Он обещал, что разведётся с ней, как только она перестанет угрожать ему дочерью. Он говорил, что любит меня и хочет быть со мной. — А хочешь знать правду? — Ракель встала с дивана, сделала шаг в её сторону, и Серхио инстинктивно встал между ними, готовый вмешаться. — Ты знаешь, что у него была арабка, которую он называл «персидской царицей»? Что он покупал ей бриллианты за сотни тысяч евро? И что он начал трахать новую секретаршу, как только ты ушла в декрет? Ты думала, ты единственная? Ты просто одна из многих, кому он вешал лапшу на уши! — Ты лжёшь! — Закричала девушка, и мальчик на её руках снова заплакал. — Я знаю, что Альберто любил меня! — Я думаю, он любил только себя, — парировала учительница, скрестив руки на груди, и голос её звучал холодно, хотя внутри всё дрожало. — Так что добро пожаловать в клуб преданных и униженных. В кабинете повисла тишина. Слышен был только шум машин за окном, редкие шаги в коридоре и тихие всхлипывания Софии, которая смотрела на Ракель и не знала, что ответить. Внезапно дверь снова открылась, и на пороге появился Суарез. Он выглядел запыхавшимся, будто бежал по коридору. Его рубашка была расстёгнута на верхнюю пуговицу, волосы растрёпаны, и он держал в руках папку с бумагами. — Маркина, я допросил нашего… — он осекся, увидев картину: девушка с ребёнком на руках, Мурильо с каменным лицом, Серхио между ними. — Чёрт, что тут у вас? — Выдохнул он, переводя взгляд с одного на другого. — Марио, будь добр, возьми у этой сеньоры показания, — произнёс следователь, и голос его звучал устало. — Она говорит, что у неё были отношения с Викуньей. — Ещё одна? — Ляпнул он, не подумав. — Суарез! — Рявкнул Серхио, и тот понял, что нужно держать язык за зубами. — Молчу… — мужчина перевёл взгляд на Софию. — Пойдёмте со мной, сеньора, — сказал он, указывая на выход. Эрнандес колебалась, глядя на Ракель. Их взгляды встретились, и в этом взгляде не было ненависти — только усталость, которую она ощущала на себе всё сильнее. Она сжала ребёнка сильнее, чувствуя, как он успокаивается у неё на руках, и медленно перевела взгляд на инспектора. — София, пожалуйста, — попросил он ещё мягче. — Ладно… — Она прижала сына крепче и вышла вслед за субинспектором. Дверь закрылась, и в кабинете стало тихо. Маркина повернулся к женщине, чувствуя, как в груди всё сжимается. Он видел, как она смотрит на пустую дверь, как её плечи опускаются, как она пытается дышать ровно. — Вы как? — Спросил он тихо, почти шёпотом. — Ошеломлена, обескуражена, шокирована, — выдохнула Мурильо, и голос её задрожал. — Мой муж не просто вёл двойную жизнь с кучей любовниц и детей — он ещё был преступником, который подделывал документы. Я теперь даже не знаю, что рассказать нашей дочери. — Она опустилась обратно на диван, понимая, что ноги отказываются её держать. — Кажется, это всё какой-то розыгрыш. Серхио подошёл ближе, сел на корточки напротив неё, чтобы быть с ней на одном уровне. Свет от лампы падал на его лицо, но она не видела, как он смотрит на неё — без осуждения, без вопросов. Его глаза были тёплыми, и в них не было той холодной отстранённости, которая была присуща полицейским. — Мне жаль, Ракель, — произнёс он, и в голосе его была такая мягкость, что она почувствовала, как что-то внутри неё тает. — Я не могу даже представить, что вы сейчас чувствуете. — Пустоту и… наверное, облегчение, — призналась она тихо, почти беззвучно. Девушка подняла на него глаза, и он увидел в них усталость, которую она больше не могла скрывать. — Знаю, это может звучать не в мою пользу… — она снова отвела взгляд. — Я верю вам, — перебил ее мужчина, все-таки касаясь своей рукой её руки. Пальцы были тёплыми, уверенными, и она почувствовала, как эта теплота разливается по её телу, прогоняя холод. — Я верю, что вы не убивали его. Она подняла глаза. Серхио смотрел в ответ, и она видела в его взгляде что-то, что заставило её сердце дрогнуть. Его рука сжимала её пальцы, и ей казалось, что это самое восхитительное чувство в мире. Тишина в кабинете стала густой, наполненной тем, что нельзя было сказать словами. Первой очнулась Ракель. Она отдернула руку, встала и подошла к столу, где остались её сумочка и пальто. Она чувствовала, как её сердце бьётся быстрее, и пыталась унять дрожь в пальцах. — Я, наверное, поеду домой, — сказала она, не оборачиваясь. — Может, вас отвезти? — Предложил следователь, поднимаясь на ноги, и голос его был тихим, почти несмелым. Он встал в шаге от неё, чувствуя, как воздух между ними стал гуще. — Я на машине, — ответила она, схватила свои вещи и вышла из кабинета, больше не взглянув на него. Шлейф её духов остался в воздухе, и Маркина стоял, глядя на пустую дверь, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он знал, что это неправильно. Но он также знал, что не может с этим ничего поделать. --- Когда Ракель вернулась домой, на улице солнце только начинало опускаться, и последние лучи золотили верхушки деревьев, но в доме уже было темно — тяжёлые шторы на окнах гостиной были задёрнуты ещё с утра. Она зажгла верхний свет, едва переступив порог. Лампы зажглись с мягким гулом, разгоняя полумрак, и на мгновение ей показалось, что дом стал ещё более пустым, чем был до этого. Свет залил прихожую, выхватив из полумрака знакомые очертания мебели, но дом казался чужим, словно она вошла в чужую квартиру. Пахло здесь застоявшимся воздухом, пылью и чем-то ещё — возможно, одеколоном Альберто, который ещё не выветрился из тканей, из стен, из её памяти. Она повесила пальто, сняла обувь, чувствуя, как холодный пол касается её ног, и прошла на кухню. Выпила стакан воды, глядя в окно, где небо постепенно темнело. Вода была прохладной, скользнула по горлу, но не принесла облегчения. Женщина поставила стакан на стойку, услышав, как стекло звякнуло о столешницу, и посмотрела на пустую гостиную. Ни смеха Паулы, ни ворчания мужа, ни звуков телевизора, ни запаха ужина. Только тишина, которая давила на плечи, и редкие звуки с улицы — где-то лаяла собака, проехала машина, и снова тишина. Тишина, в которой она слышала собственное дыхание. Всего за два дня её жизнь перевернулась с ног на голову. Альберто убили, она стала подозреваемой, потом одна за другой, как страницы книги, открывались всё новые и новые тайны о её муже. Ракель боялась, что это далеко не всё, что он скрывал. Она сжала край стойки пальцами, чувствуя, как холод проникает в кости. Мурильо выдохнула и пошла наверх в свою спальню. Свет на лестнице не горел, и она поднималась в полумраке, касаясь перил, чувствуя под пальцами гладкое дерево. Сняла кофту, потом джинсы — бросила их на кровать и открыла дверь гардероба. Пахло деревом, тканью и едва уловимым запахом её духов, которые остались на вещах. Надела мягкий велюровый спортивный костюм нежно-розового цвета — тот самый, в котором она чувствовала себя почти защищённой. Ткань была тёплой, мягкой, как вторая кожа. Потом её взгляд упал на сторону гардероба, где висела одежда Викунья. Около десятка рубашек, пять костюмов, галстуки на отдельной вешалке. Она смотрела на них, и внутри неё поднималось что-то тёмное, горячее. Руки дрожали, но она сжала их в кулаки, пытаясь унять дрожь. Потом она не выдержала — схватила все рубашки вместе с вешалками, вышла в коридор и скинула их вниз с лестницы. Ткань глухо шлёпнулась о ступени, разметалась по полу, и звук эхом прокатился по пустому дому. Потом вернулась в спальню и повторила то же самое с пиджаками, потом с брюками. Вещи падали вниз, как мёртвые тела. Затем она спустилась вниз, подобрала всё, что лежало у подножия лестницы. Ткань шуршала в руках, пахла его одеколоном — тем самым, который она так ненавидела. Девушка вышла во двор через заднюю дверь. Вечерний воздух был прохладным, пахло влажной травой, сырой землёй и дымом, который кто-то разводил где-то неподалёку. Подошла к огромному грилю, где Альберто жарил стейки в те редкие выходные, когда они ещё пытались казаться семьёй перед толпой его коллег. Металл был холодным, на решётке остались следы старого жира, которые никто не счищал. Открыла крышку, вытащила решётку, и она стукнула о бетонный пол с глухим звоном. Бросила туда вещи мужа. Ей пришлось возвращаться в дом, чтобы забрать остальное — ещё две рубашки, пиджак, которые не поместились в руки. Схватив их, вышла обратно во двор, и её дыхание было тяжёлым, прерывистым. Оказавшись снова у гриля, Ракель налила сверху на одежду жидкость для розжига. Запах химии ударил в нос. Потом достала спички. Черканула и кинула в гриль — пламя вспыхнуло, заставив её отшатнуться. Огонь взревел, пожирая ткань, и она услышала, как шипит материал, как трещит синтетика. Женщина стояла в трёх метрах от гриля и смотрела, как горит одежда её мёртвого мужа. Пламя лизало ткань, тени плясали по стенам дома, а она чувствовала только пустоту. Почему от этого ей становилось не лучше, а только хуже? Она ощутила слабость, ноги не хотели больше её держать. Сделав ещё шаг назад, она медленно опустилась на пластиковый стул, который стоял у края террасы. Стул скрипнул под её весом, холодный ветер коснулся лица, смешиваясь с запахом гари. Слёзы сами полились по щекам, горячие, солёные. Учительница смотрела на пламя и плакала — громко, не сдерживаясь. Всхлипы вырывались из груди, смешиваясь с треском огня. Она была одна, и никто не мог видеть её слёз. Вернее, она так думала. Через несколько минут она услышала крик с дороги: — Ракель! Ракель! — Женский голос был обеспокоенным. Она обернулась, и в темноте, за воротами, увидела фигуру соседки Маргариты Пуйоль, та стояла у ворот в легкой куртке, которую видимо натянула в спешке, когда выбегала из дома. Её волосы были слегка растрёпаны, и она тяжело дышала. Девушка встала и пошла к воротам. Шаги были медленными, её ноги в домашних тапках едва передвигались по холодной плитке садовой дорожки. — Привет, Марга, — устало выдохнула она, сжимая плечи руками. Воздух был влажным, и она чувствовала, как капли пота остывают на её коже. — Я увидела огонь и испугалась, — голос Маргариты дрожал от беспокойства. — Ты в порядке? Я слышала про Альберто… — Не знаю, когда я теперь буду в порядке, — она всхлипнула и вытерла глаз рукавом кофты, чувствуя, как ткань становится мокрой от слёз. — Представляю, через что ты проходишь, — в голосе соседки слышалось искреннее сочувствие. — Ты же знаешь, я тоже вдова. Это не просто. — Дело не в этом, — Ракель покачала головой, глядя куда-то в сторону, в темноту. — Просто оказывается я была замужем за человеком, которого совсем не знала. Маргарита смотрела на неё, и в её глазах мелькнула тень — неужели Ракель что-то известно? — Слушай, — Пуйоль помедлила, облизнув губы, — у меня есть бутылка вина. Давай я схожу домой и вернусь. Посидим, выпьем. Что скажешь? — Нет, не хочу, — она покачала головой, чувствуя, как усталость разливается по телу. — К тому же у тебя Сара одна дома. — Я бы взяла её с собой, — женщина улыбнулась, но улыбка её была грустной. — Она бы побыла с Паулой. Кстати, как она? — Паула у моей матери, — голос Ракель задрожал. — Она ещё не знает. Не знаю, как ей сказать. Мама увезла её за город, чтобы дать мне время понять, как всё сделать правильно. — Мне очень жаль, милая, — Маргарита протянула руку над забором и коснулась плеча Мурильо. Её пальцы были тёплыми, и та почувствовала это прикосновение даже через ткань костюма. — Если что, мой дом совсем рядом. Заходи. — Спасибо, Марга, — женщина посмотрела на неё, и в глазах её блеснула новая порция слёз. — Но сейчас мне лучше побыть одной. — Конечно, — она убрала руку и сделала шаг назад. — Береги себя. Соседка развернулась и пошла к своему дому. Учительница смотрела ей вслед, но не видела, как по щеке соседки тоже потекла слеза. Не только Ракель потеряла мужа — Маргарита потеряла человека, который был ей дорог. Но она не могла ни с кем разделить эту боль. Их связь с Альберто была тайной для всех. Но надолго ли? --- Ракель ушла, оставив после себя пустоту и неловкость, которая всё ещё висела в воздухе, как запах её духов — лёгкий, терпкий, с ноткой ванили, который она оставила после себя, и он всё ещё держался в кабинете, смешиваясь с запахом старого кофе и бумаги. Серхио сидел за ноутбуком, проверяя информацию по Адрияну, который сейчас находился под стражей в их отделении. Согласно отчёту, он полностью признал вину и готов понести наказание. Инспектор выдохнул, чувствуя, как одной проблемой становится меньше. Оставалось только, чтобы Зузана пошла на поправку. Он снял очки, потёр уставшие глаза — веки горели, под ними залегли тени, голова гудела от напряжения, как будто кто-то сжимал её в тиски, — и надел обратно. В этот момент в кабинет постучали. — Входите, — сказал он, еле волоча языком. Голос прозвучал глухо, с хрипотцой, как будто он не говорил несколько часов, и слова вылетали с трудом, царапая горло. Дверь приоткрылась, и в проёме показалась Силена. Свет из коридора упал на её лицо, высвечивая тёплую улыбку. — Привет, трудоголик. — Она переступила порог, и дверь за ней мягко закрылась, отрезая шум из коридора, где кто-то разговаривал по телефону, а где-то в глубине здания гудел кофейный аппарат. — Как ты? — Устал, — честно признался он, жестом приглашая её присесть. Кресло напротив скрипнуло, когда она опустилась на него, и звук этот показался ему слишком громким в тишине кабинета. — Нужно ещё столько всего сделать. Ты по делу? — Да, твой стажёр звонил. Сказал, ты не берёшь трубку. Серхио перевёл взгляд на куртку, висящую на вешалке за спиной Силены. Ткань висела неподвижно, и он вдруг понял, что оставил там телефон. Усталость сделала его рассеянным, и это раздражало — он чувствовал, как где-то в груди нарастает глухое раздражение на самого себя. — Чёрт, мой телефон в кармане, а я как вернулся с больницы даже не доставал его. — Он намеревался встать, но девушка остановила его жестом. — Кортес просил перезвонить? — Нет, не переживай, он всё рассказал мне. — Она вытащила из кармана джинсов клочок бумаги, развернула его и положила на стол. — Блондинка стабильна. Ей дают кислород через нос, чтобы насытить лёгкие. У неё также сломаны два ребра… — Читала Оливейро. — Чёрт, я так и знал, что давил слишком сильно. — Маркина схватился за голову, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он снова видел перед собой её тело на узкой кровати, слышал, как считал про себя — раз, два, три, — давя на грудную клетку, чувствуя, как под пальцами хрустят кости. Он знал, что делал это правильно, но осознание того, что он мог сломать ей ребра, всё равно било по нему. — Нет, нет, ребра ей сломал муж, не ты, не волнуйся. — Она сказала это мягко, но твёрдо. — Да и помимо этого, у неё много других травм. В том числе вагинальные разрывы. — Силена замолчала на секунду, прежде чем продолжить. — Этот ублюдок не только избивал, но и насиловал её всё это время. — О, боже. — Серхио провёл рукой по лицу, чувствуя, как усталость смешивается с гневом. В груди поднималась волна злости, холодная и острая, и он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Воздух в кабинете казался тяжёлым, и он слышал, как тикают часы на стене — слишком громко, слишком настойчиво. — Если бы не убийство Викуньи, Адриян бы добрался до Матея, а Зузана умерла в том отеле. — Одна жизнь закончилась, чтобы спасти другие. — Брюнетка говорила тихо, без пафоса. — Не часто такое встретишь. В общем, ей нужен покой. Анибаль успел сказать ей, что её сын в безопасности и потом поехал домой. — А Матей? — Спросил мужчина, и в голосе его послышалась тревога. Он подался вперёд, локти на стол, пальцы сцеплены в замок. — Опека забрала его час назад. Он проведёт ночь в спецучреждении, а завтра я вместе с сотрудниками опеки поеду с ним в больницу. Он тоже знает, что с мамой всё хорошо… ну, относительно хорошо. — Отлично, спасибо, Силена. Ты чудо. — Тепло улыбнулся следователь. — Я рада помогать. — Она улыбнулась в ответ и кивнула в сторону окна, за которым уже сгущались сумерки, окрашивая небо в тёмно-синий цвет. Огни города начали зажигаться, и первые звёзды едва пробивались сквозь облака. — Кстати, ты не собираешься домой? Уже почти стемнело. Кики наверно хочет гулять. — Кики… — Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как усталость давит на плечи. — У меня ещё столько дел. — Хочешь, я погуляю с ним? А потом возьму крокеты в Pulpería A d´Maria и буду ждать тебя? — Ты правда сделаешь это? — Он поднял на неё глаза, удивлённый её предложением. — Ты наверняка тоже устала. — Сделаю, потому что знаю, что сегодня после работы ты будешь не в состоянии гулять с Кики. — Спасибо, Силена. — Серхио вытащил из кармана брюк ключи и передал ей. — И ещё кое-что. Ты не знаешь, Марио закончил с той… с той девушкой? — С этой истеричкой с ребёнком? — уточнила она, приподняв бровь. Маркина кивнул. — Она уже ушла, мы пересеклись, когда я шла к тебе. — Хорошо, тогда иди и по пути попроси Марио зайти ко мне. — Он захлопнул ноутбук и взял стакан с водой, что всё это время стоял на столе, сделал глоток. — Будет сделано, инспектор. — Оливейро встала, убрала ключи в карман и вышла из кабинета. Дверь закрылась, оставляя его одного. Он смотрел на пустую дверь, и тишина, которая наступила после её ухода, казалась ему громче, чем любой звук. За окном уже почти стемнело — только огни города мерцали вдалеке, отражаясь в тёмном стекле. Он знал, что Кики ждёт его, и что Силена возьмёт на себя прогулку, но в груди всё ещё было тяжело. Он снял очки, положил их на стол и устало прикрыл глаза, чувствуя, как тишина давит на него. --- Утром нового дня Серхио выехал с подземной парковки своего дома, и утреннее солнце ударило в глаза, заставив прищуриться. Понедельник обещал много дел — он чувствовал это ещё до того, как машина выехала на пустую улицу. Приезд родителей Викуньи, допрос Зузаны в больнице, возвращение в офис Альберто, чтобы поговорить с его коллегами, и, вероятно, ещё что-то, что он не мог предвидеть. Он всегда знал, что понедельники не любят никого, но этот обещал быть особенно тяжёлым. Дорога до участка занимала минут семь-восемь — не больше. Мужчина вёл машину на автомате, переключая передачи, когда светофоры сменяли друг друга, и краем глаза замечал, как город просыпается. На тротуарах уже появлялись первые прохожие — кто-то спешил к автобусной остановке, прижимая к груди сумку с ноутбуком, кто-то вёл ребёнка за руку в детский сад, а кто-то просто стоял у табачного киоска, попивая кофе из картонной кружки. Из выхлопной трубы впереди идущей машины вырывались облачка белого пара, оседая на холодном асфальте и смешиваясь с запахом мокрых листьев и сырой земли. Он не замечал этого. Мысли его были заняты вчерашним разговором с Суарезом — словами, интонациями, паузами, которые Марио делал, когда рассказывал о Софии. Младший помощник рассказал всё, что поведала ему София Эрнандес. Оказывается, девушка была любовницей Альберто целых четыре года. Четыре года — не случайная интрижка, не короткий роман на пару месяцев. Четыре года — это время, за которое можно было построить жизнь, вырастить ребёнка, потерять надежду. За эти четыре года Викунья успел разрушить брак, обмануть жену и заставить Софию поверить в то, что она для него единственная Их роман начался через несколько месяцев после того, как агентство прислало её в качестве секретаря в его офис. А в августе прошлого года она ушла в декрет на четвёртом месяце беременности. Сейчас Леону ещё не было и года. По её словам, Альберто все четыре года обещал ей бросить Ракель и быть с ней. Он говорил, что ненавидит жену, что она бревно в постели, что она не даёт ему развода, угрожая отобрать дочь. София верила каждому слову. Она ждала, надеялась, планировала их общее будущее. И когда она забеременела, мужчина попросил её уволиться — боялся, что в офисе поползут слухи об их связи. Он сказал, что это временно, что скоро всё изменится, что она должна довериться ему. Он снял ей квартиру на Rúa de García Lorca, рядом с парком, чтобы она могла гулять там с коляской. Сам он иногда заезжал к ней — на час, на два, как получалось. Отцовство официально он не признал, фамилию ребёнку тоже не дал. Боялся, что Ракель узнает. Но он ежемесячно переводил Эрнандес деньги — для неё и сына. Приличную сумму, чтобы она чувствовала себя комфортно. Серхио теперь понимает, что скорее всего это была плата за молчание. Чтобы София не рассказала всё Ракель, ведь Альберто был лжецом. Суарез так же сказал, что она готова, чтобы у ребенка взяли анализ ДНК для доказательства родства с Викуньей. Она не сомневалась, что ребёнок его, и была готова подтвердить это официально. И, естественно, она была убеждена, что Ракель убила его — как и утверждала в кабинете инспектора, с тем же гневом и болью в голосе. Доказательств у неё не было, только ощущения, основанные на том, что говорил ей Альберто. Маркина верил Софии в том, что она сама верит в свои слова. Он видел её слёзы, слышал её голос, когда она кричала, что Ракель убила своего мужа. Но он понимал: Викунья был тем, кто мог убедить любовницу в том, какая Мурильо плохая. Он годами вливал в неё эту ложь, и бедная молодая девушка впитывала её, как губка, не подозревая, что она такая же жертва, как и сама Ракель. Она не знала о других любовницах, о «персидской царице», о том, что Альберто играл с ней так же, как играл со всеми. Она была слепа от любви и надежды, и теперь её ненависть к Ракель была единственным, что у неё осталось. Серхио сжал руль сильнее, чувствуя, как внутри поднимается холодная усталость от этого знания. Он смотрел на серую ленту дороги, на бледный асфальт, на редкие машины, которые двигались в том же ритме, и думал о том, сколько ещё таких Софий могло быть у Альберто, сколько ещё женщин он обманул. Анабель точно была в этом списке. Следователь припарковался у дверей комиссариата, заглушил двигатель. Тишина в салоне на мгновение стала полной — только где-то вдалеке слышался шум проезжающих машин, приглушённый сухим воздухом. Он вышел из машины, и утреннее солнце ударило в лицо — не по-осеннему яркое, но уже не греющее, только слепящее, отражаясь от влажного асфальта, который ещё не просох после ночной росы. Воздух был свежим, с лёгким запахом выхлопных газов и сухой листвы. На входе в участок стоял дежурный, прикуривая сигарету, щурясь от солнца. Огонёк спички на мгновение осветил его лицо с уставшим взглядом. Дым от сигареты поднимался вверх, тая в прозрачном утреннем воздухе. Они пожали друг другу руки — коротко, привычно, без лишних слов. Серхио толкнул тяжёлую стеклянную дверь и шагнул в прохладный полумрак комиссариата, чувствуя, как день только начинается и сколько всего ещё предстоит сделать. В коридоре пахло старым кофе и бумагой, и где-то в глубине здания уже гудел принтер, печатая первые отчёты утра. Он прошёл мимо пустующих столов, мимо кофейного автомата, который мерно гудел в углу, и направился к своему кабинету, чувствуя, как тяжесть вчерашнего дня всё ещё висит на плечах. --- Едва Серхио прошёл мимо пустого стола дежурного — на стойке ещё дымилась кружка с кофе, которую тот оставил перед тем, как выйти покурить, — и повернул в сторону своего кабинета, его окликнули из другого конца участка. Голос был строгим, резким, с той металлической ноткой, которая не сулила ничего хорошего. Серхио узнал бы его из тысячи — комиссар Прието не умел говорить тихо, когда был зол. — Маркина! — Рявкнул он, и звук его голоса прокатился по коридору, заставляя всё вокруг замереть. Эхо ударилось о стены, отразилось от стеклянных перегородок и затихло где-то в глубине здания. — Задержись-ка. Он остановился. Медленно обернулся. В конце коридора стоял Альфонсо Прието — невысокий, худой, с седой бородой и глазами, которые горели холодным огнём. Мужчина двигался быстро, но без суеты, как человек, привыкший, что его слово — закон. Подошвы его ботинок глухо стучали по кафельному полу, и каждый шаг отдавался в тишине, которая воцарилась в участке. Вокруг него будто образовался вакуум — секретарша в углу перестала печатать, её пальцы застыли над клавиатурой. Суарез, стоявший у принтера с папкой в руках, замер, не донеся её до стола, перестал дышать. Двое офицеров у стены с чашками кофе застыли как статуи, даже не моргнув. Где-то в глубине здания зазвонил телефон, но никто не снял трубку. Гул принтера, который только что печатал отчёты, стих — Марио нажал паузу. Даже кофейный автомат в углу, казалось, замолчал, перестав мерно гудеть. Слышно было только, как где-то вдалеке гудит вентиляция, да как шуршит бумага в руках застывшего Суареза. Все знали: когда Прието повышает голос — лучше не попадаться под руку. Но Серхио не был из тех, кто его боится. Он стоял, слегка наклонив голову, руки в карманах пальто, и смотрел на приближающегося комиссара без тени страха. — Альфонсо, доброе утро, — поприветствовал он спокойно. Голос его звучал ровно, без тени напряжения, хотя он чувствовал, как внутри всё сжимается. Он даже не сделал шага назад, когда тот остановился в паре метров от него. — А оно точно доброе, инспектор? — Прието остановился в метре от него, и его глаза горели. Он смотрел на Серхио так, будто тот уже совершил преступление, просто ещё не был пойман. Пальцы нервно сжались, впиваясь в ткань пиджака. Губы дрожали от едва сдерживаемой ярости. — Какого хрена ты ещё не запросил у судьи ордер на арест Мурильо? — Рявкнул он, и голос его эхом отразился от стен. Секретарша вздрогнула и зажмурилась, как будто удар должен был прийтись на неё. — Ждёшь, когда она свалит из города? Маркина выдержал паузу. Он чувствовал на себе взгляды коллег — они не смотрели прямо, но краем глаза следили за каждым его движением. Воздух в участке стал плотным, как перед грозой. Где-то на столе завибрировал телефон, но никто не ответил — звонок оборвался сам собой. Серхио медленно снял очки, провёл пальцами по переносице, чувствуя, как от усталости горят глаза, и надел их обратно. Поправил большим и указательным пальцами. — Я не сделал этого, потому что на это недостаточно оснований, — ответил он, и его голос остался таким же спокойным, как будто он говорил о погоде. — Я всё ещё разбираюсь с этим делом, комиссар. Его спокойствие выводило Прието из себя. Он дёрнул головой, как бык, почуявший красную тряпку. Это было видно по тому, как он переступил с ноги на ногу, как его пальцы впились в папку, как на шее вздулась жилка. Он смотрел на инспектора, ожидая, что тот дрогнет, но следователь стоял неподвижно и не отводил взгляда. Тогда его голос стал громче, резче, почти визгливым. Он сделал ещё один шаг вперёд, сокращая дистанцию до метра. — У нас труп в морге, Маркина! — Он кричал на весь участок, и его голос эхом отдавался от стен. — У нас пистолет в мусорном баке! У нас свидетель, говорящий, что у неё с мужем были плохие отношения! У нас факт измены, мать твою! Это по-твоему, недостаточно оснований?! — Он шагнул ещё ближе, и Серхио почувствовал запах его одеколона — дорогой, резкий, смешанный с запахом сигар и утреннего кофе. — Да она единственная, у кого был мотив! Так почему она всё ещё не под стражей?! Мужчина чувствовал, как внутри поднимается усталость, но он не позволил себе дрогнуть. Он смотрел комиссару прямо в глаза, не отводя взгляда. Его руки всё ещё лежали в карманах пальто, и он сжал ключи от машины так сильно, что металл впился в ладонь. Потом перевёл взгляд на Суареза — тот стоял у принтера, не двигаясь, и смотрел на них с напряжённым вниманием. На Кортеса — стажёр застыл за своим столом, руки на клавиатуре, но пальцы не двигались. На офицеров у стены — они смотрели в пол, делая вид, что не слышат, но их плечи были напряжены. Тишина в зале стала плотной, как вода, и он чувствовал, как она давит на плечи. — Альфонсо, давай поговорим в моём кабинете, — произнёс он тихо, почти шёпотом, но так, чтобы его слышали все, — Я расскажу тебе детали, которые не сходятся. И по которым нет чёткой уверенности, что Мурильо — убийца. — Я читал дело, — отрезал комиссар, не сбавляя тона. — Я знаю все твои чёртовы детали, Маркина! — Прието махнул рукой, едва не задев стоящую рядом стойку. — И всё там указывает на жену! — Он на секунду замолчал, переводя дыхание, и его голос стал тише, но от этого не менее опасным. — Ты наконец начнёшь выполнять свою работу, или мне поручить дело кому-то другому?! Серхио почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Мысль о том, что дело может уйти к другому, мелькнула в голове как искра. Он на мгновение задумался: может, это и не плохая идея? Потому что для него это начинает приобретать личный характер. Потому что он слишком часто думает о ней. Потому что он уже не беспристрастен. Он почувствовал, как в груди что-то сжалось, и на секунду ему захотелось сказать «да», просто чтобы снять с себя эту тяжесть. Но мысль исчезла так же быстро, как появилась. Он не мог позволить, чтобы кто-то другой обвинил Ракель в том, чего она не совершала. Не сейчас. Не после того, как он видел её слёзы, слышал её голос, чувствовал, как она сжимала его руку в своём кабинете. Он выдохнул, опустил плечи и выдержал паузу, глядя в глаза комиссару. Голос его стал твёрже, без тени сомнения. — Альфонсо, ты знаешь — я лучший. — Он говорил ровно, без вызова, но слишком уверенно, чуть наклонив голову и поправив очки двумя пальцами. — И ещё ты знаешь, что я бы не стал затягивать с арестом, если бы был на сто процентов уверен в убийце. А если я всё ещё не обратился к судье, значит, на то есть причины. Прието смотрел на него. Долго. Так долго, что Серхио услышал, как в углу затаила дыхание секретарша. За спиной комиссара кто-то кашлянул — коротко, нервно, и снова стих. Потом он медленно кивнул. Его плечи чуть опустились, но взгляд остался жёстким. — У тебя двадцать четыре часа, — отрезал он, и голос его стал почти спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Либо ты предоставляешь мне убийцу, либо завтра утром я отправлю другого детектива арестовать Мурильо. Ты меня понял? — Более чем, Альфонсо, — ответил Серхио, и в его голосе не было ни вызова, ни страха. — А теперь, с твоего позволения, я пойду работать. Он указал в сторону своего кабинета и, не сказав больше ни слова, развернулся и пошёл дальше. Его шаги были тяжёлыми, и каждый из них отдавался в тишине. Он слышал, как за его спиной Прието крикнул: — Двадцать четыре часа! — И его голос снова прокатился по коридору, заставляя офицеров наконец выдохнуть. Серхио не обернулся. Он просто продолжал идти к своему кабинету, чувствуя, как за спиной стихает напряжение, как воздух в участке снова становится подвижным, как коллеги начинают осторожно возвращаться к своим делам. Он слышал, как заработал принтер, как застучала клавиатура секретарши, как кто-то тихо выдохнул с облегчением. Но он знал: время пошло. Теперь у него ровно двадцать четыре часа, чтобы найти настоящего убийцу.