На птичьих правах

      Последние строчки письма потеряли свою чёткость, и мужчина отбросил шкурку подальше. Сжав руками голову, Тих присел там же, где и стоял, зайдясь в беззвучном крике боли и ярости.       «Этот старик! — горячие слёзы жгли как глаза, так и щёки. — Своенравный балбес!»       Руки перебрались с головы на рога и сжали с такой силой, что хотелось скулить уже от физической боли. Верный способ прийти в более-менее нормальное состояние, служащий ему верой и правдой вот уже как десять лет. Десять тяжких лет преподавания и учёбы в этом огромном Здании-Городке, во время которых Тих нередко оставался с бедой один на один, не имея права проявить слабость, сдаться, вернуться домой. Клан его выбрал. Дедушка выбрал его!       — Дедушка… — всхлип всё-таки нашёл себе выход сквозь зубы. Мотнув головой, мужчина стёр с лица горькие слёзы, и мрачный взгляд пригвоздил принёсшего грустную весть буревестника к месту. Младший брат, белый как снег (как сама смерть), глядел на него с сожалением. — Кто проводил обряд?       — Тиф, — кратко ответил посыльный.       Тих прикрыл глаза и кивнул, принимая исход события: раз обряд проводил средний из братьев, который ещё до отлёта старшего умел вполне сносно менять окружающим духовную форму, привязывая к иной материи, значит дух дедушки, как когда-то старик и просил своих учеников, обратился пеной морской, и ещё нескоро вернётся в круговорот жизни из плоти и крови. Хорошая передышка для трёхсотлетнего старика, то и дело изменяющего не столько свою природу, сколько саму свою суть. Он сменял себе пол, он покидал тело на годы, он управлял самим небом и морем вокруг, ибо мог принимать любую форму буйной стихии. Рано или поздно он бы допрыгался. Метаморфы в их ремесле не живут долго, ежели осмеливаются менять крылья не только на лапы, но и на хвост, а тот на каменный холод иль солнечный жар. За подобное своеволие сейчас хотелось старика обругать последними словами, но Тих сам помнил, как ушёл в отдалённое от основного народа гнездо старшего из шаманов, увидев то, как тот становится птицей из рыбы, а потом с высоты облаков падает в воду дельфином. Его танцы с формами завораживали не только их клан, но и птиц из соседних! Он был живой легендой… Был тем, кто в юности позволил трём кланам буревестников объединиться в единую общину, пережив пропащий век холода, мора и смерти. С ним советовались и считались, благодаря ему отваживались отлетать от скал на многие мили. Именно его авантюризм и страсть к познанию неизведанного позволили кланам Скалы, Камня и Острого Края узнать о Большой Земле — континенте, что лежал ещё дальше свежеоткрытых Сухих островов. О континенте рудей и эльбинов, на котором вот уже дюжину лет обитал Тих, на котором учился в Городе Знаний десять зим и преподавал младшим последние восемь. Было ли теперь безопасно летать от их края до Общего Города? — Тих не знал: старик запретил ему возвращаться, пока молодой метаморф не научится всему, что этот Город мог ему дать.       И теперь… его нет.       Тиху, как старшему из преемников шамана, следовало немедленно вернуться в родной край, чтобы занять полагающуюся ему теперь должность Старшего и Мудрейшего. Но письмо, которое он отбросил недавно, содержало в себе послание о том, что Тиху велено продолжать обучение, а до тех пор, пока он не будет готов, шаманы из клана Скал и клана Камня разделят между собой столь важную должность. В конце концов, они были старику если не ровесниками, то точно весьма близкими существами. Община на них устоит, но будет ли процветать? Тих, привыкший взваливать на свои крылья любые тяготы жизни и не доверяющий столь важную миссию никому другому, сильно сомневался. Мысленно он уже видел в какой упадок вернётся, как только закончит с делами на суше. Буревестник склонил голову, спрашивая, будет ли старший брат отсылать что-то домой. Тот, на секунду забывшись, хотел попросить его обратиться и провести с ним эту полную боли и ритуалов прощания ночь, но, опомнившись, воздержался от предложения. Из них троих, связанных кровью одногнездян, метаморфом был он один. Младший брат даже духов не мог призывать, ведь остался в материнском гнезде, сделав выбор в пользу материального, а не духовного, как когда-то они с Тифом. Сейчас, вероятно, он уже несколько лет как летал в рядах воинов. Со старшими братьями его связывало только гнездо и родство по матери. Цвет оперения, глаз, манера держаться — всё указывало на то, что отцы у них были разные. И кто бы ни был отцом Тиху и Тифу, только они из своих поколений выбрали путь не силы, а знаний. Подались в ученики к тому, кого, не смотря на всё уважение, в клане побаивались и чурались подходить к одинокому гнезду в отдалении слишком близко. Тих так и вовсе пошёл куда дальше младшего брата, отрешившись на важнейшем из ритуалов от плоти, став тем, кто не только меняет, но и сам изменяется, — и будет меняться даже тогда, когда смерть заберёт его оболочку. Как произошло с их учителем. Метаморф — вот, кем он стал. Второй по знаниям в клане, третий по важности после учителя и главы, первый и… последний, кому старик завещал от себя всё и послал учиться чему-то такому, о чём сам за свою длинную жизнь не узнал. У шамана было множество форм, начиная с жука и оканчивая многоногим чудовищем из глубин океана. Но у него не было ни одной форм из тех, в которых Тих научился ходить по здешней земле чуть ли не на постоянной основе. Сейчас Тик боялся подходить к старшему не столько от гнева последнего, сколько от того, что ни разу в своей жизни он не видел рудей. Существо с рогами бодливого резца и изящными пальцами эльбина, не имеющими ничего общего с птичьими крыльями (разве что, отдалённо, с лягушачьими лапками), вгоняло в трепет (как здесь это называлось) студентов. Особенно тех, кто прибывал в Большой Мир из глубинок, где диковинными могли показаться даже сородичи эльбины с мутацией в виде пяти пальцев на каждой конечности (последствия многочисленных столкновений с рудьми и гендаврами). Наверное, Тик узнал брата только по клюву и оперению — тому, от чего сложно было избавиться полностью в стрессовой ситуации даже такому способному метаморфу, как Тих. С клювом удалось справиться, но и то — не до конца. Зубы, в которые перешли острые наросты на клюве, если бы кто-то решил их сейчас описать, напоминали акульи не только по форме, но и количеством. И рот от их лязга и трения был полон крови из пострадавшего языка. — Подожди здесь, пока я не напишу ответное письмо, — пробормотал Тих после шумного сглатывания. Не стоило пугать младшего брата сильнее: реши он сплюнуть кровь себе под ноги, позволь он ей вытечь за край клюва-рта, — и сердце Тика подвергнется критическим для всех птиц перегрузкам. Проверять, лопнет оно или нет от перенапряжения, мужчина не хотел, так что собрался как следует с духом и принял ещё более напоминавшую буревестника форму, позволив хохолку сменить волосы, а когтям привычно тонкие для гуманоидов ногти. Писать следовало на пергаменте или необработанной шкурке (подобно той, что принёс Тик), во втором случае буквально выбивая символы на коже, после чего втирать в повреждения сажу. Папирус в том месте, что Тих до сих пор по праву называл своим домом, слишком быстро придёт в негодность от повышенной влажности и острых птичьих когтей с клювами, коими желающие прочесть будут водить по поверхности. Шкур в запасах у него не было, соскабливать послание учителя, чтобы написать своё, виделось чуть ли не смертельной грубостью по отношению к последней воле покойника, так что Тих срезал небольшой кусок от той партии, что получил в качестве оплаты за обучение в прошлом месяце. На этих шкурах он ещё ничего не писал, и потому они были нетронуто-бледными. «Уважаемый Глава клана Острого Края, — принялось выводить его собственное, некогда самолично выдернутое и заточенное по стандарту перо. — Пишет Вам ваш покорный слуга Тих». Высокий птичий слог давался легко, пусть рука и успела отвыкнуть от тех штрихов, что мужчина выводил в первые годы учёбы. Не получив ответа ни на одно из своих писем, что он отправлял сначала каждую неделю, потом раз месяц, а затем в полугодие, Тих с присущим его натуре смирением полностью перешёл на местные языки, лишь изредка вспоминая о родной речи, когда кому-то или чему-то удавалось его впечатлить настолько, чтобы низкий голос руловечного смеска перерос в высокое стрекотание. Тих написал о том, что всё понимает, что останется на континенте, выполняя волю учителя. Пожелав напоследок долгих лет жизни Главе и процветания всему клану, мужчина отложил перо и принялся ждать, пока чернила впитаются полностью. Позволить символам в обращении к самому важному буревестнику клана смазаться было бы настоящим преступлением, так что Тих ждал, сверля стены с пляшущими от пламени свечки тенями задумчивым взглядом. Втягивать в длинный разговор брата он не решался — тому и без этого было весьма некомфортно в странном жилище, не имеющем ничего общего с материнским гнездом. Да и сколько воды утекло с их последней встречи? Сейчас Тик мог ощущать старшего родича кем-то чужим, непонятным… Враждебным объектом. Тих не собирался его провоцировать, так что, справившись с чувством тоски и ностальгии по прошлому, двигался медленно и спокойно. Даже во время письма кончик его пера не плясал в воздухе, а степенно покачивался. Всё ради посыла: я не враг тебе, у меня нет злого умысла. Мужчина хотел знать, как продвигается война с тучерезами, высидела ли их мать новое поколение птенчиков, нашла ли Кри-Кри себе в пару достойного птица, который сможет быть с ней всегда и везде, в не бросит, как сам он, сославшись на вред, который Тих мог причинить девушке своим долгим отсутствием? Тих не позволил Кри-Кри образовать пару с ним ещё задолго до путешествия кланов к Большой Земле, а при собственном отлёте уповал на то, что девушка не влюбилась в него столь сильно, чтобы страдать до конца жизни. Буревестники моногамны, и во всём клане только их с братьями мать, очаровательная Атти, стала исключением из этого правила, ибо была слишком любознательна и охоча до чужого внимания, чтобы останавливаться на чём-то (и ком-то) одном. В ней, единственной выжившей из птенцов после самой масштабной атаки тучерезов в Век Потерь, говорила кровь отца, их шамана, его, Тиха, дедушки. Отец не стал подвергать своего единственного ребёнка трансформациям, при которых есть шанс уйти за Грань без возврата, разрешив жить свободно и без обязанностей. И так их мать стала изменчивой пусть не по внешней своей форме, но по духу. Она обладала той свободой выбора, которой многие другие были лишены. И пока она им сочувствовала, другие считали её вульгарной и странноватой. Но, однако ж, всё-таки шли за советами по семейным делам, стоило любым трудностям с гнездованием возникнуть у необученных этому на пути. Когда Тих улетал, его мать схоронила очередного супруга-воителя, и вот уже несколько месяцев как не отказывала во внимании новому кавалеру — чернокрылому Куху. Если у них всё сложилось и новое поколение птенчиков увидело свет, то у метаморфа по прилёту есть шанс быть к ним ближе, чем к остальным братьям. Ведь до сих пор только он был у матери чёрен, как ночь. Даже Тиф не пошёл в их, оставшегося неизвестным, отца. Если бы всё сложилось иначе, сменив детский пух на взрослые крылья, Тих стал бы таким же воителем, как иные чёрные птицы из кланов. С таким оперением куда легче сражаться с противником в громоздких тучах, зазывающих с собой тьму, закрывающих солнце. Запрятавшись в мгле подступающей бури, иные из воинов могли не только перехватить тучерезов налётчиков, уводя от гнездилища, но и нанести отдельным особям смертельный удар, разглядев траекторию лёта ещё на подходе. Тучерезы двигались стремительно, и это служило им как оружием, так и слабостью, если противник осознавал, как с подобной атакой справляться; ведь когда ты летишь по прямой на большой скорости, любая внезапная преграда способна оборвать твою жизнь за секунду. Шмяк. И конец. Тих в детстве видел, как старшие воины племени в грозу улетали высоко в небо с камнями. С десяток секунд ничего не происходило, но далее следовал звук, который ни один птенец из трёх кланов буревестников не перепутает никогда и ни с чем; и вот, когда свист подходит всё ближе, обозначая снижение летуна, внезапно по нескольким направлениям звук обрывается, и огромные туши вражеских птиц падают с высоты облаков прямо в воду. В последние годы никто из налётчиков не достигал скал даже в мёртвом виде. Хруст переломанных костей на пару с мокрым шлепком под конец Тих пронёс в своей памяти сквозь года. Это был звук их победы и чужого поражения. Мужчина слышал его в голове всякий раз, как раскусывал очередную руническую загадку, выплетая из дыма и взмахов рук новые формулы заклинаний, о которых никогда ранее и слыхом не слыхивал ни один из шаманов в их строенной птичьей общине. Тих не говорил другим обителям Города о том, с чем ассоциируется у него успех, предполагая, что так у всех: чтобы что-то случилось, нужно, чтобы что-то исчезло. Но замечал, что в моментах, когда он издавал звук, подобный аплодисментам рулей и эльбинов, на него оборачивались с ноткой лёгкого беспокойства. Возможно, они чувствовали, что в этом звуке заложено нечто бóльшее, чем просто «хлопок». Но Тих не выглядел зловещим, так что от звука вздрагивали, но не пугались. Хлопок ладонями и низкий краткий раскат, схожий (для многих) со сломанным от удара молнии деревом, в исполнении рта. До этого дня Тих обозначал им один лишь триумф. Сейчас же, когда младший брат улетел с ответным посланием, наградив мужчину серьёзным взглядом, как будто бы отдав честь; ровно после того, как Тих взял письмо в руки, чтобы дочитать последние слова старика, — он вновь издал этот звук. Но без рук. Один лишь треск, как будто сломал себе кости. Старик даже после своей смерти умудрялся восхищать и ужасать своего ученика. Можно было бы сказать, что в этом весь он (что в жизни, что в посмертии)! Но Тих хотел сказать только одно: «Ккх». Звук, с которым некогда сильная птица разбивает своё тело о тёмную воду. Звук поражения и погибели. Если бы Тих был тучерезом, а его учитель-шаман мрачным буревестником в облаках, то письмо, а точнее последние в нём слова, стали б камнем, который сбивает, калечит, предвещает начало конца.

«…и в связи с ухудшением равновесия моего пребывания в этом мире, я поручаю тебе заботься о последнем моём ученике, твоём ныне названном брате. Вы быстро поладите, ведь он также хорош в нашем деле, как мы с тобой. Прояви терпение и не злись на невинного за чужие грехи.

P.S. Он — громозвон»

      Последнее слово означало, что письма Тиха до старика таки доходили. Дело в том, что местные обитатели давали окружающим их вещам и сущностям свои собственные названия. Так буревестников из-за щебета, схожего с пением, и стремления к верности лишь одному из всех прочих они обозвали сиренами, взяв основу для слова из «серенад». А громозвоны являли собой… — КХХ. …тучерезов.

***

На Большой Земле не существовало шаманов, но были схожие направления. Одно из них — некромантия — запрещённое колдовство, которому некоторые всё-таки обучали друг друга. Ритуал, при котором обычная тварь могла стать кем-то бóльшим, научиться менять телесную оболочку, сопровождался смертью главного действующего лица и последующего его воскрешения. На континенте это засчитывались за поднятие усопших и каралось изгнанием, ведь нельзя тревожить дух после смерти. Стоит признать, что количество погребений в связи с этим тут было нещадным! Стоило Тиху несколько раз отвести смертельную болезнь от того, кто уже одной ногой был за Гранью, и объяснить принцип своей работы, в него вцепились, как утопающий за соломинку, и затащили в крыло для учёных. Так из простого студента он стал ещё и преподавателем. На лекции к нему дружно ходили все те, кто в иной ситуации перегрыз бы друг другу глотки. Самые большие залы Учебного Города, выделяемые ему, приходилось дополнительно расширять при помощи колдовства, поскольку физических слотов стен уже не хватало. Устными объяснениями ограничивались те, кто стоял за принятием законов в своих поселениях, остальные же оставались на практику, а некоторые и вовсе дорывались до того, чтобы проводимая практика осуществлялась на них. К нынешнему дню по Училищю разгуливало чуть больше сотни метаморфов. Разделив своих практикантов для всеобщего удобства на группы, Тих последовательно погружал каждый класс в новую суть. Поначалу иметь дело не с одним, а сразу с несколькими изменышами было страшновато, да и чего греха тащить, сложновато, но по временем он наловчился не позволять душам своих подопечных вылетать за пределы стен Города, а рассеять семена душ обратно по местам было для него едва ли не самым простым из возможного. Чтобы ученики не баловались, забывая следить за порядком самостоятельно, он достаточно демонстративно перемешал духов с телами, особо ретивых засунув в одно на двоих тело, а ленивых располовинив, чтобы первые учились самоконтролю, в другие внимательности. Шутка ли? Пытаться ужиться двум разным сущностям в одном теле или же контролировать в одиночку два за раз? Подобный подход к образовательной методике иные коллеги шамана находили весьма диким, но пока другие считали его подходящим и вполне безобидным, претензий в свою сторону Тих не слушал, поступая так, как считал необходимым. Сейчас одна из таких практик шла в самом разгаре, когда со стороны облаков раздался свист, образующийся при рассекании воздуха на большой скорости. — Снаряд? — тут же вернулась треть состава в тела. Остальные чувствуя нарушение воздушного пространства и боясь оказаться сдутыми, тут же со всем возможным упорством принялись вдаваться в костюмы из плоти. Тих не поторапливал их, пусть группа сейчас и была самая младшая, а оттого не особо способная. — Это не пушка, — раздался ещё один голос. — Звук выше. — Кто вообще мог бы додуматься стрелять по Городу? — Гендавры, — уверенно ответил тот, кто до поступления жил на границе с этим народом. — Они атакуют всё, что видят. — Это не снаряд, — повторил тот, чей слух в группе был самым острым. — А что же? — Похоже на стрелу. Мужчина постарался взять себя в руки и перестать пушить перья. Он знал, от кого исходит такой свист. И ещё он знал, что, судя по звуку, названный гость приближался к Городу по нисходящей дуге. Вероятно, птенец разглядел в стенах пустые пространства, и решил, что здание полно дырок. Только вот он не знал или не учёл того, что пространства, которые гуманоидные расы оставляют в своих домах, называются «окна». И окна как правило бывают застеклены. — Это громозвон, — без восторга произнёс он, когда свист стал настолько режущим, что несколько эльбинов зажали себе ушки руками. Реакция детей после объявления правильног ответа, была закономерной для тех, кто никогда вживую не видел этих больших и весьма, в самом-то деле, опасных птиц. — Громозвон! Громозвон! Конечно же они тут же ринулись к окнам, распахивая рамы, чтобы лучше видеть, куда летит птица из страшных сказок на ночь, рассказываемых взрослыми. Тих увидел, что тёмная точка стремительно приближалась к его кабинету. «Шаман шамана издалека чует», — с неприязнью напомнил себе Тих. А тут их целое стадо. При такой большой и яркой мишени не понять, куда именно стоит направить крылья, было бы большой тупостью даже для того, кто освоился в шаманизме только вчера. — Вон он! Вон он! Точка наконец стала птицей. «И даже не подумал снизить скорость». Глупец, видно, надеялся пролететь башню насквозь, прежде чем окончательно затормозить, описав мёртвую петлю в воздухе, и пойти на посадку. До столкновения птицы с окном оставалось секунд пять. Ссссс! Четыре. — Ой, да он же летит прямо на нас! Три — Ложись! Две. Сссссшшш! Одна. «Да чтоб тебя», — с негодованием подумал Тих, щёлкая пальцами. Огромная птица пронеслась сквозь кабинет, вылетев в мгновенно распахнувшееся окно на другой стороне. Дети восторженно загалдели. Мужчина скрипнул зубами. Тучерез пошёл на снижение. Залетев в кабинет во второй раз, он взмахнул пару раз крыльями, отдавая всех ветром и сбивая с парт то, что ещё не успели слететь в первый раз. И уселся на большой стол в середине зала, на котором, слава небу, никого из практикантов уже не лежало. — ААА! Новый щелчок пальцами, и клюв птицы захлопнулся вместе с оконными рамами. — …кии? — Обернись. Благо, что способность подстраиваться под всё, что угодно, включала в себя навык понимать всё, что угодно: сказанное на ином наречии для шаманов было так же ясно, как день. — Братишка! — но на то, чтобы воспроизводить чужую речь самостоятельно, это, конечно же, не распространялось. — Как же я рад тебя видеть! Пока Тих с учениками умом понимали, что незнакомец говорит вполне связно, их ухо принимало на себя невероятный по силе удар, состоящий из птичьих криков. У тех, кто до сей поры не страдал глухотой, теперь в голове неприятно звенело. — Мы с тобою не братья, — Тих говорил по меркам птиц тихо, но достаточно громко для того, чтобы люди в аудитории его слышали. Своей манерой поведения он хотел показать незваному гостю, что ему следовало бы перестать голосить, будто он всё ещё птица, кликающая других с верха скалы. — Учитель говорил об обратном! — к сожалению, духи его молитвам не вняли. — Но если ты имеешь в виду, что теперь всё поменялось, то я согласен: выходит, ты теперь мне учитель! Рад быть у тебя первым! Тих посмотрел на него, весьма озадаченный сказанным. Во-первых, смена на посту Старшего шамана не говорила о том, что помимо обязанностей от предыдущего шамана к новому перейдут ещё и ученики. А во-вторых, этот назад никак не мог бы стать у него первым учеником. Или он был слеп и не видел всех тех детей, что постепенно сужали кольцо, подходя к нему ближе. Огромная птица, залетевшая к ним в кабинет и перенявшая облик учителя — что может быть интересней? Будь здесь кто покрупнее Тиха, гость скопировал б для начала его. Тучерезам всегда важно быть… больше противника. Либо ростом, либо количеством. И сейчас чужак, вероятно, чувствовал себя не в своей тарелке, так что был на готове и ещё раз заткнуть его силовым методом не получится. В идеале хотелось спеленать его, аки новорождённую ляльку рудей, да и выбросить в окошко. Разбиться не разобьётся, но надрываться на неприятности перестанет. А может и вовсе уберётся восвояси. Ах, мечты, мечты! Кстати о падениях… — Ты в детстве из гнезда головой вниз падал? — Возможно! — во-о-от, — В нашем клане частенько борются за место под солнцем! А что? — Дурной ты какой-то. — А по мне так обычный! — Голос убавь, крикун. — Здесь так шумно, что в ушах звенит! — Идиот? Идиот. Сам ведь и навёл здесь беспорядок. — А мне нужно знать, что ты точно меня услышишь! — Я прекрасно тебя слышу. А в ушах у тебя звенит с непривычки и из-за тебя самого. В рудских помещениях эхо — обычное дело. Звуковые волны ударяются от стен, облетая всю комнату. Чем меньше помещение, тем лучше слышно друг друга. Птицы ориентируются преимущественно на зрение, а не на слух, как гуманоидные расы. Будь у тебя хороший слух, ты бы оглох ещё на подлёте сюда. Так что сбавь громкость и привыкай говорить в половину силы. Своими криками ты можешь привлечь к нам ненужное внимание. И именно этот момент выбрали основатели Города, чтобы на всех порах влететь в зал, готовясь увидеть полный разгром и пол, усеянный трупами после удара зафиксированного меньше минуты назад охранными чарами странно вытянутого ядра, свист от приближения которого поднял на уши всю Академию. Этот же момент выбрал и новый «ученик», чтобы по птичьей привычке справить нужду под себя. Штаны у вторженца намокли. Дети вокруг захихикали. Тих позволил себе небольшую поблажку и спрятал лицо за руками. Ситуация стремительно выходила из-под контроля. Вот-вот готовые начаться разбирательства грозились обернуться для шамана сильнейшей из головных болей на ближайшее время. А он ведь даже толком не спал в эту ночь, проводя обряд за обрядом, как и следовало поступать шаману, получившему весть об окончательной смерти предшественника. Обращение к духам предков, поминание добрым словом учителя, принятие смены своего статуса, изменение структуры собственной души, ставшей теперь на ступень выше в рангах шаманизма, согласование новой должности со всеми, кто был на ней до него. Он танцевал и летал в своих покоях до самого рассвета, так и не сомкнув глаз и не успев полностью смириться с тем, что на него без предупреждения взвалили вдобавок ко всему прочему заботу о чужаке. Как вообще вышло, что тучерез оказался учеником в общине буревестников? Как получилось, что народ, на который охотились собратья этого дурачка, в настоящий момент с удивлением лицезревшего мокрые штаны (очевидно, ранее он не имел дел с одеждой), принял в свой круг вражьего сына? Почему не убили? Почему решили начать обучать таинству шаманизма? Или произошла чудовищная случайность: тучереза всё-таки сначала прибили, но потом его дух (сам, или с помощью старика) сумел отыскать обратный путь к плоти, и парень стал метаморфом не потому что так было суждено, а потому что так уж сложились обстоятельства? Столько вопросов… И ответы на них можно получить лишь от него. — Учитель, ваш брат описался. — Наверное он ещё совсем маленький и только выглядит взрослым. — Вообще-то я уже давно вошёл в брачный период! «Духи предков, где же я так согрешил?»